Вольфганг Хольбайн 
Сердце волка

Вольфганг Хольбайн
«Сердце волка»

Часть 1

– Нет, – сказал Висслер. – Он получит лишь то, о чем мы договорились, и ни пфеннига больше – так ему и скажите. И при этом спокойно добавьте, что ему лучше не перегибать палку. Я могу провернуть это дело и с кем‑нибудь другим.
Эти слова были обращены к высокому черноволосому мужчине, сидевшему с другой стороны стола. Он не отличался опрятностью: щеки и подбородок были покрыты трехдневной щетиной, а одет он был в камуфляжные штаны и порванный зеленый свитер из старых запасов НАТО. Уже от одного вида этого человека Мевес почувствовал сильный зуд. У партизана были самые грязные руки, какие Мевес когда‑либо видел, а внимательно присмотревшись к его одежде, можно было мысленно восстановить его меню за последние три месяца. Судя по исходившей от него вони, оно большей частью состояло из чеснока и к этому добавлялся устоявшийся запах мочи. Единственное, что было чистым у этого парня, – так это его оружие. У него на коленях лежал автомат Калашникова, изготовленный лет двадцать назад, но наверняка еще прекрасно функционирующий, а из‑за пояса брюк торчал пистолет. Когда он проводил своими обломанными ногтями по цевью автомата, раздавался неприятный скоблящий звук. В целом этот парень вызывал у Мевеса смешанное чувство отвращения и страха, в котором явно преобладало отвращение, по крайней мере в данный момент.
– Переводите! – потребовал Висслер от партизана.
Тот по‑прежнему сидел неподвижно и лишь пристально смотрел на него, будто впиваясь колючими глазами. В течение следующих двух‑трех секунд между этими двумя столь разными людьми происходила немая дуэль: кто кого переглядит. Наконец партизан с неохотой повернулся на стуле к одному из двоих мужчин, сидевших в тени в дальней части помещения, и изложил ему сказанное Висслером на русском языке.
По крайней мере, Мевес надеялся, что это было именно так. Он совершенно не понимал, что сейчас говорит этот человек, потому что был силен в русском не больше Висслера. Оплошность, о которой он уже успел пожалеть: им следовало бы позаботиться о том, чтобы у них был русскоговорящий проводник. Теперь им приходилось вверять этому человеку свои жизни. Мевес понимал: это был не единственный просчет в их плане, так как их умопомрачительная затея постепенно становилась одной большой ошибкой.
Сделав два шага, он подошел вплотную к Висслеру и заговорил с ним, понизив голос до шепота в надежде, что человек на другом конце стола ничего не расслышит.
– Почему вы не даете им эти чертовы деньги? – спросил он. – Это же меньше пятидесяти марок!
Реакция Висслера была совершенно неожиданной: австриец резко повернулся на каблуках, поднял руки, как будто хотел схватить Мевеса за шиворот и хорошенько встряхнуть, и прикрикнул на него:
– Да не встревайте вы! Я знаю, что делаю!
– Но…
– Пожалуйста!
Гнев Висслера потух так же быстро, как и вспыхнул, но при этом в его глазах появилось какое‑то другое, новое выражение, еще больше испугавшее Мевеса. Висслер стал говорить уже более спокойным голосом, однако это напускное спокойствие заставило Мевеса отступить на шаг назад.
– Я и сам знаю, что правильно, а что нет. Прошу вас не вмешиваться. Договорились? Почему бы вам не сходить куда‑нибудь? Выпейте кофе или успокойте свою супругу. Я тут сам все улажу.
На какой‑то миг Мевеса охватил еле сдерживаемый гнев. Что, собственно, возомнил о себе этот парень, если пытается выставить его из комнаты, как глупенького мальчугана? Но, еще раз взглянув в глаза Висслеру, он снова увидел в них странный предостерегающий блеск. Момент был явно неподходящим для того, чтобы выяснять отношения.
– Ну как знаете! – пробормотал он.
Еще один раунд, выигранный Висслером. Отвернувшись, Мевес в течение нескольких секунд нервно теребил свою одежду, тем самым невольно демонстрируя всем присутствующим, насколько шатко его положение здесь. Затем он чрезмерно быстрыми шагами вышел из комнаты.
Ребекка спала. Она свернулась калачиком перед камином на одной из двух неудобных кроватей, укрывшись такой большой кипой всевозможных покрывал, что Мевес не сразу ее и разглядел в этой серо‑коричневой массе. Взглянув на нее, он тут же вспомнил еще об одной из бесчисленных забот, отягощавших его в последнее время: Ребекка была больна. Ее чрезмерная гордость не позволяла ей признать это, а Мевес слишком хорошо знал Ребекку, чтобы решиться ей об этом сказать. Они оба понимали, что ее состояние серьезно. Уже вторые сутки она очень много спала и испытывала все меньше желания о чем‑либо разговаривать. Ребекке почти все время хотелось пить, и совсем не нужно было класть ей ладонь на лоб, чтобы понять, что у нее жар. Мевес и сам чувствовал себя ненамного лучше. Его голова казалась ему воздушным шариком, наполненным горячим воздухом, а во рту он ощущал неприятный привкус, от которого никак не удавалось избавиться. Они оба были больны. Уж лучше бы они вообще сюда не приезжали!
Дверь позади него громко захлопнулась, и этот звук разбудил Ребекку. Пока она сонно выкарабкивалась из груды набитых соломой подушек, шерстяных одеял и наброшенной сверху верхней одежды, Мевес подошел к камину и опустился перед ним на корточки. Его суставы хрустнули, как будто ему было не сорок два, а целых девяносто два года. Однако он последнее время и в самом деле чувствовал себя дряхлым стариком.
В обычной обстановке его внешность производила скорее обратное впечатление. Хотя он уже перешагнул сорокалетний рубеж, даже отъявленный скептик вряд ли дал бы ему больше тридцати пяти лет. При помощи различных видов спорта ему удавалось поддерживать хорошую физическую форму, при этом он старался не перенапрягаться. Кроме того, большинство друзей и знакомых были моложе его лет на десять, а потому иногда ему даже казалось, что лежащее в его кармане удостоверение личности – поддельное. Он был мускулистым (но совсем не похожим на тех качков, которые улыбаются с киноафиш и блестящих обложек журналов), с подстриженными под «ежик» волосами. Мевес принадлежал к той категории людей, у которых всегда бывает много приятелей: он пил умеренно, но от души и рассказывал всем, кому было не лень его слушать, что позволяет себе лишь десять сигарет в день (в действительности их было скорее тридцать). Профессия фотожурналиста давала ему возможность разъезжать по различным странам, чего он не мог себе позволить ввиду своего скромного финансового положения.
Однако в данный момент он излучал не больше жизнерадостности, чем омар, лежащий в морозильнике. Когда Мевес потянулся к покореженному кофейнику, висевшему на проволоке над пылающим огнем, его руки сильно дрожали. Он, конечно, тут же обжегся о горячий металл. Тем не менее он не издал ни звука и, поспешно донеся кофейник до стола, лишь засунул обожженные кончики пальцев в рот. Черт бы побрал эту романтику Дикого Запада!
– Сколько времени… я спала? – спросила, запинаясь, Ребекка.
В ее голосе чувствовалась изможденность.
– Недолго, – ответил Штефан.
Он вытащил пальцы изо рта, подошел к шкафу и предложил:
– Кофе?
– Последний раз я пила кофе, пожалуй, неделю назад, – сказала Ребекка. Штефану было слышно, как она снова зашевелилась под кипой покрывал. Наконец она села на кровати. – Но если ты имеешь в виду ту мерзкую светло‑коричневую бурду, которую здесь называют «кофе», то… Впрочем, почему бы и нет?
Он достал из шкафа две жестяные кружки, которые были такими же старыми и покореженными, как и кофейник, поставил их на стол и наполнил до краев. Кофе хотя и не был таким мерзким, как сказала Бекки, но пить его все‑таки было противно. Штефан даже не стал утруждать себя поисками сахара и молока: их тут не было. Еще неделю назад он наотрез отказался бы пить кофе без молока. Теперь же он сделал большой глоток, перед тем как взял обе кружки и пошел с ними к Бекки. Удивительно, как быстро улетучивается в человеке привередливость, когда этого требуют обстоятельства.
– Вот, держи! – сказал он. – Кофе хоть и противный, но, по крайней мере, горячий.
Ребекка спустила ноги с кровати, потянулась к кружке и прижала обе ладошки к горячему металлу. Легкая, еле заметная дрожь охватила все ее тело. Эта дрожь передалась кружке с кофе, и на поверхности черной жидкости появилась рябь.
– А где Висслер? – поинтересовалась она, отхлебнув кофе и поморщившись.
– Тут, рядом, – ответил Штефан и присел на край кровати, но старался держаться от Ребекки как можно дальше. – Он как раз торгуется, словно марокканский базарный зазывала, по поводу астрономической суммы в пятьдесят марок. И он однозначно дал мне понять, у кого тут есть право голоса. Вот ведь придурок!
Ребекка искоса посмотрела на Штефана:
– Он, видимо, знает, что делает.
– Да уж! – буркнул Штефан. – Именно так он мне и сказал. Остается только надеяться, что он прав. А если нет…
– А если нет? – переспросила Ребекка, но Штефан ответил не сразу: в голосе Ребекки он почувствовал легкую тревогу.
Он пожал плечами и, чтобы выиграть пару секунд на обдумывание ответа, отхлебнул из своей кружки. Ребекка все‑таки была права: кофе здесь и в самом деле мерзкий.
– Тогда у нас может возникнуть проблема, – наконец сказал он.
– Какая проблема?
– Ну, например, от всей этой затеи, возможно, придется отказаться, поставив на ней резолюцию: «Полный провал».
– Ах да! – пробормотала Ребекка. – Я забыла: мой муж – пессимист.
– Твой муж – реалист, – поправил ее Штефан.
Он отважно влил себе в рот остатки кофе и поднялся, чтобы поставить чашку на стол. Он вполне мог это сделать, не вставая с кровати, а лишь наклонившись вперед, однако у него вдруг появилось ощущение, что ему сейчас необходимо  пройтись по комнате. Проблема, которую он на самом деле имел в виду, заключалась в другом.
– Мы находимся здесь уже почти две недели, но не продвинулись вперед ни на шаг. Висслер – придурок, который ничего не делает и лишь пускает пыль в глаза, а у нас тем временем мало‑помалу заканчиваются деньги. Собранного нами до сего момента материала хватит лишь на то, чтобы заполнить почтовую открытку с романтическими видами Боснии и Герцеговины. Снаружи шатается с полдюжины головорезов, по сравнению с которыми Али‑Баба и сорок разбойников выглядели бы как ежегодное собрание английских дворецких. И после всего этого ты считаешь, что я пессимист?
Ребекка слегка улыбнулась.
– Готова поспорить, что ты не сумеешь повторить то, что только что сказал.
Штефан остался серьезным.
– А ты хоть знаешь, во сколько нам на сегодняшний день обошлась эта затея?
– Знаю, вплоть до последнего пфеннига, – ответила Ребекка.
– Тогда, надеюсь, ты отдаешь себе отчет в том, что мы станем нищими, если у нас здесь ничего не выгорит. Мы будем полными банкротами. Чтобы оплатить наше путешествие и прочие расходы, мне пришлось довести перерасход средств на нашем счету до максимально допустимого лимита. О том, что с момента нашего отъезда все поступления на счет тут же списываются, я не хочу даже и говорить. Если мы вернемся назад без сенсационного материала, нас ожидает не просто какая‑то там  проблема.
– Ну теперь ты вообще видишь все уж слишком в мрачных тонах, – сказала Ребекка. – В случае особой нужды ты всегда сможешь получить должность в фирме моего брата.
Штефан едва сумел удержаться от резкой реплики, уже вертевшейся у него на языке. Еле заметные искорки в воспаленных глазах Ребекки подсказали ему, что она для того это и произнесла, чтобы позлить его. Он давно сбился со счету, сколько у них уже было поводов поскандалить из‑за этого.
– Я говорю серьезно, – сказал Штефан. – Давай не будем обманывать сами себя, Бекки. Это была совершенно нелепая идея, причем с самого начала.
– Насколько я помню, это была твоя  нелепая идея.
Штефан почему‑то даже пожалел о том, что эти слова прозвучали словно констатация факта – без малейшего упрека.
– Эта идея тогда выглядела не такой уж и плохой, – заметил он. – Дело тут, видимо, в большой разнице между теорией и практикой.
Ребекка лишь пожала плечами. Штефан уже не раз пытался осторожно направить разговор в данное русло, но она неизменно уходила от этой темы, и он осознавал, что его попытки бессмысленны. Они с Бекки знали друг друга около двадцати лет, и за все это время ему еще ни разу не удавалось в чем‑либо переубедить ее, если только она сама этого не хотела, как не удавалось ему и заставить ее отказаться от того, что ей время от времени взбредало в голову.
Это путешествие было наглядным тому примером: первоначально это действительно была его идея, но Ребекка очень быстро прониклась ею и при практической ее реализации проявила как раз ту умопомрачительную энергию, которая так восхитила Штефана в этой женщине двадцать лет назад. Возможно, именно его восхищение энергичностью Ребекки послужило причиной их женитьбы – вопреки здравому смыслу и всем внешним признакам их несовместимости. Надо сказать, что уже не первый раз из‑за этой кипучей энергии они оказывались в затруднительном положении. Однако сейчас впервые был именно тот случай, когда положение становилось крайне затруднительным. Перечень проблем, которые Штефан только что перечислил, был отнюдь не полным. Он благоразумно не стал говорить Бекки о том, что уже не считал само собой разумеющейся возможность выбраться из этого закоулка мира живыми и невредимыми.
Штефан начал нервно ходить взад‑вперед по комнате, стараясь согреться, так как холод, несмотря на потрескивающий в камине огонь, становился все ощутимее. Помещение, в котором они находились, было не особенно большим. Судя по интерьеру и способу постройки, такие дома возводили в прошлом, а то и в позапрошлом столетии. Собственно, это была примитивная бревенчатая изба с низким потолком и малюсенькими окнами. Стены были возведены из грубо обтесанных бревен, щели между которыми заполняла глина или же, чего доброго, какой‑нибудь еще менее привлекательный уплотнительный материал. Здесь находилось лишь несколько предметов мебели, которые, за исключением двух ржавых походных кроватей, были изготовлены из плохо обработанных досок. Этот дом мог бы послужить хорошей декорацией для фильма о Диком Западе. Впрочем, его, возможно, именно для этой цели и построили. Хотя Штефан почти не застал те времена, однако он знал, что раньше в этой местности снимали очень много приключенческих фильмов и вестернов. Но это было еще до того, как люди в этих краях совсем потеряли рассудок и кучка авантюристов стала по‑настоящему играть в войну.
Дверь распахнулась, и вошел Висслер, а с ним в комнату ворвались резкий запах чеснока и голоса перекрикивающих друг друга людей. Эти люди, казалось, о чем‑то спорили. Впрочем, Штефан не был в этом уверен: для тех, кто не понимал по‑русски, все, что говорили на этом языке, было похоже на спор. Висслер закрыл дверь, и голоса стихли прежде, чем Штефан смог как следует прислушаться.
– Ну? – Ребекка смотрела на него вопросительно. – Все в порядке?
Висслер кивнул. Он подошел к столу, взял кружку Штефана, наполовину наполнил ее кофе и осушил одним глотком. Лишь после этого он ответил:
– Да. Они отвезут нас туда.
– Когда? – спросил Штефан.
Казалось, он должен был обрадоваться этой новости, однако Штефан, наоборот, сильно удивился: он был абсолютно уверен, что Висслер придет с плохими вестями.
– Сейчас, – ответил Висслер, но тут же взмахом руки удержал Ребекку, пытавшуюся подняться. – Не торопитесь. Они будут искать для нас машину, а еще им нужно сделать кое‑какие приготовления. Все это займет где‑то полчаса. – Он еле заметно улыбнулся. – «Сейчас» в этой стране вовсе не означает «прямо сейчас».
– Штефан сказал, что есть какие‑то проблемы. – Ребекка казалась встревоженной.
– Они не стоят того, чтобы о них говорить, – успокоил ее Висслер, небрежно махнув рукой. – В конце концов, я для того здесь и нахожусь, чтобы их уладить. Послушайте, Штефан, мне… мне жаль, что я на вас накричал. Мне просто пришлось так поступить. Вы ведь не знаете здешних людей.
– Да ладно, – сказал Штефан, хотя по тону его голоса чувствовалось, что думает он по‑другому.
В глазах Висслера блеснуло почти враждебное выражение, и его голос вдруг стал чуть более резким.
– Нет, не «да ладно»! – Он был возмущен. – Вы, похоже, воспринимаете все происходящее как своего рода игру, однако это отнюдь не игра. Вы не знаете этих людей. Возможно, вы много о них читали, но это абсолютно ничего не значит. Вы можете допустить здесь кучу всевозможных ошибок, но одну конкретную ошибку допускать ни в коем случае нельзя – нельзя показывать свою слабость.
– Я это понял. – Голос Штефана звучал совершенно спокойно, но внутренне он буквально кипел от гнева. – Мне нужно напоминать вам, господин Висслер, кто вам платит?
– Нет, – ответил Висслер. Слова Штефана, похоже, не произвели на него особого впечатления. – Но может, мне нужно напомнить вам, за что вы мне платите: вы наняли меня, чтобы я привез вас и вашу супругу в эту страну и затем вывез отсюда живыми и невредимыми. Однако я не смогу этого сделать, если вы не будете соблюдать очень простых правил.
– Например, никогда не спорить с вами?
– Да, когда мы не одни, – подтвердил Висслер. – При этом абсолютно неважно, кто из нас прав. Если эти люди заметят, что у нас нет единодушия, – нам крышка. Вам, похоже, до конца еще неясно, с кем мы тут имеем дело.
– Да и вы тоже не давайте волю своей фантазии, – вмешалась Ребекка. – Мы здесь не в джунглях, а эти люди – не людоеды.
– Нет, не людоеды. Но они – убийцы, воры, грабители и прочие преступники. Они называют себя партизанами, но в действительности они – не более чем шайка бандитов. Единственное, что их интересует, – деньги. И единственное, что они уважают, – сила. Когда мы выйдем отсюда и сядем в джип, то – черт побери! – не делайте и не говорите ничего, на что не получили предварительно моего согласия.
– Вы что, рехнулись? – возмущенно воскликнул Штефан.
– Вовсе нет. Но вы уж слишком наивны, мой дорогой мальчик, – сказал Висслер. Он, судя по его внешнему виду, был лет на пять моложе Штефана, тем не менее в данной ситуации его слова вовсе не казались забавными. – Вы до сих пор так ничего и не поняли? Вы со своей смазливой женушкой, похоже, по‑прежнему думаете, что всего лишь проводите здесь затянувшийся уик‑энд, своего рода отпуск с приключениями. Но это отнюдь не так. Там, снаружи, – настоящие убийцы. Для них человеческая жизнь не стоит ни гроша!
– Почему же вы вообще сюда приехали, если здесь действительно так опасно? – спросил Штефан.
– Потому что вы мне за это заплатили, – ответил Висслер.
– Не так уж много, чтобы рисковать из‑за этого своей жизнью, – возразил Штефан.
От подобного разговора ему все больше становилось не по себе. Он чувствовал, что Висслер припер его к стенке, и это ощущение ошеломляло его. Он и раньше знал, что рано или поздно произойдет подобный спор, но был уверен, что выйдет из него победителем. В конце концов, Висслер был обычным проходимцем, похожим на дешевую имитацию Индианы Джонса, и, как правило, вел себя так, что нужно было еще как следует подумать, прежде чем решиться пригласить его перекусить даже в «Макдоналдс». У него не было никаких шансов выиграть спор с таким человеком, как Штефан Мевес, даже если в качестве аргументов в ход пошли бы удары кулаками и ногами. По крайней мере, Штефан так думал раньше. Теперь же он казался самому себе боксером, который вышел на ринг сразиться с более легким – фунтов на сорок – противником и уже в первые несколько секунд поединка получил столько ударов, что у него все поплыло перед глазами. Ему оставалось лишь надеяться на то, что он проиграет по очкам, а не рухнет от нокаута на ринг.
– Ни с кем из нас ничего не случится, если мы будем придерживаться нескольких простых правил, – сказал Висслер. – Я дал им только то, о чем мы договорились, и не пфеннига больше.
– А почему вы уверены, что они нас, несмотря на это, не пришьют? – поинтересовалась Ребекка. Ее голос был немного встревоженным, но отнюдь не испуганным. – Если эти люди действительно так опасны, как вы утверждаете, что мешает им прикончить нас и затем забрать у нас то, что им захочется?
– Они хоть и негодяи, но отнюдь не дураки, – ответил Висслер. – Люди в принципе  не могут долго и успешно заниматься тем или иным бизнесом, если вдруг выяснится, что они склонны отправлять на тот свет своих деловых партнеров. И я знаю правила, по которым они живут. Там, снаружи, – настоящие  дикари, госпожа Мевес, хотя вы в это и не верите. Они уважают силу и презирают слабость; они не моргнув глазом убьют вас за одну сигарету, но, если вам хоть раз удастся вызвать у них уважение, вы сможете спать безмятежным сном, даже если у вас в сумке будет пакет с бриллиантами.
Штефан мысленно спросил себя, из какого дешевого романа Висслер позаимствовал эту тираду, однако вслух он не произнес ни слова. Схватка с Висслером была им уже проиграна, и попытка возобновить ее в лучшем случае позволила бы ему отыграть лишь пару очков. Кроме того, он боялся, что все‑таки вынужден будет признать правоту Висслера.
– А теперь оденьтесь как следует, – произнес Висслер. – Наденьте самые теплые вещи, какие у вас есть. Путь будет довольно долгим, и, похоже, опять пойдет снег.
Штефан и в этот раз ничего не ответил. Они и так уже были одеты во все самое теплое из тех вещей, которые привезли с собой: сине‑оранжевые полосатые лыжные костюмы для семейной пары, которые они купили, собираясь в свой первый – и последний – совместный зимний отпуск лет пять назад, зимние сапожки и перчатки, гармонирующие по цвету с костюмами. Когда они две недели назад упаковывали свои чемоданы, Ребекка не смогла удержаться от язвительной реплики, однако он настоял на том, чтобы взять с собой эту громоздкую одежду. Теперь же они были весьма рады, что все‑таки взяли ее с собой: без этих костюмов с теплой подкладкой они, наверное, еще несколько дней назад замерзли бы во сне. Термин «центральное отопление», по‑видимому, еще не вошел в лексикон жителей этой местности, зато в нем было множество слов, характеризующих понятие «зима».
Штефан подошел к стоявшему у окна большому сундуку, в котором хранились их вещи, открыл крышку и достал сумку со своей фотоаппаратурой и магнитофоном Ребекки. Когда он открыл магнитофон, чтобы на всякий случай поменять батарейки на новые, Висслер сказал ему:
– Зря стараетесь!
Штефан уставился на Висслера.
– Что?
– Я про магнитофон. Вам нельзя брать его с собой. Да и фотоаппарат тоже.
– Что это значит? – Штефан был удивлен.
– Это значит: нельзя фотографировать, – ответил Висслер. – И записывать на магнитофон тоже нельзя. Таковы условия.
– Чьи условия? – раздраженно спросил Штефан.
Казалось, что ему не хотелось верить тому, что он сейчас услышал.
– Баркова, – пояснил Висслер. – Вы сможете с ним поговорить – но без всей этой аппаратуры.
– Вы что, спятили? – сдавленно спросил Штефан. – Или, может, вы забыли, что мы здесь как раз для того, чтобы сделать снимки и записать материалы для репортажа. Я – фотограф, а моя жена – журналист.
– Весьма сожалею, – сказал Висслер таким тоном, что его слова можно было принять за плоскую шутку. – Именно такие условия поставил Барков. Вы можете взять у него интервью. Однако без фотографирования и без записи на магнитофон. Если вас это не устраивает, то нам остается разве что убраться восвояси.
– Вы сами не понимаете, что говорите! – вспылил Штефан. – С таким же успехом мы можем вернуться домой вообще без материалов. Интервью с майором Барковым? Замечательно! Но если у нас не будет какого‑либо подтверждения, то это будет равносильно материалу, высосанному из пальца! Нам никто не поверит!
– Это – ваша проблема, – невозмутимо ответил Висслер и пожал плечами. – Я не выдумывал этих условий. Я просто сообщил вам о них.
– Немного поздновато, не так ли? – съязвила Бекки.
Она вздохнула, удрученно покачала головой и, покрепче натянув одеяло на плечи, поднялась на ноги. Висслер, снова пожав плечами, промолчал.
– Даже и не подумаю! – Штефан разозлился. – Мы не для того проделали весь этот путь, чтобы…
– Смирись, – Ребекка успокаивающе положила ладонь ему на предплечье. – По крайней мере, мы сможем с ним поговорить. Все же лучше, чем вообще ничего.
Штефан в полной растерянности уставился на жену. В течение нескольких секунд внутри него шла борьба между гневом, растерянностью и… еще каким‑то чувством, которому он не мог найти точного названия, хотя оно, пожалуй, было еще хуже, чем предыдущие два, вместе взятые. И тут он увидел затаенные искорки в глазах Ребекки – это был почти неуловимый предупреждающий взгляд, который Висслер не смог бы заметить, даже если бы посмотрел сейчас Ребекке прямо в глаза. Однако для Штефана смысл этого взгляда был так же понятен, как если бы Ребекка заявила об этом громким голосом.
– Хорошо, что по крайней один из вас – благоразумный человек, – сказал Висслер. – Кстати, если вас это заинтересует, я вполне готов изложить на бумаге все, что увижу или услышу… за умеренное вознаграждение, само собой разумеется.
– Само собой разумеется! – произнес Штефан самым враждебным тоном, на какой только был в этот момент способен.
Висслер пожал плечами.
– Нужно понимать ситуацию. Вы ведь сами сказали, что платите мне не так уж много. 
Штефан впился в Висслера взглядом, но продолжать перебранку у него не было никакого желания. Поэтому он – гневным и излишне сильным движением – запихнул свою фотоаппаратуру и магнитофон Ребекки обратно в сундук и захлопнул крышку.
– Мы еще поговорим об этом, – пробурчал он.
Висслер промолчал.
Штефан сунул ноги в сапоги, вытащил из кармана куртки перчатки и уже начал было натягивать их на руки, но передумал, снял перчатки и подошел к Ребекке, чтобы помочь ей. Ее движения были точными и целенаправленными, однако достаточно медленными для того, чтобы Штефан смог понять, скольких усилий они требуют от Ребекки.
– С тобой все в порядке? – спросил он. – Может, будет лучше, если ты…
– Останусь здесь? – перебила его Ребекка. Она решительно покачала головой. – Только через мой труп.
Штефан не оценил шутки.
– Это может стать реальностью намного быстрее, чем ты предполагаешь, – сказал он. – Ты больна, а впереди у нас долгий утомительный путь.
– У меня лишь небольшой жар, – ответила Ребекка, пожимая плечами. – Я переносила и не такое.
Лицо Штефана было озабоченным. У Бекки был не просто «небольшой жар». Ее глаза были мутными, и от нее дурно пахло – по всей видимости, не только из‑за болезни, но и оттого, что она уже трое суток не снимала с себя одежду. Ее волосы утратили свой естественный блеск и были похожи на почерневшую солому, а руки слегка дрожали. Когда Штефан их коснулся, то с ужасом почувствовал, какой горячей и сухой была кожа Ребекки.
– У тебя сильный  жар, – произнес он серьезно, – а не «небольшой». Это может быть воспалением легких.
– На этот случай люди придумали пенициллин, – сказала Ребекка. – Успокойся. Вот закончим здесь свои дела, и тогда уже можешь тащить меня к каким угодно врачам. Упираться не буду. Но сначала я все‑таки возьму это интервью!
Висслер прокашлялся. Этот разговор становился для него неприятным.
– Я… подожду снаружи, – проговорил он, запинаясь. – А вы поторопитесь, хорошо?
Они дождались, когда он выйдет из комнаты. Затем Ребекка подошла к сундуку, подняла его крышку и несколько секунд что‑то лихорадочно искала.
– Что ты задумала? – поинтересовался Штефан.
Ребекка выпрямилась и с торжествующим видом помахала маленькой коробочкой серебристого цвета размером чуть больше зажигалки – это было звукозаписывающее устройство, представляющее собой электронный эквивалент кассетного магнитофона. Оно позволяло сделать запись длительностью где‑то в полчаса и было снабжено сверхчувствительным микрофоном – таким чувствительным, что, если положить его, например, в закрытый карман куртки лыжного костюма, оно сможет записать каждое слово, которое прозвучит в радиусе десяти метров. Бекки купила его во время своей поездки в Англию два года назад. Она случайно натолкнулась на это устройство в одной из тех несусветных лавочек, которые встречаются только в Лондоне и в которых можно приобрести всякую всячину, начиная с полного комплекта шпионского снаряжения и заканчивая кофейными чашечками, которые при каждом глотке издают мелодию часов на башне Биг‑Бен, – в общем, все, кроме действительно полезных вещей. Как Штефану было известно, Ребекка еще ни разу не пользовалась этим устройством.
– Ты уверена? – спросил он.
– Оно работает, – ответила Ребекка. – Я проверила его еще разок перед нашим отъездом. Оно работает. И батарейки у него новые.
– Я не об этом, – произнес Штефан и показал движением головы в сторону двери. – Тебе не кажется, что Висслер, возможно, прав? Эти люди – действительно  опасны. Если Барков заметит, что ты записываешь разговор…
– Не заметит, – заверила Штефана Ребекка. – Я спрячу его в такое место, где они наверняка не станут проверять.
Штефан неохотно сдался. Впрочем, противилось в нем лишь его благоразумие.  Хотя замысел Бекки был рискованным, легкомысленным и безрассудным, Штефан прекрасно понимал ее. Он на ее месте поступил бы точно так же. У него ведь тоже незадолго до этого мелькнула мысль тайно взять с собой фотоаппарат – свой маленький Pocket, который можно было бы положить в карман куртки, – и попытаться сделать несколько снимков без вспышки, рискуя, правда, в результате вытащить из ванночки с проявителем полностью черную пленку.
А еще рискуя быть застреленным. Он не знал, насколько обоснованным был рассказ Висслера о партизанах, но, если хотя бы половина из того, что Штефан слышал о Баркове, соответствовала действительности, этому человеку и впрямь было глубоко наплевать на жизни других людей. «Как ни крути, – подумал Штефан, – определенно можно сказать лишь одно: нам явно не следовало сюда приезжать».
Однако понимание этого пришло слишком поздно.

Хотя Висслер их и поторапливал, отъезд задержался почти на час. Когда они уселись в автомобиль и выехали в восточном направлении, уже начало темнеть, и вместе со сгущавшимися над горами сумерками нарастало странное, почти мистическое ощущение.
Первым, что бросилось в глаза Штефану по приезде в эту страну, были как раз эти удивительные сумерки, каких он не видел ни в какой другой части мира. Казалось, что здесь темнело в два этапа: сначала все цвета вокруг начинали блекнуть, пока окружающий мир не превращался в своего рода черно‑белую фотографию с резкими тенями и четко очерченными контурами, хотя при этом темнее в действительности не становилось, и лишь затем – через неопределимый, но, как казалось Штефану, довольно долгий промежуток времени – начинало действительно  темнеть. За последние дни Штефан отснял по меньшей мере полдюжины пленок, стараясь запечатлеть это магическое явление, однако в глубине души он сомневался, что у него что‑то получится. Иногда бывает так, что фотоаппарат фиксирует то, что незаметно человеческому глазу, а потому некоторые изображения человек может увидеть лишь на фотографии, но отнюдь не в реальной жизни. Здесь же все было как раз наоборот. Существуют вещи, качественно сфотографировать которые не представляется возможным, и явления, фиксируемые с помощью фотоаппарата только в искаженном виде.
Сумерки в этой стране были, безусловно, одним из таких явлений. Возможно, таинственное волшебство, которое Штефан чувствовал в здешних сумерках, в действительности было лишь особенностью его восприятия. Штефан попытался обратить на это природное явление внимание Бекки, но, получив в ответ лишь недоуменный взгляд, больше не возвращался к данной теме, чтобы не заработать в придачу к этому взгляду еще и пару язвительных реплик. Хотя они и неплохо уживались друг с другом, им никогда не удавалось достичь взаимопонимания. В их дуэте он, безусловно, был романтиком, а она – прагматиком. В своей профессиональной деятельности они прекрасно дополняли друг друга; в личной жизни их взаимоотношения были, мягко говоря, чуть хуже.
Оба джипа направились к подножию холма, откуда начинался лес. Штефан повернулся на сиденье, чтобы еще раз бросить взгляд на дом, прежде чем тот исчезнет из поля зрения. В сгущавшихся сумерках его уже еле было видно. Он теперь представлял собой одну из многих теней, которая выделялась на фоне холма лишь благодаря своей правильной геометрической форме. Штефан не очень‑то радовался этому расставанию. И дело было вовсе не в том, что последние три дня эта небольшая изба была их домом. Они оставили там практически весь свой багаж. Стоимость только его фотоаппаратуры превышала цену легкового автомобиля среднего класса, не говоря уже о потенциальной  цене их записей, оставшихся лежать в сундуке вместе с фотоаппаратурой. Ему вдруг вспомнились слова Висслера о местных людях. Фраза «шайка бандитов» кажется романтичной и захватывающей лишь тогда, когда человек слышит ее по телевизору, сидя в уютном кресле и щелкая орешки. А в джипе без обогрева, едущем бог знает куда на ночь глядя, когда температура воздуха снизилась до нуля, эта фраза звучала уже не так забавно.
– Я перекрыла газ, – сказала Ребекка. Она заметила взгляд Штефана, и, по‑видимому, этот взгляд был более озабоченным, чем полагал сам Штефан. – И утюг я выдернула из розетки. Не переживай.
– Я переживаю за наш багаж, – ответил Штефан, причем так тихо, чтобы слышала только Бекки: они были в джипе не одни.
– У тебя уж слишком мрачный вид, – произнесла Ребекка. – Кстати, когда мы вернемся с этим интервью, я тебе, если захочешь, куплю два новых комплекта фотоаппаратуры.
Штефан улыбнулся. Послушать Бекки – так можно подумать, что материал уже лежит у нее в кармане вместе с чеком на сумму, выраженную семизначным числом, за которую она продала свой репортаж с аукциона. Быть может, они и впрямь уже в двух шагах от такой удачи, хотя цена за репортаж, конечно, может оказаться не такой уж и громадной. Однако этот репортаж действительно  был бы для них большой удачей. Сенсационные материалы, как по нынешним временам, можно продать за вполне приличные деньги. Если, конечно, они еще достаточно долго будут живы, чтобы найти подходящего покупателя.
– Никто не тронет ваши вещи, – неожиданно сказал Висслер.
Штефан поначалу даже не знал, как ему следует отреагировать – удивиться или же разгневаться. Несмотря на холод, у обоих джипов был снят верх, а потому шум моторов должен был поглотить его слова, сказанные Ребекке, тем более что он произнес их очень тихо. Тем не менее Висслер все‑таки услышал их, и это означало, что он совершенно беззастенчиво подслушивал.
– Вы уверены? – мрачно спросил Штефан.
– На сто процентов. – Висслер, сидевший рядом с водителем, обернулся и посмотрел сначала на Ребекку, а затем на Штефана. – До тех пор пока все идет так, как запланировано, никто не тронет ваши вещи. А если нет… – Он пожал плечами. – Тогда, думаю, вам уже будет не до какой‑то там пары фотоаппаратов.
Штефан бросил быстрый настороженный взгляд на человека, сидевшего за рулем, однако Висслер лишь покачал головой.
– Не бойтесь. Он не понимает, о чем мы говорили, – ни единого слова.
– Вы уверены?
– Да. А если даже… то это не играет никакой роли. Все равно они нас презирают.
– А я думала, они нас уважают, – заметила Ребекка.
– Одно не исключает другое, – заявил Висслер.
Он отвернулся и – с некоторым трудом – прикурил сигарету. Он явно не хотел больше разговаривать. «Быть может, это и к лучшему», – подумал Штефан. Слова Висслера казались вполне уместными, хотя Штефан и был уверен, что Висслер позаимствовал их из приключенческих романов и фильмов. Не очень‑то утешительная мысль, если учесть, что этому человеку они доверили свои жизни.
Они ехали по узкой лесной дороге. Было уже так темно, что окружающее пространство казалось бесконечным черным тоннелем. Штефану очень хотелось взглянуть на часы, но для этого ему понадобилось бы стащить с руки перчатку. «Слишком много возни», – подумал он. Да и… зачем? Он мог мысленно прикинуть, какое расстояние они уже проехали, однако абсолютно не ориентировался, в каком именно направлении они двигались. Даже если бы они находились не в лесу, он все равно не смог бы сориентироваться. Небо уже целую неделю было покрыто плотной пеленой туч, из которых непрерывно шел дождь, а временами и снег. Кроме того, Штефан весьма сомневался, что дороги, по которым они колесили последние дни, можно было найти на какой‑либо карте.
Он заметил, что они ехали чуть более четверти часа, прежде чем лес начал расступаться. Деревья росли все дальше от дороги, и вскоре перед ними оказался каменистый, почти лишенный растительности холм. Оба джипа с трудом взбирались по склону холма, где, собственно, не было настоящей дороги. Штефану показалось, что они двигались по руслу высохшего ручья, а с середины подъема они уже ехали по горизонтальной поверхности, и автомобили, раскачиваясь и рыча, продвигались вперед среди множества камней, высохших кустов и валяющихся повсюду веток.
– Куда они нас везут? – спросила Ребекка. – На обратную сторону Луны?
Висслер рассмеялся.
– Я знаю, что эта местность кажется не очень приветливой. Но Барков настоял на том, чтобы мы поехали именно этой дорогой.
– Какой еще дорогой? – пробурчал Штефан. – Не вижу никакой дороги!
Автомобили мало‑помалу приближались к вершине холма. Водитель первого джипа слегка сбавил скорость, чтобы его догнал второй джип и они могли бы проехать остаток пути вместе. На вершине холма водители остановили джипы и заглушили моторы, однако оставили фары включенными.
Взглянув вперед, Штефан едва не потерял дар речи: холм оказался вовсе не холмом, а настоящей горой, расположенной в горном хребте, который был одной из сторон вытянутой и очень глубокой долины. С другой стороны долина, тянувшаяся влево и вправо и исчезавшая в темноте, ограничивалась такой же горной цепью. Вся долина и бо  льшая часть противоположных склонов были покрыты густым лесом, однако Штефану удалось разглядеть внизу сверкавшие в некоторых местах серебристые искорки. Возможно, это была речка или широкий ручей, пробивший себе путь между гор. Несмотря на тусклое освещение – а может, как раз благодаря ему, – взору открывалась фантастическая панорама, представлявшая собой составленную из теней и тьмы картину. Из этого пространства, казалось, подкрадывалось что‑то мрачное, доисторическое. Штефана охватило странное, необъяснимое ощущение. Это ощущение было таким мощным, что его, казалось, можно было потрогать.
– Что это? – спросила Ребекка.
– Местные жители называют эту долину Волчье Сердце, – ответил Висслер. – Жутко, да? Я был тут уже раза два или три, но каждый раз происходит одно и то же: неизменно возникает ощущение, что за тобой кто‑то наблюдает. Как будто там, внизу, скрывается какое‑то существо.
– Барков ждет нас где‑то здесь? – спросила Ребекка.
Судя по тому, как она это сказала, увиденное вызвало у нее ужас. По правде говоря, ужас охватил и Штефана. Он не хотел себе в этом признаваться, но Висслер, по сути, выразил то, что почувствовал и сам Штефан, когда первый раз бросил взгляд на долину.
Австриец, тем не менее, покачал головой и указал на гребень противоположной гряды.
– Вон там, – сказал он. – Но нам придется подождать…
– Подождать чего?
Висслер вздохнул.
– Подождать сигнала ехать дальше, – пояснил он. – Они хотят убедиться, что мы действительно приехали сюда одни. А что вы хотели? Барков – недоверчивый человек. Может, они наблюдают за нами с тех самых пор, как мы покинули дом.
Ребекка сильно вздрогнула, испугавшись, да и Штефан инстинктивно огляделся по сторонам. Но он, конечно же, не увидел ничего, кроме темноты и теней, за которыми, возможно, кто‑то прятался, а возможно, и нет. Когда он повернулся к Висслеру, то заметил, что тот смотрит на него насмешливо.
– Что тут смешного? – поинтересовался Штефан. Висслер стянул с руки перчатку и закурил. Ребекка и Штефан дружно покачали головами, когда он протянул им пачку с сигаретами.
– Вы смешные, – заявил Висслер, сделав первую затяжку.
– Мы?
Висслер несколько раз кивнул.
– Посмотрели бы вы на себя! – воскликнул он, обращаясь к Штефану. – Вы пытаетесь строить из себя крутого, а сами волнуетесь, как мальчишка, который ждет, когда же ему наконец разрешат войти в комнату с рождественской елкой. Вы и сами толком не знаете, во что впутались, так ведь?
– Барков… – начала было Ребекка, но Висслер тут же ее перебил.
– Я говорю не о Баркове, – сказал он. – Судя по тому, что я о нем слышал, он – не более чем мелкий проходимец. Слегка чокнутый и немного опасный, но всего лишь заурядный гангстер, который случайно оказался в нужное время в нужном месте и пытается отхватить куш пожирнее. Я же имею в виду эту местность.
– Вы имеете в виду… эту долину? – спросила Ребекка.
Висслер покачал головой:
– Нет. Все вместе. Местное население, образ жизни этих людей, их мысли. Я понимаю, что это меня не касается, но… чего, по‑вашему, вы могли бы здесь добиться?
Штефан не понял смысла вопроса. Тем не менее этот вопрос его обеспокоил.
– Добиться?
– Изменить, переделать, улучшить… – Висслер взмахнул рукой. – Называйте это как хотите. У вас ведь есть какая‑то цель, так ведь? Или же вы и в самом деле думаете только о себе и надеетесь получить хороший гонорар за это интервью?
– Конечно же, нет! – живо возразила Ребекка. – Но…
– Тогда вы, судя по всему, полагаете, что сможете что‑то изменить, если обезвредите такого мелкого преступника, как Барков, – Висслер вздохнул. – Вы ничего не измените, можете мне поверить. Вы не сделаете этого до тех пор, пока не попытаетесь по‑настоящему понять эту страну и ее людей. Я думал, вы отличаетесь от тех, кто здесь уже был. Но вы тоже приехали сюда всего лишь за сенсацией.
– А что, по‑вашему, нам следовало бы делать? – спросил Штефан.
Этот разговор все больше его запутывал. Он совершенно не понимал, к чему клонит Висслер, однако для него было очевидно, что тот сейчас говорил совсем не как человек, каким его до сих пор представлял Штефан.
– Почему никто не интересуется этой страной? – спросил Висслер. – Ее людьми, их жизнью?
– Но мы ведь интересуемся! – возразила Ребекка. – Зачем же в таком случае мы сейчас здесь находимся? Мы уже многие годы делаем репортажи…
– …о войне, – перебил ее Висслер. – О да, это я знаю! В газетах и телепрограммах полно репортажей о войне: кто кому является союзником, какая сторона в очередной раз нарушила перемирие, какой город подвергся обстрелу и сколько все это уже длится… – Он нервно затянулся сигаретой. – Вы считаете, сколько гранат взорвалось, и публикуете фотографии детей, раненных срикошетившими пулями. А еще вы иногда помещаете кого‑нибудь из этих раненых детей в одну из ваших современных больниц, где за ним ухаживают, пока он не выздоровеет, и все ради того, чтобы сделать об этом репортаж. Так ведь? Меня от всего этого аж с души воротит. Цветные фотографии, причем чтобы было побольше крови, – вот за чем вы гонитесь! И ни одна свинья по‑настоящему не интересуется этой страной и ее людьми!
– Судя по вашим словам, нам, наверное, следует пореже помещать несчастных детей в наши современные больницы, – съязвила Ребекка.
Ее голос прозвучал неожиданно резко, хотя Штефан, в общем‑то, не был уверен, что нападки Висслера направлены конкретно против него или Ребекки, да и Ребекка, пожалуй, так не считала. Однако Висслер, сам того не ведая, разбередил другую, уже давно не заживающую рану.
– Вовсе нет, – презрительно сказал он. – Обезвредьте какого‑нибудь торговца оружием – и вместо него тут же появляется другой. Они – как тараканы: можете давить их сколько угодно – тут же появляются новые.
Ребекка хотела что‑то гневно возразить, но Штефан перебил ее, спросив у Висслера чуть более громко:
– Но чем же, по‑вашему, должны быть наши репортажи?
– Об этой стране, – выразительно ответил Висслер. – Из ваших коллег хоть кто‑нибудь когда‑нибудь удосужился походить по этой стране с открытыми глазами?
– Да их тут – непрерывный поток, заявил Штефан. – В иных населенных пунктах журналистов больше, чем солдат.
– Я не про это, – резко ответил Висслер. – На самом деле война – не главное.
– Что‑что? – Голос Ребекки дрожал от возмущения.
Штефану было ясно, что Висслер чем‑то разозлил ее, хотя не понимал, чем именно.
– Вы толком даже не знаете, из‑за чего идет эта война! – заявил Висслер.
– Ваши слова просто смешны!
– Мои слова – правда, – сказал Висслер. – Проблема заключается вовсе не в этой так называемой гражданской войне. Сербы против хорватов, хорваты против мусульман, и все они, поочередно, то против НАТО, то против русских… Кому это интересно? Большинство из тех несчастных людей, которые погибли на этой войне, пожалуй, даже и не знали, кто их убивал, тем более во имя чего.
– А вот вы это знаете! – воскликнула Ребекка, придав своему голосу самую язвительную интонацию, на какую только была способна.
– Возможно, получше, чем вы. – Висслер говорил серьезно.
– Ну так что? Почему бы вам не поделиться с нами своей великой мудростью?
Висслер грустно покачал головой.
– Боюсь, что в этом нет смысла, – произнес он. – Если человек вынужден задавать подобные вопросы, он, по всей видимости, не сможет понять ответа.
– Очень прагматично! – фыркнула Ребекка.
– Вы находитесь здесь уже две недели, – заметил Висслер. – Если бы вы за это время хотя бы огляделись по сторонам, то поняли бы сейчас, что  я пытался вам сказать. Вы думаете, что война бушует здесь уже пять лет? Это не так: война продолжается здесь уже лет пятьдесят, а то и дольше.
– Это еще что за глупости? – недовольно спросила Ребекка.
– Мы сейчас находимся в Герцеговине, – начал пояснять Висслер. – Несколько лет назад она называлась Югославией, а затем – Боснией. Если вы отъедете отсюда километров пятьдесят, окажетесь в Сербии – или как там ее называют те придурки, которые находятся сейчас у власти.
– Мы знаем историю этой страны, – неуверенно перебила его Ребекка. – Конечно, было ошибкой пытаться искусственно создать государство при помощи силы, но…
– Да, это была ошибка! – взволнованно сказал Висслер. – Ситуация не изменится, даже если эта война прекратится. Она не изменится до тех пор, пока внешний мир не перестанет вмешиваться в то, что его не касается. Вы не сможете создать в этой стране государство с единым правительством и единым языком… Все эти понятия, которые вам и мне кажутся правильными, не имеют здесь никакого значения. Местные люди мыслят совсем не так, как мы. Сходите в ближайшую деревню – вы окажетесь в совершенно ином мире, где люди говорят на своем языке, имеют свою историю, свои уникальные легенды…
– А‑а, понятно! – воскликнула Ребекка с ехидством. – Вы хотите сказать, что нужно на полных парах рвануть обратно в средневековье. Может, нам еще следовало бы вернуться к временам городов‑государств и удельных княжеств?
– Возможно, нам следовало бы попытаться понять менталитет этих людей. – Висслер будто не слышал ее. – Здесь вам не Франкфурт‑на‑Майне, не Вена и не Нью‑Йорк. Здесь – Балканы.
– Да, я знаю. Это родина графа Дракулы, – насмешливо сказала Ребекка.
– И вовсе не случайность то, что подобные истории появляются именно в этой части света, – серьезно продолжал Висслер. – Я, знаете ли, верю, что в этих местах есть что‑то особенное. Что‑то уникальное, чего, наверное, не найдешь во всем остальном мире. Что‑то священное.
Подобные слова, прозвучавшие из уст такого человека, как Висслер, должны были бы показаться смешными или по крайней мере забавными. Но все было как раз наоборот. Штефана почему‑то тронули эти слова, да и Ребекка, вопреки ожиданиям Штефана, удержалась от очередного язвительного замечания.
– Вы взгляните хотя бы на эту долину! – продолжал Висслер.
– Волчье Сердце? – спросила Ребекка.
Висслер кивнул и указал вниз, в темноту. И хотя Штефан не смог там ничего различить, кроме черноты и хаотично мелькавших серебристых искорок, он с неохотой сопроводил взглядом движение руки Висслера.
– Я уверен, – проговорил Висслер, – что вы не найдете ее ни на одной карте. Люди из окрестных селений рассказывают о ней удивительные истории.
– Какие истории? – поинтересовалась Ребекка.
– Они вряд ли вам понравятся, – заявил Висслер. – Вы, наверное, будете даже смеяться над ними. Впрочем, это не так уж важно. Важно то, что местные люди относятся к этой долине с внутренним трепетом. Они никогда в нее не заходят. И сюда не ведет ни одна дорога.
– А жаль! – сказала Ребекка. – Это очень живописная долина.
Висслер как‑то странно посмотрел на нее.
– Не все, что нам нравится, автоматически становится нашей собственностью, – заметил он. – Я знаю, что вы имеете в виду. Местные жители могли бы неплохо подзаработать, если бы стали водить сюда туристов, однако тогда эти места потеряли бы свою душу.
– А почему она называется Волчье Сердце? – спросила Ребекка.
Не успел Висслер ответить на ее вопрос, как из долины раздался жуткий протяжный звук. И Бекки, и Штефан тут же поняли, что это за звук, – впрочем, это был не настоящий волчий вой. Во всяком случае, не такой вой, который был хорошо им знаком по бесчисленным фильмам о Диком Западе и фильмам ужасов, поскольку в этом звуке не было ничего романтического, да и на зов, доносящийся из диких лесов, он совсем не был похож. От этого звука в воображении возникал не силуэт волка, стоящего где‑нибудь на вершине холма и воющего на луну, а нечто совсем другое, гораздо более древнее и жуткое. От этого звука человека охватывали ощущения, которые невозможно было описать. Они казались совершенно неведомыми и пугающими, но одновременно и успокаивающе знакомыми. Это был, собственно говоря, не настоящий вой, а какой‑то протяжный, то нарастающий, то стихающий звук, в котором чувствовалось одновременно и требование, и испуг, и угроза. А еще в нем ощущалось предупреждение, и не заметить это было просто невозможно.
– Такого ответа достаточно? – спросил Висслер.
– Там, внизу, и вправду есть волки? – В голосе Ребекки слышался легкий испуг.
Штефану тоже стало немного не по себе, но не из‑за волчьего воя, даже если это действительно были волки. Его поразило то, как отреагировал на звук, донесшийся из долины, человек, сидевший за рулем джипа: он резко выпрямился и на его лице появилось выражение, которое Штефан сумел разглядеть даже в полумраке, – это, несомненно, был ужас. Штефан терялся в догадках. Если это выл волк, то он находился от них на расстоянии в несколько километров. К тому же он, наверное, трижды подумал бы, прежде чем решится прибежать сюда и приблизиться к автомобилям и тем, кто в них сидит. Кроме того, они вполне могли отразить атаку зверя, так как пятеро из них были вооружены до зубов. Не было ни малейших оснований чего‑то бояться. Тем не менее у водителя был такой вид, как будто его вот‑вот охватит паника. Его руки так сильно вцепились в винтовку, что кровь отхлынула от пальцев и они побелели.
– Здесь есть что‑то такое, о чем вы и не догадываетесь, – наконец ответил Висслер.
На этот раз он, похоже, не собирался ограничиваться прозрачным намеком, а намеревался развить эту тему. Однако сидевший рядом с ним хорват положил ладонь ему на предплечье, произнес вполголоса одно‑единственное слово на своем, непонятном Штефану языке и указал другой рукой вперед, на очертания гор с противоположной стороны долины.
В темноте блеснули две малюсенькие желто‑белые звездочки. Затем они погасли, и снова появились, и снова погасли. Штефану показалось, что они похожи на два дьявольских глаза, сверкающих в темноте. Но он, конечно же, сразу понял, что это было на самом деле: две фары, которыми им давали сигнал с противоположной стороны долины.
– Барков? – спросил он.
– Да. – Висслер нервно заерзал на своем сиденье, пока водитель заводил мотор и мигал фарами. – Похоже, мы успешно прошли проверку.
Непонятно почему, но Штефану эти слова не понравились. Может, потому, что их произнес Висслер. Было слышно, как позади них завелся мотор второго джипа – хрипя и лишь с третьей попытки. Штефан зажмурился, когда джип позади них развернулся и фары на мгновение ослепили его, несмотря на это, он подавил в себе невольный порыв прикрыть глаза рукой. Его вдруг охватил какой‑то непонятный очень сильный страх, который казался одновременно и обоснованным, и беспричинным. Ему почему‑то было страшно пошевелиться, даже моргнуть, как будто он боялся тем самым привлечь к себе внимание чего‑то невидимого и жуткого, таящегося в ночи.
Он посмотрел направо, словно хотел, увидев столь знакомое ему лицо Бекки, отогнать от себя дурацкий страх. Но точно такой же страх был написан и на ее лице. Во всяком случае, на нем было выражение, которое в подобной ситуации иначе как страхом назвать было невозможно.
Она почувствовала его взгляд и тоже посмотрела на него. Он ожидал, что она улыбнется или как‑то по‑другому выразит столь присущий ей оптимизм, но ничего подобного не произошло. Вместо этого Бекки протянула руку, намереваясь коснуться его ладони, однако тут же поняла, что это невозможно: на его руках были толстые перчатки.
– Если вы вдруг испугались, – неожиданно сказал Висслер, – то слишком поздно: пути назад теперь уже нет.
Штефан сердито повернулся и увидел лицо Висслера в зеркале заднего вида. Только тут до него дошло, что австриец, наверное, все время наблюдал за ними, и мысль об этом необычайно разозлила Штефана.
– Почему бы вам не смотреть вперед? Иначе мы можем столкнуться с каким‑нибудь волком! – раздраженно заметил он.
Висслер ухмыльнулся, но водитель джипа вдруг так сильно вздрогнул, что это его движение передалось рулю и автомобиль сильно качнулся в сторону, на мгновение оказавшись в опасной близости от крутого обрыва.
– Думайте, что говорите! – зло произнес Висслер.
– Я полагал, что этот парень нас не понимает, – нервно буркнул Штефан.
– Кое‑что, по‑видимому, понимает, – сказал Висслер, пожимая плечами. – Нам лучше разговаривать о погоде или о вашем любимом блюде.
Штефан ничего не ответил и лишь подозрительно в течение нескольких секунд разглядывал сидевшего за рулем человека. Затем он, успокоившись только внешне, откинулся на сиденье. Он был почти уверен, что этот хорват понимал то, о чем они говорили. Хорошо еще, что Штефан не сказал ничего лишнего.
– А почему мы едем поверху? – спросил Штефан, бросив нервный взгляд налево.
Склон горы рядом с ними уходил довольно круто вниз – не так чтобы совсем отвесно, но вполне достаточно для того, чтобы машина покатилась кубарем, стоило ей только чуть‑чуть съехать с дороги, если это вообще можно было назвать дорогой.
– Потому что Барков ждет нас на противоположной стороне, – ответил Висслер. – Я же вам уже говорил: через долину нет никаких дорог. Нам придется сделать большущий круг. Но не переживайте. Эти люди здесь хорошо ориентируются. Да и ехать не очень долго. Пожалуй, где‑то с полчасика.
Штефан подумал, что вряд ли он сможет выдержать эти полчаса. Его все больше беспокоила темная пропасть, мимо которой они ехали, особенно когда колеса джипа оказывались не более чем в тридцати сантиметрах от ее края. Что‑то, существующее там, в этой темноте, вселяло в Штефана страх.
Может, этот страх возник из‑за того звука, который они недавно слышали, – волчьего воя. Штефан никогда не встречал этого зверя на своем пути, однако достаточно много о нем слышал и читал, чтобы не очень жаждать подобной встречи. А реакция водителя джипа говорила о том, что волки гораздо чаще покидают пределы этой долины, чем, возможно, согласился бы признать Висслер. Штефан даже было пожалел, что не взял с собой никакого оружия, но тут же осознал, насколько глупой была эта мысль: если отразить нападение не смогут их сопровождающие с автоматами и ручными гранатами, то какая может быть польза от какого‑нибудь пистолетика или другого подобного оружия?
Может быть, в действительности его пугали вовсе не волки, да и не эта долина с ее опасными крутыми склонами. Все это было лишь подходящим оправданием для охватившего его страха. Настоящая же опасность ждала их на другой стороне долины – Барков. Если из того, что Штефан слышал об этом человеке, хотя бы половина соответствовала действительности, то он был раз в десять опаснее всех тех волков, которые могли жить внизу, в долине. Висслер объяснил, что Барков – торговец оружием, однако это была лишь часть правды – и, пожалуй, лишь малая ее часть.
Барков – майор Григорий Барков, если быть точным, – еще три года назад служил в Советской армии, причем был не просто военнослужащим, а командиром подразделения спецназа, которое во время боевых действий в Афганистане, а позднее участвуя в событиях в различных горячих точках, отличалось особой жестокостью. Никто толком не знал (хотя многие и пытались докопаться до истины), что же на самом деле произошло с ним потом. Возможно, Барков уж чересчур перегибал палку и его поступки показались слишком варварскими даже его начальникам. Ходили слухи о совершенных им массовых убийствах гражданского населения, но это были всего лишь слухи, не более того. А может быть, в Кремле стали более внимательно относиться к мнению общественности или же просто нужно было найти какого‑нибудь козла отпущения. Для этой роли как раз и предназначались люди типа Баркова: они представляли собой прекрасное орудие в руках политиков, которое можно было использовать на все сто, а затем в подходящий момент пустить в расход под бурное одобрение общественности. Впрочем, могло быть и совершенно другое, совсем уж банальное объяснение тому, что с ним произошло. Так или иначе, три года назад майор Барков впал в немилость, был лишен воинского звания и его даже хотели арестовать.
Однако Барков отреагировал совсем не так, как, вероятно, ожидало его начальство. Вместо того чтобы подчиниться этому последнему приказу, он убил двух агентов КГБ, явившихся для доставки его в Москву, и тут же пустился в бега. При этом он прихватил с собой больше половины своего подразделения, а также столько оружия и разного воинского снаряжения, сколько они смогли с собой унести. С тех пор он сам и его люди были известны как торговцы оружием и наемники, но они не брезговали заниматься и другими подобными делами. Они появлялись в различных районах мира – там, где можно было сорвать свою злобу и заработать грязные деньги. Штефана ничуть не удивило, что этот человек оказался именно в Боснии и Герцеговине.
И теперь Барков ждал его и Ребекку. Стоило ли удивляться тому, что Штефан так сильно нервничал? Для этого у него имелось достаточно оснований.

Висслер говорил, что ехать придется полчаса. Может быть, столько они и ехали, но Штефану эти полчаса показались вечностью. Безусловно, это объяснялось главным образом его нервозностью. Охватившее Штефана чувство, пожалуй, было обычным страхом, однако он никому не признался бы, что боится. Вскоре добавилось еще одно ощущение, которое поначалу было неявным, но постепенно становилось все сильнее и сильнее: казалось, что окружавшее их пространство каким‑то непостижимым образом меняется, причем не только внешне. Автомобили ехали один за другим по гребню горного хребта, где не было не то что дороги, но даже и признаков того, что здесь кто‑то проезжал, а если чьи‑то следы и были, то Штефан все равно не смог бы увидеть их в слабом свете фар. Машины с грохотом преодолевали скалистые выступы, выбоины и замерзшие кусты, которые под натиском колес рассыпались на кусочки, как стекло. Иногда из‑под колес скатывались маленькие лавины камней, тут же исчезавшие внизу, в темноте, и пару раз – словно в ответ на вызванный ими шум – из долины доносился жуткий протяжный вой. Штефан снова подумал, что это, наверное, выли волки, но удержался от того, чтобы спросить об этом Висслера, поскольку, в чем он тут же попытался убедить себя, не следовало тревожить Ребекку.
Темнота с другой стороны гребня была такой же непроницаемой. Лес словно исчез за черной стеной, которая поглощала непрерывно падавший снег, а потому Штефан все явственнее представлял, что они едут по узкому тоннелю, стены которого состоят из вакуума. Перед его внутренним взором появилась странная картина, как будто взятая из какого‑нибудь научно‑популярного фильма или же из фильма ужасов: он видел, как джипы едут один за другим по узкому мосту без перил, перекинутому через огромную пропасть – такую глубокую, что в нее могли бы провалиться целые миры. Не требовалось особой фантазии, чтобы мысленно дополнить это видение, например, рухнувшим дальним пролетом моста, развалившимися на части бетонными перекрытиями и обрывавшимся пустотой съездом с моста.
Штефан отогнал это видение, усилием воли заставляя себя не обращать на это внимания, но его фантазия тут же устремилась в другом направлении. Деревья, то и дело появлявшиеся в виде теней из снежных вихрей, вдруг стали похожи на призрачных стражников с тоненькими паучьими лапками, которые изо всех сил тянулись, пытаясь схватить проезжавшие мимо машины. Казалось, что джипы направляются прямехонько в замок Дракулы. Штефан не удивился бы, если бы в это мгновение возник и проехал прямо перед ними экипаж, запряженный шестеркой лошадей, выбивающих копытами искры из камней.
– Что с тобой?
Голос Ребекки донесся словно сквозь вату, и только тут до Штефана дошло, что еще немного – и он совсем бы утратил чувство реальности. Эта мысль должна была бы испугать его (он ведь был убежденным реалистом), однако он снова вспомнил слова Висслера о том, что эта местность порождала множество легенд и мифов. Пожалуй, это было верно даже в большей степени, чем он мог себе представить. Штефан через силу улыбнулся.
– Ничего. А почему ты спросила? Что‑то не так?
– У тебя… такой испуганный вид!
По‑видимому, его мысли были очевидны для окружающих больше, чем ему хотелось. Этого нельзя было допускать! Когда они предстанут перед Барковым, невозмутимое, как у игрока в покер, лицо может оказаться самой лучшей страховкой от всяких осложнений.
– Мне просто холодно, – пояснил он.
Подумав, что нападение в данном случае будет лучшей защитой, он сам стал задавать вопросы.
– А ты как себя чувствуешь? Жар еще есть?
– Почти нет, – соврала Ребекка.
Ее слова прозвучали не очень убедительно. Несмотря на почти полную темноту, Штефану было видно, что состояние Ребекки крайне серьезное. Ему достаточно было положить ладонь на ее лоб, чтобы убедиться в необоснованности ее оптимизма, тем не менее он не захотел этого делать. К тому же для этого ему пришлось бы снять перчатку, чего при такой холодине делать не хотелось.
Под пристальным взглядом Штефана Ребекка изобразила на лице виноватую улыбку и, пожав плечами, сказала:
– Просто немного болит голова – от волнения.
Висслер повернулся на сиденье и спросил:
– Дать вам таблетку от головной боли? У меня есть с собой.
– Не нужно, – ответила Ребекка. – Я же сказала, что у меня уже болит голова. Зачем мне принимать таблетку?
Висслер удивленно заморгал, не в силах понять логику сказанного Ребеккой. Затем он пожал плечами и отвернулся. Бекки вяло улыбнулась, хотя лучше бы она этого не делала. Бледная кожа, темные круги под глазами и сухие распухшие губы трансформировались в жуткую гримасу, и Штефану невольно пришла на ум ехидная мысль, что он не просто едет в замок Дракулы – одна из его жертв уже сидит рядом с ним.
– Долго еще ехать? – спросил он.
Висслер пожал плечами, но все‑таки ответил:
– Не долго. Минут десять. Может, четверть часа.
Хотя Штефан и не был абсолютно уверен (в этом сюрреалистическом мире, состоящем из темноты и падающего снега, даже его память начала давать сбои), ему все же показалось, что четверть часа назад он задал Висслеру точно такой же вопрос и получил точно такой же ответ. Однако он не стал пререкаться. Разговоры были для него сейчас утомительными. Кроме того, когда он открывал рот, от холодного воздуха в горле возникало неприятное ощущение.
В течение очень долгого промежутка времени (как показалось Штефану, прошло гораздо больше времени, чем четверть часа) они ехали в тягостном молчании. Затем Ребекка вдруг резко выпрямилась.
– Что такое? – испуганно спросил Штефан.
Висслер обернулся и тоже посмотрел на Ребекку. У него был встревоженный вид.
– Там… что‑то есть, – неуверенно сказала Ребекка.
Она, не мигая и широко открыв глаза, смотрела в темноту с левой стороны от машины.
Штефан на мгновение повернул туда голову, но не увидел ничего, кроме темноты, и снова посмотрел на жену.
– Да нет там ничего! – воскликнул он.
– Нет, есть! – запротестовала Ребекка. – Прислушайся! Там… плачет ребенок!
Штефан некоторое время напряженно прислушивался. Поначалу он не услышал ничего, кроме завывания ветра и негромкого шороха, к которым примешивались урчание моторов и шуршание колес по снегу и камням. Однако через несколько секунд ему показалось, что он слышит тонкий жалобный звук – такой тихий, что его должны были поглотить другие, более мощные шумы окружающей дикой природы. Но Штефан все же услышал этот звук, который затем, казалось, стал постепенно усиливаться. Он чем‑то напоминал тонкий белый луч света, все настойчивее пробивающий себе путь через хаос более тусклых красок.
– Это ребенок! – взволнованно сказала Ребекка. – О Господи! Где‑то там плачет ребенок! Мы должны немедленно остановиться!
– Это не ребенок! – заявил Висслер.
– Нет, ребенок! – настаивала Ребекка. – Вы только прислушайтесь! Это точно ребенок! Мы должны остановиться!
Она приподнялась и хотела коснуться плеча водителя, но Висслер схватил ее за руку и грубо толкнул на сиденье. Штефан начал было возмущаться, но австриец не обратил на него никакого внимания.
– Сидеть! – он почти крикнул. – Вы что, сумасшедшие? Эти твари только и ждут повода, чтобы наброситься на нас! Вам это до сих пор непонятно?
– Но ведь ребенок…
– Это не ребенок! – гневно оборвал ее Висслер.
Хотя Штефан был абсолютно уверен, что слышал жалобный плач младенца, он не решился спорить с Висслером.
– То, что вы слышали, – волчий вой, – сказал Висслер.
– Глупости! – возмутилась Ребекка, однако Висслер снова сделал движение рукой, заставившее ее замолчать. Это движение было таким, как будто он хотел ее ударить.
– Это самые что ни на есть настоящие волки, – продолжал он уже тише, но очень решительно. – Можете мне поверить. Я знаю эту местность и не раз слышал, как звучат волчьи голоса. Эти звери сейчас воют на луну – вот и все.
Ребекка молчала. Две‑три секунды она в упор смотрела на Висслера, а затем повернулась к Штефану и взглянула на него с мольбой. В ее глазах появилось что‑то такое, от чего сердце Штефана сжалось. Известно было Висслеру или нет, как звучат волчьи голоса, но они‑то уж точно знали, как звучит голос плачущего ребенка. И Штефан, черт побери, должен был защитить Ребекку! Она ведь его супруга! Он собрал все свое мужество, заготовил в уме несколько веских аргументов и повернулся к Висслеру. Но то, что он прочел во взгляде австрийца, тут же отбило у него охоту даже заикаться о чем‑то подобном.
– Это самые что ни на есть настоящие волки, – повторил Висслер.
А еще в его глазах можно было прочесть: «Если это даже и не волки, то мы все равно не остановимся».
«Наверное, он прав», – подумал Штефан. Висслер ведь действительно знал эти места намного лучше, чем они. И он знал, как звучат голоса волков. В принципе внизу вполне мог  быть ребенок. Однако они уже знали, что спуск в долину был очень крутым, и им потребовалось бы альпинистское снаряжение, чтобы спуститься туда. А потому они просто не могли сейчас это сделать.
– Пожалуйста, успокойтесь, – обратился к ним Висслер более миролюбивым тоном.
Он бросил быстрый и очень нервный взгляд на мужчину, сидевшего за рулем, затем улыбнулся и повернулся к Бекки.
– Поверьте, я в этом разбираюсь, – сказал он. – Мне уже приходилось с подобным сталкиваться. Внизу нет людей. В эту долину уже сотни лет никто не заходит. Здесь нет дороги ни туда, ни обратно. Там, внизу, – только лес. И волки.
Ребекка по‑прежнему молчала. Ее лицо словно окаменело. Штефан хотел что‑то сказать, но так и не произнес ни звука.
Да и зачем? Что бы он сейчас ни сказал, было бы только хуже: давнишний рубец снова разошелся и открывшаяся под ним рана была такой же глубокой и кровоточащей, как и раньше.
Четыре года назад у них был ребенок. Он еще не родился, а представлял собой лишь зачаток жизни – семимесячный плод, дремлющий в утробе матери и ждущий, когда настанет время появиться на свет. Они оба очень сильно любили его – намного сильнее, чем им самим казалось. Бекки в те месяцы буквально расцвела – и душой, и телом. Она никогда не была такой веселой и жизнерадостной, как в то время. И такой красивой. Они оба никогда не были такими счастливыми, как тогда.
Но затем все закончилось – буквально в один миг. Пьяный водитель, чья реакция запоздала на долю секунды… То ли он был виноват, то ли другие люди… Судьба смилостивилась над Штефаном лишь в том, что он, слава Богу, уже не помнил всех подробностей того несчастья. Разлетевшееся вдребезги стекло, удивительно глухой, шелестящий звук сминаемого металла – совершенно не такой, как в приключенческих фильмах, – вот и все. Штефану было ясно, что он не хочет вспоминать об этом, а потому он старался не вспоминать. Ему, надо сказать, еще повезло: хотя шок после произошедшего был очень сильным, Штефан все же через некоторое время сумел прийти в себя и свыкнуться с утратой.
А Бекки – нет.
Обычный психологический механизм: когда после шока человек испытывает острую душевную боль, которая постепенно становится менее интенсивной, и в конце концов человек примиряется с неизбежным – этот механизм по отношению к Бекки не действовал. Она приняла удар с очевидным самообладанием: ни припадков истерики, ни рыданий, ни роптания на судьбу. Некоторое время ему даже казалось, что она, как и он, свыклась с утратой. Однако он так думал лишь до того, как узнал всю правду: она не просто потеряла еще не родившуюся дочь – она утратила способность рожать детей. Пьяный водитель отнял у них не одного ребенка. Этот водитель и сам погиб вследствие аварии, что Штефан воспринял как акт высшей справедливости. Правда, это не доставило Штефану радости, но зато и не вызвало у него ни малейшего сожаления. Но что‑то умерло тогда и в душе Бекки. Впоследствии они уже ни разу не говорили об этом. Лишь однажды Штефан попытался затронуть эту тему, но потом уже – никогда. Тем не менее рана осталась и была глубокой и болезненной, и, наверное, она полностью уже не заживет. Время от времени в их жизни возникали ситуации – как сейчас, в джипе, – заставляющие Штефана в очередной раз убедиться, что эта рана так и не перестала кровоточить.

Дом находился на гребне горы и был похож на построенное из камня и древесины воронье гнездо. А еще это покрытое соломой здание в полтора этажа напоминало декорации к фильму Хаммера о неких событиях, происходивших в Трансильвании. Казалось, что в неосвещенном окне первого этажа маячит чья‑то фигура в накидке, вглядываясь в ночных посетителей из помещения, из которого были унесены все зеркала. А еще казалось, что под этим домом находится заставленный гробами сводчатый подвал, обитатели которого должны успеть снова лечь в свои гробы до появления первого солнечного луча.
Выходя из машины вслед за Висслером и перед Ребеккой, Штефан улыбнулся. Как ни нелепы были подобные ассоциации, чем больше он думал о видениях, по пути сюда поразивших его воображение, тем легче ему сейчас было подавлять свою нервозность.
– Что тут такого смешного? – спросил Висслер.
– Ничего, – ответил Штефан. – Просто этот дом мне кажется… странным.
– Так Барков и в самом деле странный человек, – сказал Висслер. – Он любит театральные эффекты и живописные декорации.
Штефан нахмурил лоб, намереваясь высказаться по этому поводу, но все же решил промолчать. Ему этот дом вовсе не казался живописным – он скорее походил на дом для самоубийц. Его, должно быть, построили на гребне горы много‑много лет назад, чтобы можно было наблюдать за долиной. Правда, сейчас, ночью, слева от дома не было ничего, кроме непроницаемой тьмы; днем же отсюда, несомненно, открывался прекрасный вид на Волчье Сердце. Однако с течением времени часть каменистого гребня разрушилась, и теперь примерно пятая часть дома нависала над образовавшейся впадиной. Возможно, глубина впадины составляла лишь несколько метров, но в темноте было видно множество соединенных друг с другом опорных балок и подпорок. Так или иначе, Штефану показалось, что входить в подобное строение просто опасно.
Висслер с шумом вздохнул, чтобы привлечь внимание Штефана и Ребекки. Что касается Штефана, занятого лишь размышлениями о ненадежной конструкции здания, ему это удалось, а вот Ребекка отреагировала не сразу. Хотя она смотрела в сторону Висслера, ее взгляд был направлен как бы в пустоту, в какую‑то точку в пространстве. Она думала о чем‑то своем, о чем мог догадаться разве что Штефан.
Висслер прокашлялся, и на этот раз Ребекка посмотрела прямо на него.
– Все в порядке? – спросил Висслер.
Бекки – с задержкой в одну секунду – кивнула.
– Да, конечно, – произнесла она, но было видно, что дело обстоит как раз наоборот.
Но если даже Висслер это и заметил, он не подал виду.
– Хорошо, – сказал он, явно нервничая. – Сейчас мы войдем в дом. Только мы трое. Говорить буду я, а вы не вмешивайтесь, понятно? Что бы ни происходило, не вмешивайтесь в разговор, пока я вам не скажу. И когда вы увидите Баркова, не забывайте, пожалуйста, ни на секунду, с кем имеете дело. Этот тип такой же чокнутый, как сортирная крыса, хотя здесь он кто‑то вроде бога, по крайней мере для своих людей.
Штефан почему‑то почувствовал раздражение. В словах Висслера было что‑то… неправильное, однако Штефан не мог понять, что именно.
– Он согласился дать нам интервью, – напомнила Бекки.
– Это абсолютно ни о чем не говорит! – заявил Висслер. – Для Баркова человеческая жизнь не значит ровным счетом ничего. По его приказу были убиты сотни людей, и, вполне вероятно, десятки людей он убил собственноручно. Не забывайте об этом ни на секунду!
Он тяжело вздохнул, словно то, о чем он говорил, было для него тягостно, но настолько важно, что об этом нельзя было умолчать. Затем он резко повернулся и указал на дом.
Они пошли вслед за ним, но Штефан перед этим еще успел внимательно посмотреть по сторонам. Джипы находились лишь в нескольких метрах позади них. Сопровождающие их люди остались стоять у машин, покуривая и разговаривая. У них у всех были хриплые голоса. Некоторые из них смеялись, и все они без исключения старались делать вид, что не обращают внимания на тех, кого только что привезли. Конечно же, все было как раз наоборот. Штефан не сомневался, что буквально каждый вздох его, Ребекки и Висслера будет тут же замечен несколькими парами глаз.
Когда Висслер протянул руку к двери, ее вдруг открыл изнутри мужчина в белой маскировочной форме. Он не был вооружен. В отличие от прибывших на джипах парней у него не висел через плечо пресловутый автомат Калашникова. Его просторное белое одеяние распахнулось, и стало видно, что у него на поясе нет пистолета. Однако именно поэтому он, как ни странно, казался особенно опасным. Когда Штефан проходил мимо этого человека, он понял, в чем тут дело: оставшиеся снаружи парни, хотя и называли себя партизанами, на самом деле были просто сбившимися в кучу грабителями и убийцами. Этот же человек был профессиональным военным, солдатом и, возможно, являлся более опасным, чем все стоявшие снаружи дома люди, вместе взятые.
Висслер сказал военному несколько слов по‑русски. Тот ответил на том же языке, закрыл дверь за Ребеккой и прошел в дом. Внутри дом оказался не очень просторным. Штефану тут же бросилась в глаза одна поразительная деталь: здесь было электрическое освещение. Под потолком висела лампочка, к которой тянулся электрический кабель толщиной в большой палец, а в соседней комнате урчал генератор.
Военный, сделав несколько шагов, остановился и, указав на низенькую дверь в конце коридора, тут же отступил в сторону. Висслер, не говоря ни слова, открыл эту дверь и вошел в находившуюся за ней комнату.
Шагая вслед за Висслером, Штефан почувствовал, что его сердце вдруг начало лихорадочно биться. Он был очень взволнован, потому что испытывал настоящий страх, и даже мысленно признался себе в этом. А еще он в который раз подумал о том, что им явно не следовало сюда приезжать. Бог ты мой! Он рисковал своей жизнью и жизнью Бекки – и все лишь ради того, чтобы поговорить с каким‑то психопатом?!
Однако психопата на месте не оказалось. Комната была не особенно большой и почти пустой, если не считать простенького деревянного стола и полдюжины стульев ему под стать. В противоположной стене было три неожиданно больших окна. Сейчас они были забиты досками, но когда‑то, по‑видимому, из них открывалась прекрасная панорама.
Звук шагов вдруг стал глухим, что было странно для помещения, в котором они находились. Штефан обеспокоенно посмотрел вниз. Доски пола были большей частью новыми и казались массивными, но положены они были без особой тщательности. Сквозь щели, которые в некоторых местах были шириной в палец, ничего не было видно, внизу была темнота, почему‑то напоминающая черный сироп. Из щелей тянуло жутким холодом, там то и дело мелькали отдельные снежинки. Пол был с виду таким прочным, что выдержал бы, наверное, и вес танка. Тем не менее у Штефана возникло ощущение, что он идет по тонкому льду, хрустевшему под его ногами.
– Любимая комната Баркова, – сказал Висслер, поймав взгляд Штефана.
Штефан, нахмурившись, посмотрел на него.
– Я думал, вы здесь еще никогда не были, – произнес он.
– Это еще не означает, что я о нем ничего не знаю, ведь так?
Висслер тут же показал жестом, что лучше сменить тему разговора, и отступил в сторону: за дверью раздались громкие шаги. Через несколько мгновений дверь распахнулась и вошел Барков в сопровождении военного в белом камуфляже.
Даже если бы этот человек был не в безупречно подогнанной офицерской форме, Штефан сразу бы догадался, кто перед ним. Барков так хорошо соответствовал стереотипу офицера Советской армии, что это соответствие казалось почти гротескным, – это был великан ростом где‑то в сто девяносто сантиметров, причем такой массивной комплекции, что еще бы один или два фунта веса – и его можно было бы назвать толстяком. Лицо у него было круглое, с грубо прописанными чертами, а щеки были покрыты угрями и шрамами и походили на лунный ландшафт. У него были мохнатые брови и русые, зачесанные назад волосы, которые нужно было бы подстричь еще, наверное, месяц назад.
Барков подождал, когда его спутник закроет за собой дверь, и, сложив руки на груди, принял такую позу, что еще больше стал похож на типичного советского офицера. Затем он неторопливо обошел вокруг стола и, слегка наклонившись вперед, оперся о столешницу костяшками пальцев.
– Господин Висслер, господин и госпожа Мевес! – Барков говорил по‑немецки с сильным русским акцентом, но его речь была вполне понятной. – Пожалуйста, садитесь.
Он не стал дожидаться, когда гости примут его предложение, и сам уселся на один из незатейливых стульев, сложив кисти рук на столе так, что они превратились в один большой кулак с десятью пальцами. Когда посетители нерешительно присели, он спросил:
– Могу я вам что‑нибудь предложить? Попить чего‑нибудь горячего? Или горячий суп?
И Висслер, и Штефан отрицательно покачали головами, только Ребекка спросила:
– А можно мне закурить?
Барков нахмурил лоб.
– Это очень вредная привычка, госпожа Мевес, если позволите мне сделать такое замечание. И весьма неподходящая для женщины. Впрочем, пожалуйста, курите.
Штефан ошеломленно смотрел, как Ребекка, не торопясь, стащила с руки перчатку и онемевшими пальцами достала из кармана своей куртки пачку сигарет и серебристую зажигалку. По крайней мере, этот предмет выглядел как зажигалка. Однако Штефан знал, что это за штучка на самом деле, и молил Бога, чтобы Барков ни о чем не догадался. Бекки, похоже, совсем потеряла рассудок. Штефан поспешно повернулся к человеку, сидевшему с другой стороны стола.
– Итак, вы – знаменитый майор Барков, – начал он, – тот самый…
– Тот самый убийца из Тузлы, – спокойно перебил его Барков. – Можете не стесняться. Я знаю, как меня называют.
– Господин майор, я…
– Господин и госпожа Мевес прибыли сюда вовсе не для того, чтобы оскорблять вас, майор Барков, – вмешался Висслер. Он говорил быстро и очень нервно, и глаза у него все время бегали. – И не для того, чтобы обсуждать всякие сплетни.
Барков слегка улыбнулся. Отвечая на реплику Висслера, он почему‑то смотрел на Штефана, что вызвало у последнего крайнее раздражение.
– Я очень хорошо понимаю, ради чего эти господа находятся здесь, – сказал он. – На интервью с убийцей из Тузлы можно заработать целую кучу денег, не так ли?
Штефан промолчал. Ребекка наконец сумела открыть пачку сигарет и начала возиться закоченевшими от холода пальцами с «зажигалкой», однако так неловко, что она выскользнула и упала на пол. Ребекка тут же попыталась ее поднять, но Барков оказался проворнее. Когда он поднял серебристый предмет и протянул его Ребекке, душа Штефана буквально ушла в пятки. Свободной рукой Барков сделал жест стоявшему чуть поодаль солдату. Тот достал из кармана потертую бензиновую зажигалку, щелкнул ею и дал Ребекке прикурить. Она сделала затяжку и, не втягивая дым в легкие, выпустила его через нос. При этом свою «зажигалку» она по‑прежнему держала в левой руке, стараясь не привлекать к ней внимания. Сердце Штефана бешено колотилось. А еще его прошиб пот. О Господи, он даже и не подозревал, что женился на Мата Хари!
– Впрочем, я ничего не имею против, – продолжил Барков прерванный разговор. – Каждый из нас должен осознавать, чем он занимается: я, чтобы заработать деньги, убиваю людей, а вы, чтобы заработать деньги, берете интервью у людей, которые убивают других людей. Есть ли разница?
Он улыбнулся, однако его взгляд при этом остался совершенно холодным. Штефану хватило ума ничего не ответить. Барков явно расставлял ему ловушку, но Штефану было пока неясно зачем.
– Ну так что?
– Думаю, есть одно различие, – наконец неохотно сказал Штефан.
Барков улыбнулся. Затем он пару секунд смотрел, как Ребекка курит, не втягивая дым в легкие, и Штефану показалось, что у него в глазах появилась слабая искорка недоверия. Поэтому Штефан поспешно добавил:
– Думаю, различие все‑таки есть, майор. Однако вы согласились дать нам интервью явно не для того, чтобы говорить об этом.
Барков, по‑прежнему не отрывая глаз от Ребекки, все же отреагировал:
– Конечно. Я просто хотел узнать, насколько вы честные.
– А вы когда‑нибудь встречали честного журналиста? – спросила Ребекка.
Она нервно теребила свою «зажигалку». Штефан вдруг заметил, как побледнел Висслер, и невольно подумал, что и он сам, наверное, побледнел. На лице Баркова одновременно отразились и раздражение, и еле заметная неуверенность, и еще менее уловимая злоба. Несмотря на это, он лишь рассмеялся – то ли искренне, то ли изобразив веселье. Похоже, что реплика Ребекки позабавила его своей неожиданностью.
– В общем‑то, нет, – признался он и посмотрел на Штефана. – У вас очень умная супруга. И очень отважная.
– Я знаю, – сказал Штефан.
Ребекка тут же вмешалась:
– Это вы могли бы сказать и непосредственно мне. Или в России принято комплименты, предназначенные женщинам, говорить их мужьям?
– А еще она самоуверенная, – невозмутимо продолжал Барков. – Пожалуй, даже слишком. Вам бы следовало как‑нибудь с ней об этом поговорить.
Ребекка снова хотела что‑то сказать, но Штефан бросил на нее такой выразительный взгляд, что она, пожав плечами, лишь затянулась сигаретой. При этом Бекки неосторожно втянула дым в легкие и тут же закашлялась.
– Чтобы приехать сюда, вам пришлось проделать долгий и, наверное, утомительный путь, – заметил Барков. – Поэтому нам не стоит больше впустую тратить время. Задавайте ваши вопросы.
– Задавать вопросы буду я, – заявила Ребекка.
Она все еще боролась с кашлем, и становилось очевидным: что‑то тут не так. Во всяком случае, этого было достаточно, чтобы по‑настоящему рассердить Баркова.
– Да, кстати, чуть не забыл, – холодно сказал он. – У вас наверняка есть фотоаппарат и магнитофон, не так ли? Где ваш фотоаппарат?
– Но, майор! – вмешался Висслер. – Вы же сами потребовали, чтобы не было ни фотоаппарата, ни магнитофона, – таковы были ваши условия.
– Это верно, – согласился Барков и сделал какой‑то жест человеку, стоявшему у двери.
Штефан, с трудом подавивший в себе желание оглянуться, услышал, как этот человек вышел, закрыв за собой дверь.
– Майор Барков, – начала Ребекка, – мы вам крайне благодарны за то, что вы согласились дать нам интервью, однако возникает вопрос: почему вы это сделали?
– Почему? – Барков наклонил голову к плечу.
Ребекка нерешительно огляделась, затем потушила свою сигарету о край стола, засунула окурок в сигаретную пачку и положила свою «зажигалку» на стол.
– За прошедшие пять лет около сотни наших коллег пытались добраться до вас, – сказала она, – но никому из них это не удалось. А ведь некоторые из них были гораздо… более известными журналистами, чем мы.
– И теперь вы задаетесь вопросом, почему я выбрал именно вас, – произнес Барков и улыбнулся. – Предположим, потому, что я вам доверяю. А может, вы мне просто понравились.
– Но ведь вы раньше не были с нами знакомы.
Барков снова улыбнулся. Бросив взгляд на Висслера, он сказал:
– Это еще не означает, что я о вас ничего не знаю, ведь так?
Штефан не удержался и, повернувшись к Висслеру, посмотрел на него. Лицо австрийца оставалось невозмутимым, хотя он не мог не заметить, что Барков повторил его собственные слова – слово в слово. По всей видимости, электрическое освещение было не единственным техническим достижением цивилизации, пробившим себе путь в это захолустье.
– Боюсь, что ваша реплика – не ответ на мой вопрос, – не унималась Ребекка.
Штефан ошеломленно посмотрел на нее. Это еще что такое? Она что, забыла все, чему ее учили в школе журналистов и чему она сама научилась за более чем десять лет работы?
– А может, я действительно вам доверяю? – Барков говорил довольно спокойно. – Я не имею в виду конкретно вас. Вы были правы: я действительно совершенно с вами незнаком. Ни с вами, ни с вашим супругом. Ваш приезд сюда свидетельствует, возможно, о вашем мужестве. А может, он свидетельствует лишь о вашей глупости. То, что я выбрал именно вас, а не ваших знаменитых коллег, объясняется двумя причинами. Во‑первых, то, что я вам расскажу, сделает вас знаменитыми. Может быть, вы даже – как это сказать по‑немецки? – урвете изрядный куш. Хотя, возможно, вас ждут одни лишь неприятности.
Штефан бросил на Ребекку изумленный взгляд, однако она не обратила на него никакого внимания. И ее жар, и ее нервозность словно улетучились, и сейчас она была здоровым человеком на все сто и репортером – на все двести. Когда‑то давно она всегда была такой, но в последние годы Штефан лишь изредка видел ее в таком – полностью боеспособном – состоянии.
– Кроме того, мне нужны такие люди, как вы, – продолжал Барков. – Материалы, которые я вам передам, станут сенсацией. Вполне возможно, что на вас будут оказывать давление. Вам будут угрожать. – Увидев, что Ребекка намеревается что‑то сказать, он остановил ее жестом. – Избавьте меня от всех этих разглагольствований по поводу пресловутой свободы слова в западной прессе. На Западе этой свободы немногим больше, чем на Востоке, даже если вы и не хотите этого признавать. Вашим знаменитым коллегам есть что терять, а потому они вряд ли пойдут на такой большой риск. Возможно, и вы тоже.
– А какая вторая причина? – спросил Штефан.
В этот момент открылась дверь и в комнату вошел военный. Он положил на стол перед Барковым потертую коричневую папку. Майор подождал, пока военный снова займет свое место у двери, и затем ответил:
– Время.
– Время?
– Мне пришлось быстро принимать решение, – сказал Барков. – Выбор из‑за недостатка времени был невелик. Не обижайтесь на мои слова.
Он пододвинул левой рукой лежавшую на столе папку к середине стола, но, увидев, что Штефан потянулся к ней, тут же положил на нее руку.
– Что это? – спросила Ребекка.
– Доказательства, – ответил Барков. – Фотографии, магнитофонные записи, копии официальных бумаг – в общем, все, что нужно для осуществления того, о чем я вам сказал. Возможность урвать изрядный куш. Или ваш смертный приговор.
Штефан смотрел на папку как зачарованный. У него не было ни малейшего представления, что могло находиться в этой папке. Он никак не мог поверить в то, что все происходящее – правда. Для него было очевидным и не вызывало никаких сомнений лишь одно – это явно отличалось от того, с чем они предполагали здесь столкнуться. Барков согласился дать это интервью вовсе не из‑за собственного тщеславия или приступа мании величия – он позволил им явиться сюда потому, что они могли кое‑что сделать для него. Осознание этого факта невольно заставило Штефана переосмыслить ситуацию. Многое становилось понятным.
– Скажите мне, госпожа Мевес, – продолжил Барков, повернувшись к Ребекке, – кем вы меня считаете – преступником, наемником или просто сумасшедшим?
Ребекка, почувствовав себя неуютно, заерзала на стуле, протянула руку к сигаретной пачке, но, так и не коснувшись ее, убрала руку.
– Ну, в общем‑то…
– Правда заключается в том, – спокойно продолжил Барков, – что я – и в самом деле наемник. А по вашим законам – еще, конечно же, и преступник. А еще я, вероятно, и сумасшедший, потому что продолжаю во что‑то верить даже в наше время.
– И во что же вы верите? – спросила Ребекка.
Барков ответил не сразу. Он откинулся на спинку стула, насколько это было возможно, однако все еще держал свою руку на папке.
– Не думаю, что вы сможете это понять, – сказал он. – Мы с вами принадлежим к разным мирам, госпожа Мевес.
– Не такие уж они и разные, – начала было Ребекка, но Барков тут же решительно покачал головой.
– Я говорю не о Востоке и Западе, – резко прервал он. – Я, девочка моя, солдат. Неплохой солдат. Я происхожу из семьи военнослужащих. В нашем роду все были военными: отец, мать, другие мои родственники, моя любимая женщина… – Он улыбнулся, но это длилось не более чем долю секунды. – Вы сейчас наверняка думаете, что мои слова звучат напыщенно. Романтика жизни у костра, нелепые мужские фантазии… Исходя из вашего мировоззрения, вы, возможно, и правы. Но это – все, что было дано нам в жизни.
– Нам?
Барков движением головы указал на человека, стоявшего у двери.
– Мне и моим людям. Мы служили в Советской армии, но были при этом не просто военнослужащими. Мы, все до единого, твердо верили в то, чему служили. Любой из нас отдал бы жизнь за свою Родину, за то, во что мы верили.
– А теперь все не так?
– Сами идеи еще существуют. А вот страна… – Он пожал плечами. – Советского Союза больше нет. А то, что пришло ему на смену…
Барков замолчал.
– Именно поэтому вы дезертировали? – спросила Ребекка.
Прямота ее вопроса испугала Штефана. Но Барков лишь улыбнулся.
– А я вовсе не дезертировал, – сказал он.
– Не дезертировали? – Ребекка недоуменно вскинула голову. – Однако официальная версия – именно такая.
– Да, именно такая, – подтвердил Барков. – Но это – официальная версия.
– Что это значит? – спросил Штефан.
Барков пренебрежительно фыркнул:
– Неужели мне  нужно разъяснять это вам ? Вы ведь наверняка видели в сто раз больше, чем я, американских фильмов про спецагентов: «Если с вами что‑то случится или вас схватят, нам придется отрицать, что вы имели к нам какое‑то отношение».
Несколько секунд стояла полная тишина. Даже ветер, казалось, на мгновение перестал завывать. У Штефана вдруг появилось ощущение нереальности происходящего. Висслер побледнел, а Ребекка широко открытыми от изумления глазами смотрела на Баркова.
– Вы… хотите сказать, что все еще работаете на русских? – пролепетала она.
– Я хочу сказать, что я – не дезертир, – ответил Барков.
Он не только уклонился от прямого ответа на заданный вопрос – его слова можно было истолковать как угодно.
– А почему? – спросил Штефан. – Я имею в виду, зачем вам это нужно? Российское правительство официально от вас отмежевалось. Вас с позором уволили из Советской армии. Вас и ваших людей считают военными преступниками.
– За мою голову даже установили награду, – невозмутимо заявил Барков. – Конечно же, неофициально, но при этом не в такой степени неофициально, чтобы не могла просочиться информация о том, кто именно пообещал эту награду.
– Но… почему? – озадаченно спросил Штефан.
Барков впился в него взглядом. Тут в разговор вмешался Висслер, он говорил так тихо, что едва можно было разобрать слова.
– Потому что всегда есть проблемы, которые невозможно уладить официальным путем, ведь так? И есть люди, занимающиеся делами, о которые большие начальники просто не хотят марать руки.
– В это… трудно поверить, – нерешительно сказал Ребекка.
Барков пристально посмотрел на нее:
– У вас, на Западе, тоже есть такие люди.
– Возможно, – согласилась Ребекка. – Но их немного. Несколько фанатиков, достаточно чокнутых для того, чтобы пожертвовать собой ради каких‑то нелепых идей, но…
– Бекки! – резко прервал ее Штефан.
– Вы ошибаетесь, моя милая, – Барков открыл замочек папки и засунул в нее руку, растопырив пальцы. – Я могу подтвердить все свои слова. Все, что для этого нужно, находится здесь, в этой папке. Кроме того, вы ошибаетесь еще кое в чем. У ваших больших друзей, американцев, тоже есть подразделения, аналогичные моему. И в них тоже есть люди, готовые пожертвовать собой во имя того, во что они верят.
– Я вовсе не хотела вас обидеть, – сказала Ребекка, – но…
– А вы меня и не обидели, – перебил ее Барков. – Такие подразделения существуют – могу поклясться, что это так. Я сталкивался не с одним из них.
– Тем не менее, – возразила Ребекка, – эти люди не настолько чокнутые, чтобы заявлять, что они – дезертиры. Они оказались бы тогда вне закона, причем в любой части мира.
– Да,  – произнес Барков по‑русски.
Это было первое русское слово, произнесенное им в ходе разговора, и Штефан с легким удивлением заметил, что голос Баркова при этом – пусть даже он произнес лишь одно короткое слово – звучал совершенно иначе. Когда Барков снова начал говорить по‑немецки – это показалось даже немного забавным.
– Любой американский почтальон может выстрелить мне в спину, причем у него будут для этого основания. Впрочем, риск не так уж велик, как вы, вероятно, думаете. Я вполне могу выживать и в таких условиях.
– Итак, вы заявляете, что все происходило с ведома вашего правительства? – Ребекка, похоже, была потрясена. – Взрывы бомб на Тузле, массовое убийство жителей тех двух деревень, а еще…
– Я говорил не о своем правительстве, – перебил ее Барков. – Я говорил, что не являюсь дезертиром и что действовал по заданию официальных органов. А это не одно и то же. Мир сильно изменился, моя милая. Прежние враги вдруг стали союзниками, и для обеих сторон иногда выгодно иметь кого‑то, кто выполнит грязную работу.
Ребекка изумленно уставилась на Баркова.
– Это просто невероятно! – воскликнула она.
– А я и не рассчитывал, что вы мне сразу поверите, – сказал Барков. – Именно по этой причине я…
Дверь в комнату распахнулась, и появился еще один военный в белой маскировочной форме. Он быстро обошел стол, наклонился к Баркову и что‑то прошептал ему на ухо. Майор выслушал молча, с невозмутимым лицом. Затем он кивнул и сделал легкое движение рукой. Военный тут же отступил назад, к забитым досками окнам. В отличие от Баркова и человека, стоявшего у двери, он был вооружен: у него на плече висел короткоствольный автомат, на который он – явно не случайно – тут же положил руки. Очевидно, произошло что‑то непредвиденное. И это что‑то не сулило ничего хорошего.
– Что‑то… случилось? – неуверенно спросил Штефан.
Барков посмотрел на него так, что от этого взгляда оживший ледяной гигант из скандинавской мифологии тут же снова превратился бы в глыбу льда.
– Да, – сказал Барков. – Кое‑что и в самом деле случилось.
Он шумно отодвинулся вместе со стулом от стола, медленно засунул руку во внутренний карман своей форменной куртки и так же медленно вытащил оттуда шестизарядный револьвер. Затем он направил ствол револьвера прямехонько Штефану в лоб.
– Что… – Штефан поперхнулся.
– У кого из вас? – спросил Барков.
– Что? – переспросил Штефан. – О чем вы говорите? Вы что, с ума сошли?
– Радиопередатчик, – пояснил Барков. Он описал пистолетом дугу и направил его ствол на Бекки. – Или что‑то в этом роде.
Теперь пистолет был направлен на Висслера.
– Вы точно с ума сошли! – пролепетал Штефан. – Никто из нас не приносил никакого передатчика!
– Вы меня разочаровываете, – сказал Барков. Он взвел курок пистолета и снова направил его на Штефана. – Запад – не единственная часть мира, где изобрели велосипед и используют электронные устройства. Меня уже давно не было бы в живых, если бы я не умел себя защищать.
– Ваша детекторная аппаратура ошиблась, – предположил Висслер. Его голос дрожал, а лицо было очень бледным. – Мы не приносили никакого передатчика. Зачем бы мы стали это делать? Мы ведь не самоубийцы.
Барков помолчал секунду‑другую.
– Похоже на слова благоразумного человека, – наконец произнес он. – Проблема лишь в том, что я вам не верю. Один из вас – обманщик, а я очень не люблю, когда меня обманывают. Я мог бы сейчас приказать раздеть вас прямо у меня на глазах и обыскать. Так мы смогли бы узнать правду, верно? – Он сделал театральную паузу, пристально всматриваясь в каждого из троих. На Ребекке его взгляд задержался явно дольше, чем на Штефане или Висслере. – Но я предпочитаю решить этот вопрос несколько иначе: я просто пристрелю вас – одного за другим. Возможно, все вы меня обманывали, и тогда пеняйте на себя. Но может быть, меня обманывал только один из вас. Тогда у него все еще есть шанс спасти остальных.
Он поднял пистолет, поводил им влево‑вправо и в конце концов прицелился Висслеру в лоб:
– Ну?
– Остановитесь! – вскрикнула Ребекка.
Штефан в ужасе повернулся, сидя на стуле, в ее сторону, заметив при этом, что стоявший позади Ребекки военный направил на него свой автомат.
Даже Барков на секунду растерялся. Он уставился на Ребекку, все еще целясь в Висслера:
– Вы?
– Но… но это совсем не то, о чем вы подумали, – нервно сказала Ребекка. – Это не передатчик. Вот.
Она толкнула лежавшее на столе записывающее устройство в сторону Баркова. Несколько секунд он недоверчиво смотрел на Ребекку, а затем медленно опустил пистолет, положил его перед собой на стол и взял кончиками пальцев «зажигалку».
– Надавите на крышечку, – произнесла Ребекка. – Слева. На пару секунд, а затем отпустите.
Барков снова недоверчиво посмотрел на Ребекку. Возможно, он мысленно спрашивал себя, не взорвется ли эта мнимая зажигалка и не оторвет ли ему руку или не случится ли еще что‑нибудь похуже, если он послушается Ребекку. Наконец он мрачно кивнул и с силой надавил большим пальцем так, как подсказала Ребекка. Две последующие секунды стояла полная тишина, а затем из «зажигалки» раздался его голос – тихий и слегка искаженный, но вполне различимый: «…говорил, что не являюсь дезертиром и что действовал по заданию официальных органов. А это не одно и то же».
Глаза Баркова расширились от удивления:
– Кассетный магнитофон?
– Кассеты там нет, – Ребекка покачала головой и через силу улыбнулась. – Уж лучше бы я действительно взяла именно кассетный магнитофон. Его бы ваши приборчики точно не обнаружили. А это – электронное записывающее устройство – диктофон.
Барков кивнул. Он выглядел в равной степени и разочарованным, и пораженным.
– Удивительно! – воскликнул он. – Американские высокие технологии?
– Английские, – поправила его Ребекка. – И боюсь, уж слишком высокие. Я сама себя перехитрила.
– Похоже, что так, – согласился Барков.
Положив диктофон перед собой на стол, он секунд десять молча смотрел на него, а затем сказал, не поднимая глаз на Бекки:
– Мы ведь договорились, что не будет магнитофона.
– Я знаю, – ответила Ребекка. – А что бы я стала делать с интервью без подтверждающего материала? С таким же успехом я могла бы это интервью сочинить. – Она указала на папку. – Я ведь тогда еще не знала об этом.
Барков наконец поднял глаза.
– Я могу повторить лишь то, что уже говорил, моя милая, – вздохнул он. – Вы либо необычайно отважная, либо необычайно глупая женщина. Какое из этих двух качеств соответствует действительности?
– Возможно, между ними не такая уж и большая разница, – сказала Ребекка. – Что вы сейчас сделаете? Пристрелите меня?
Барков так посмотрел на свой револьвер, как будто стал серьезно размышлять над этим вариантом. Мысли у Штефана лихорадочно метались. Если Барков возьмет свой револьвер, Штефан должен будет что‑то предпринять. Он еще не знал, что именно. Возможно, нужно будет резко перевернуть стол, чтобы хотя бы на время нейтрализовать Баркова и загородить стоявшему позади него военному зону обстрела. Но сзади стоял еще один военный. Он хотя и не был вооружен, но наверняка сумел бы прикончить их всех голыми руками, причем менее чем за пять секунд. Но он, Штефан, все‑таки должен что‑то предпринять. Хотя бы что‑нибудь!
Однако Барков не стал брать свое оружие. Его следующий поступок был абсолютно неожиданным для Штефана: он вдруг рассмеялся и толкнул диктофон в сторону Ребекки. Штефан поймал себя на мысли, что еще никогда не видел на лице своей жены такое растерянное выражение, какое появилось в этот момент.
– Включите его, – сказал Барков.
– Что?! – изумленно спросила Ребекка.
– Включите его, – повторил Барков. – Ничего такого в этом нет. К тому же вы правы: кто‑то когда‑нибудь слышал о честном журналисте? Заберите эту штучку.
Ребекка нерешительно взяла диктофон и, посмотрев в течение нескольких секунд на Баркова с недоверием и изумлением, затем все же включила устройство.
– Вы… вы совсем выжили из ума! – пробормотал Висслер. – О Господи! Он ведь… он ведь мог нас всех убить! Вы хоть соображаете, что вы сделали? Мы же однозначно договорились, что…
– Замолчите, – оборвал его Барков. При этом он даже не взглянул на Висслера. – Пожалуйста, простите меня за невежливость. Я, наверное, иногда бываю чрезмерно настороженным. Это неизбежно происходит с теми, кто оказывается вне закона. Хотя, пожалуй, именно поэтому я до сих пор еще жив.
Он повернул голову и сказал несколько слов по‑русски военному, стоявшему у окна. Тот тут же вышел из комнаты, а Барков продолжил разговор еще до того, как солдат закрыл за собой дверь:
– В этой папке вы найдете подтверждение всему тому, что я вам сказал. И еще кое‑что.
– А почему вы делаете это именно сейчас? – спросила Ребекка. Она на удивление быстро пришла в себя. – Предположим, в этой папке действительно находятся документы, подтверждающие ваше заявление… Но зачем вы все это нам сообщаете? Вы разве уже не верите в то, ради чего вы и ваши люди столько вынесли?
Барков улыбнулся, однако это была мучительная и очень горькая улыбка, как будто Ребекка, сама того не ведая, сказала что‑то такое, что больно задело этого человека.
– Я сейчас еще больше верю в то, что есть идеи, за которые стоит отдать свою жизнь, – тихо произнес он. – Идеалы. Мечты. Принципы… Но я не глупец, и тем более не слепой. Я верю во все это, а вот те люди, на которых я работаю, уже явно не верят.
– Означает ли это, что вы хотите… соскочить? – нерешительно проговорила Ребекка.
– Соскочить? Это так теперь называется? Интересно!
Барков пару секунд молчал, словно размышляя над точным значением этого слова. Затем он покачал головой:
– Нет, это не так. Я вовсе не собираюсь «соскочить». Я просто хочу остаться в живых. И мои люди – тоже. Материалы в этой папке – своего рода страховка для нас. Видите ли, милая моя, изменилось не только время – изменились и люди, которым я раньше доверял.
– Вы имеете в виду, что вас хотят укокошить? – Штефан выразил суть дела одной фразой.
– Укокошить? – Барков усмехнулся. – Вы выражаетесь так вычурно… Странно. Раньше я этого не замечал. Но вы правы. Я… стал неудобен кое‑кому. Потому что я слишком много знаю и мог бы рассказать слишком многое про слишком многих людей, отчего могло бы подняться слишком много пыли, – так, кажется, у вас принято говорить? За последний месяц мои люди перехватили нескольких наемных убийц, направленных сюда, чтобы меня прикончить. За ними последуют другие. Мы перехватим и их, но явятся следующие. И рано или поздно кому‑нибудь из них удастся выполнить свою задачу. – Он пожал плечами. – Если верить статистике.
– Я понимаю, – сказала Ребекка. – Вы надеетесь, что останетесь в живых, если мы предадим эти материалы огласке.
– Нет, – возразил Барков. – Я не идиот и понимаю, что они все равно меня убьют.
– Они? 
– КГБ, ЦРУ, мусульмане… – Барков вскинул руки. – У меня слишком много врагов. Даже если вам удастся опубликовать эти материалы, меня все равно не оставят в живых. Я, конечно, просто так не сдамся, но рано или поздно они до меня все же доберутся. Так что дело не во мне.
– А в ком или в чем? – спросил Висслер. – В мести?
– Мне больше нравится другое слово, – пояснил Барков. – Справедливость. Возможно, оно из моих уст звучит странновато, но мне представляется просто невыносимым осознавать, что виновным во всем останусь я один. Со мной мой сын и еще пятьдесят шесть человек. Я спасу их жизни. – Он шумно вздохнул и пододвинул папку к противоположному краю стола. – Вот что получается: с одной стороны – очень большие деньги, которые вы можете получить за эти материалы, с другой стороны – жизнь моих людей и осознание того, что те, кто меня предал, получат по заслугам. Вы принимаете это предложение?
Ребекка задумчиво смотрела на папку, а Штефан сидел с таким ошарашенным видом, как будто его с размаху треснули по голове. Никто не шевелился. Затем, через несколько секунд, Висслер наклонился вперед и протянул руку к папке. Во всяком случае, так вначале показалось присутствующим.
Однако он так и не коснулся папки, а схватил пистолет Баркова и выстрелил.
Его движение было хотя и не молниеносным, но хорошо отработанным, и Штефан не успел сообразить, что происходит, пока не было уже слишком поздно. Не успел своевременно отреагировать и Барков. Висслер не стал тратить время на то, чтобы поднять пистолет и как следует прицелиться в Баркова, нет, он всего лишь быстро повернул лежавший на столе пистолет в нужном направлении и нажал средним пальцем на спусковой крючок. Выстрел был не смертельным, но в правом плече Баркова появилось зияющее отверстие, и он, несмотря на свои габариты, тут же свалился вместе со стулом на пол. В ту же секунду, а может даже на миг раньше, чем был свален выстрелом Барков, Висслер резко отпрянул назад и своим тяжелым армейским сапогом ударил стоявшего у двери военного в живот, отшвырнув его тем самым к стене. Военный удержался на ногах, но на мгновение растерялся от неожиданности, а это было все, что требовалось Висслеру.
Резко повернувшись на одной ноге, Висслер перекатился через стол, схватив при этом все еще лежавший на столе пистолет, и выстрелил до того, как сам оказался с другой стороны стола. Пуля попала военному в горло и убила его на месте. Упав на пол с другой стороны стола, Висслер молниеносно поднялся и в упор всадил две пули Баркову в голову.
Между первым и четвертым выстрелами прошло не более двух секунд.
Штефан сидел, застыв как статуя. Все произошло слишком быстро, чтобы он мог как‑то отреагировать, да и, пожалуй, слишком быстро даже для того, чтобы он мог понять, что, собственно, происходит. Он растерянно уставился на Висслера, стоявшего сейчас с другой стороны стола.
– Но… – пролепетал Штефан. – Но что… что вы…
Висслер обеими руками поднял пистолет, прицелился и дважды быстро нажал на спусковой крючок: одна пуля предназначалась, очевидно, Штефану, другая – Бекки.
Однако смертельного удара пули, уже ожидаемого Штефаном, так и не последовало. Вместо этого позади него раздался странный звук, как будто кто‑то охнул, а затем – глухой грохот. Обернувшись, Штефан увидел военного, по‑видимому только что заскочившего в комнату. На его белой зимней куртке расползались два красных пятна, а на лице застыло выражение полной растерянности. Военный медленно опускался на колени. Грохот, который услышал Штефан, был вызван падением на пол автомата.
Висслер еще раз перескочил через стол, ударом сбил умирающего военного с ног и поднял его автомат. Пистолет Баркова он небрежно отбросил в сторону.
– Что… что вы делаете? – пролепетал Штефан.
Он по‑прежнему сидел словно парализованный, воспринимая происходящее как кошмар, который с каждой секундой становился все невероятнее.
– Я пытаюсь спасти наши жизни, придурок! – рявкнул Висслер. – Уйдите от двери! Оба!
Штефану наконец удалось выйти из оцепенения. Он вскочил, схватил Ребекку и без особых церемоний потащил ее в дальнюю часть комнаты, едва не споткнувшись при этом о труп Баркова. Штефану не хотелось смотреть на него, однако он не удержался – и тут же пожалел об этом, увидев, во что превратили пули лицо Баркова.
Висслер тем временем оттащил убитого военного от двери и закрыл ее. Затем он схватил стул, подпер им дверную ручку и, чтобы лучше закрепить его, так ударил по стулу ногой, что тот едва не развалился на части.
Штефан лихорадочно соображал. Сколько времени прошло с момента первого выстрела – секунд пять или шесть? Не больше. Но с другой стороны двери уже были слышны громкие крики и топот ног, раздававшиеся все ближе.
– Вы… чертов идиот! – вскричал Штефан. – Что вы натворили? И зачем? Вы хоть соображаете, что вы наделали? Они нас всех убьют!
Висслер, отступив от двери, схватил папку с документами и засунул ее себе за пазуху.
– Ну это мы еще посмотрим! – воскликнул он. – Ну‑ка, в сторону!
Штефан и Ребекка, все еще находившиеся в легком оцепенении, повиновались. Висслер подошел к среднему из трех окон и несколькими сильными ударами прикладом автомата вышиб доски, которыми было заколочено окно, наклонился вперед и выглянул наружу. Затем он, как показалось Штефану, выругался.
Раздался сильный удар в дверь, и затем послышались пронзительные, почти истерические крики на русском языке. Висслер что‑то крикнул в ответ – тоже на русском. Крики за дверью переросли в гневный рев.
– Что вы им сказали? – спросил Штефан.
– Что пристрелю их майора, если они попытаются сломать дверь, – ответил Висслер.
Он ходил по комнате и смотрел по сторонам, все больше нервничая. Штефану не составило труда догадаться, что он ищет.
Быстро подойдя к разбитому Висслером окну, Штефан выглянул наружу: там не было ничего, кроме зияющей – черной и бездонной – пропасти.
Снова раздались удары в дверь, и опять снаружи что‑то прокричали. На этот раз Висслер ничего не ответил. Через секунду прозвучал одиночный выстрел. Пуля стукнулась в дверь, но так и не смогла пробить доску толщиной в руку.
– Вы просто использовали нас, – неожиданно сказала Ребекка. – Вы служите тем, кого боялся Барков, не так ли? Вы… вы – гнусный негодяй! Вы использовали нас, чтобы добраться до Баркова!
– Каждый выполняет свой долг, – заявил Висслер.
Он опустил взгляд, скользнул им по полу и затем несколько раз постучал каблуком в различных местах комнаты. Кое‑где отзвук был глухой, словно под полом была пустота.
– Долг?! – ахнула Ребекка. – И это вы называете своим долгом?! – Она вдруг бросилась на Висслера и стала бить его кулаками. – Гнусный убийца!
Висслер, никак не отреагировав на первые два удара, не дал ей ударить еще раз, молниеносно схватив запястья Ребекки и так сжав их, что ей стало больно. Штефан гневно втянул воздух сквозь зубы и сделал шаг к Висслеру, однако одного короткого взгляда австрийца вполне хватило для того, чтобы остановить Штефана.
– Отпустите меня! – закричала Ребекка. – Не прикасайтесь ко мне, убийца!
Висслер уже хотел что‑то ответить, но в этот момент раздались выстрелы и стало слышно, как пули тарабанят по двери, словно град. Висслер грубо оттолкнул Ребекку, и она отлетела назад, упав на руки Штефану, успевшему подхватить ее.
– Держите ее покрепче, – сказал Висслер, – а то мне придется ее утихомирить.
– Убийца! – не унималась Ребекка.
Она хотела снова броситься на Висслера, но Штефан, понимая, что австриец не шутит, крепко схватил ее и оттащил подальше от Висслера.
Австриец еще несколько раз постучал каблуком сапога по полу, а затем опустил ствол автомата и нажал на спусковой крючок.
Грохот от раздавшихся в этом маленьком помещении выстрелов был просто ужасен. Ребекка судорожно прижала ладони к ушам и что‑то прокричала, но Штефан лишь увидел, как шевелятся ее губы – крик Ребекки потонул в шуме выстрелов.
Висслер всадил в пол весь магазин. Пыль и щепки разлетались рядом с его ногами, словно происходило извержение крохотного вулкана, а воздух тут же наполнился острым запахом порохового дыма и обгоревшей древесины, отчего стало трудно дышать. Висслеру с трудом удавалось удерживать пляшущий в его руках автомат, однако он отпустил спусковой крючок только тогда, когда в магазине не осталось ни единого патрона.
– Помогите мне! – это прозвучало как приказ.
Штефан потряс головой, но в его ушах по‑прежнему стоял глухой гул. Он бросил взгляд на дверь. Выстрелов снаружи не было слышно, но, похоже, только потому, что Штефан на время оглох от прогремевшей автоматной очереди. Между досками двери то и дело взвивались маленькие фонтанчики древесной пыли, иногда перемешанной с мелкими щепками. Дверь, пожалуй, такого натиска долго не выдержит.
– Черт возьми, Штефан, помогите мне!
Штефан прислушался к крикам Висслера, однако слова австрийца показались ему лишь еле слышным шепотом. Тем не менее он тут же бросился к Висслеру и опустился рядом с ним на корточки. Своей автоматной очередью австриец разнес в щепки овальный участок пола где‑то в метр длиной. Теперь он обеими руками вырывал куски расщепленных досок, которые действительно были такими же крепкими, какими казались. Лишь объединенными усилиями Висслеру и Штефану удалось проделать отверстие, в которое мог пролезть человек. Внизу были видны подпорки, соединенные поперечными креплениями. Только теперь Штефану стало ясно, что задумал австриец.
– Вы сошли с ума! – ахнула Ребекка. – Я туда не полезу!
– Тогда оставайтесь здесь, – предложил Висслер. Он вырвал еще одну доску и отшвырнул ее в сторону. – Мне все равно. Те ребята, что ломятся снаружи, вас непременно убьют. Но наверное, не сразу. Сколько, по словам Баркова, у него людей? Пятьдесят шесть?
Ребекка еще больше побледнела и нервно посмотрела на дверь. Штефан еле сдержался, чтобы тоже не посмотреть туда. Впрочем, в этом уже не было необходимости. К нему постепенно возвращался слух, и он уже различал непрерывный треск, словно подпрыгивали на горячей сковородке кукурузные зерна.
Висслер перекинул через плечо автомат, оперся обеими руками о края проделанного отверстия и необычайно ловким и сильным движением соскользнул вниз. Штефан в очередной раз убедился в том, что он сильно недооценивал этого человека. Висслер вовсе не был той безобидной серой мышкой, какой он показался при их первой встрече. Все его движения, произносимые им слова и даже бросаемые им взгляды свидетельствовали о его огромной силе и еще большей ловкости.
– Давай! – сказал Штефан, повернувшись к Ребекке.
Она покачала головой.
– Я… не смогу.
Ребекка дрожала всем телом, а ее глаза даже потемнели от страха и стали такими большими, что, казалось, вот‑вот выпрыгнут из орбит.
Штефан бросил взгляд на дверь. Она каким‑то чудом выдерживала ураганный огонь, но это могло продолжаться еще несколько секунд, не больше. Люди снаружи, по‑видимому, пока не решались применить какое‑нибудь более мощное орудие: они не знали, убит их командир или все еще жив. Но так или иначе, еще десяток секунд – и дверь должна была развалиться.
– Быстро! – рявкнул Штефан. – Он прав: они нас убьют!
Штефан уже было подумал, что вряд ли сможет заставить Ребекку лезть вниз, но она все же сумела преодолеть страх. По‑прежнему дрожа, Ребекка села на корточки, а затем опустила ногу в отверстие. Находившийся внизу Висслер протянул руку, чтобы помочь ей. Ребекка не отказалась от его помощи и так надавила ему на руку своей ногой, что Висслер еле устоял. Чертыхнувшись, он, отпустив Ребекку, полез вниз еще быстрее. Когда он добрался до склона под домом, сверху его уже еле было видно.
Штефан полез в отверстие вслед за Ребеккой, стараясь держаться к ней так близко, насколько это было возможно. Его ноги ощутили сильные удары ветра, и Штефан чуть не сорвался и был вынужден потратить пару столь драгоценных секунд на то, чтобы получше ухватиться за подпорки. А еще было так холодно, что казалось, будто он погружается в ледяную воду.
Дверь с треском развалилась за полсекунды до того, как Штефан полностью исчез в отверстии, и полдесятка людей в белой маскировочной форме дружно ввалились в комнату. Штефан полез еще быстрее, стараясь уйти влево. Над ним раздавались тяжелые шаги и перекрикивающие друг друга голоса. Как ни странно, продолжали звучать одиночные выстрелы. Штефан в отчаянии попытался не думать о том, что может произойти в ближайшие несколько секунд, а просто лез по подпоркам вниз с еще большей энергией.
До земли было не так уж далеко – метра три, максимум четыре. Опорные балки и подпорки образовывали своего рода лестницу. Тем не менее Штефан так и не успел вовремя добраться до земли. Ему оставалось совсем немного, возможно последний метр, когда сверху до него донеслась чья‑то громогласная команда. Он ничего не понял, да и человек, прокричавший ее, не дал ему времени, чтобы как‑то отреагировать. Раздалась очередь из автоматического оружия, и буквально в нескольких сантиметрах от лица Штефана от балки отлетела щепка в палец толщиной. Было просто удивительно, как это ни одна из пуль не попала в Штефана.
Он отчаянным движением отклонил верхнюю часть своего тела в сторону и тут же сорвался и полетел вниз, ударившись спиной и бедрами сначала о балку, а затем – уже гораздо сильнее – о каменистую поверхность склона. Во время падения он успел заметить, что Ребекка благополучно добралась до земли и несколькими большими прыжками исчезла в темноте. Штефан обрадовался тому, что хоть она спаслась.
Он решил, что ему, пожалуй, выбраться из этой передряги живым не удастся. Рядом с ним от удара пуль от камней отскакивали искры. По лицу Штефана чиркнуло что‑то раскаленное, и он почувствовал, как по его щеке потекла кровь и стала капать ему на шею. Он поспешно перевернулся, стал на четвереньки и тут же увидел, что прямо перед его лицом на землю упал маленький темно‑зеленый предмет, поверхность которого была разделена бороздками на сегменты ромбовидной формы.
Штефана спасло лишь то, что склон был очень крутым. Ручная граната, отскочив от земли, словно резиновый мячик, отлетела в темноту и через пару секунд разорвалась где‑то в стороне с до нелепости обыденным треском.
Однако у Штефана не было ни мгновения, чтобы порадоваться своему – пусть даже и временному – спасению. Русские перестали по нему стрелять, да и гранат уже больше не бросали, но это отнюдь не означало, что они угомонились. Как раз наоборот. Бросив взгляд вверх, он увидел, что сразу несколько солдат начали спускаться тем же способом, что и он, Ребекка и Висслер, только делали они это гораздо быстрее.
Штефан вскочил на ноги, тут же потерял равновесие на крутом склоне и, отчаянно размахивая руками, понесся вниз, в темноту, все быстрее и быстрее. Он не имел ни малейшего представления, каким длинным был этот склон, но Штефану было ясно, что он разобьется насмерть, если до ровного места еще далеко. Склон уходил вниз примерно под углом тридцать градусов, и Штефан, хотел он того или нет, вынужден был бежать со все нарастающей скоростью. Если бы он сейчас упал, то наверняка либо сильно поранился, либо разбился насмерть.
Он и в самом деле упал, но, похоже, рядом с ним в этот момент оказалась целая толпа ангелов‑хранителей. Причиной его падения послужило резкое изменение угла наклона его траектории движения, так как склон вдруг стал более пологим. Однако Штефан упал не на каменистый грунт, а, сделав сальто в три четверти оборота, влетел в кусты. При этом Штефан получил с десяток порезов жесткими от мороза ветками, которые, тем не менее, смягчили его падение.
Едва не потеряв сознание, Штефан несколько секунд лежал неподвижно. Его сердце колотилось, и он чувствовал, что полученные раны кровоточат, но не ощущал при этом ни малейшей боли. Больше всего его удивило то, что, попытавшись подняться, он без особого труда смог это сделать. Вопреки обстоятельствам своего падения и своему неверию в то, что это может удачно закончиться, Штефан с удивлением обнаружил, что ничего себе не сломал.
С трудом поднявшись, он посмотрел на свои изрезанные кровоточащие руки, но по‑прежнему не почувствовал никакой боли. Штефану в его жизни еще ни разу не доводилось сильно пораниться, не потеряв при этом сознание, и он не имел ни малейшего представления, как долго его организм будет находиться в шоковом состоянии. Но наверное, уже через несколько минут организм придет в себя, и тогда малейшее движение будет причинять мучительную боль. И за это время Штефану нужно было отбежать как можно дальше от опасного места.
Он бросился бежать наугад, абсолютно не ориентируясь, бежит ли он вслед за Ребеккой и Висслером или же, наоборот, все больше удаляется от них. Земля под ногами по‑прежнему шла под уклон, но уже не настолько круто, чтобы это было опасно для жизни, однако Штефану пришлось все же бежать медленнее, чем хотелось, так как он опасался, что снова может упасть и на этот раз пораниться по‑настоящему. Кроме того, здесь было, пожалуй, еще темнее, чем на гребне горы. Он мог различить хоть что‑то лишь в нескольких шагах от себя. Поверхность склона была усыпана камнями, и время от времени из темноты выныривали различные препятствия, от которых Штефану с трудом удавалось уклониться. Остатками своего затуманенного рассудка, которого едва хватало на то, чтобы заставлять себя хоть как‑то держаться на ногах, Штефан вдруг принял суровое решение: он немедленно прикончит Висслера, как только тот попадется ему в руки.
Склон казался просто бесконечным. В возбужденном состоянии и почти в полной темноте было очень трудно оценить, сколько Штефан уже пробежал, но Волчье Сердце представлялось ему теперь гораздо более глубокой долиной, чем казалось сверху. Это была, пожалуй, даже не долина, а глубокое ущелье, в которое не решился бы сунуться никто, у кого хоть немного работают мозги.
Штефан продолжал бежать, спотыкаясь, пока его бег не закончился тем, чем он и должен был рано или поздно закончиться: несколько раз сумев уклониться от неожиданно появлявшихся из темноты скалистых выступов и стволов деревьев, он в конце концов все же зацепился за какое‑то дерево и упал. Перевернувшись вокруг своей оси, Штефан съехал еще немного вниз по склону на спине и заднице и, перевернувшись еще раз‑другой, остановился. На этот раз ему действительно стало больно.
Поднявшись, он услышал шаги: слева от него что‑то двигалось. Штефан всмотрелся в темноту. Теперь он не только слышал шаги, но и видел очертания чьей‑то фигуры, двигавшейся прямо на него. Наверное, это был или Висслер, или Ребекка.
Когда он понял, что ошибся, было уже слишком поздно. Ни на Висслере, ни на Ребекке не было белой маскировочной формы. К тому же они не стали бы целиться в него из автомата.
Штефан, испуганно охнув, отшатнулся назад. Русский выпустил из автомата очередь, от которой под ногами Штефана засверкали искры и вздыбился фонтанчиками снег, а затем прекратил пальбу и, наставив свое оружие на Штефана, что‑то повелительно рявкнул.
Штефан, инстинктивно подняв руки, замер, но тут же подумал, что, вероятно, это было самым неправильным из того, что он мог бы сейчас сделать: при таких обстоятельствах уж лучше получить очередь из автомата в спину, чем попасть в руки русским живым. Штефан напряженно соображал, как же ему следует поступить. Пожалуй, он еще поборется – если уж не за жизнь, то по крайней мере за более легкую смерть.
Русский медленно приближался. Он явно нервничал. Его палец был на спусковом крючке, а глаза лихорадочно зыркали по сторонам. Возможно, он боялся какого‑то подвоха.
Штефан еще больше испугался, увидев, каким юным был этот парень – лет двадцати, не больше. Когда Барков «дезертировал» вместе со своим подразделением, этот солдат был еще совсем ребенком.
Осознание этого толкнуло Штефана на отчаянный поступок. Он подождал, пока солдатик не подойдет ближе, и затем, резко отклонившись в сторону, схватил ствол автомата и дернул его изо всех сил на себя. Хотя ему не удалось вырвать автомат из рук солдата, тот, едва не потеряв равновесие, сильно наклонился вперед. При этом он не только не выпустил автомат, но, наоборот, нажал на спусковой крючок. Из ствола вырвалось оранжевое пламя, и он тут же стал горячим, раскаляясь с каждым мгновением все больше.
Штефан, вскрикнув от боли, все‑таки не выпустил ствол и, удерживая его мертвой хваткой, попытался отвести оружие как можно дальше от себя. Затем он, согнув ноги в коленях, рывком попытался направить автомат в лицо юноше.
Однако Штефан явно недооценил своего противника. Хотя солдат был вдвое моложе Штефана, у него была более быстрая реакция и действовал он с уверенностью натренированного бойца. Отпустив свое оружие, он левой рукой схватил противника под колено и, помогая себе другой рукой, высоко поднял Штефана, а затем с ужасной силой бросил его наземь.
От удара о землю у Штефана так перехватило дыхание, что он не смог даже и вскрикнуть. Он почувствовал в затылке тупую боль, от которой едва не потерял сознание. Перед его глазами поплыли круги, и, когда он попытался встать, у него ничего не получилось. Он увидел, что над ним нависает гигантский и грозный силуэт его противника – белый призрак, который намеревался его прикончить. «Ну вот и все», – отрешенно подумал Штефан.
Но тут – лишь краем глаза – он увидел еще одну, более темную фигуру. Этот человек беззвучно бросился к русскому, обхватил его сзади руками и одновременно саданул ему коленом по почкам. Русский юноша вскрикнул от боли, уронил оружие и опустился на колени. Висслер – а это был он – левой рукой схватил его снизу за подбородок, а правой рукой с широко растопыренными пальцами обхватил его лоб. Затем одним резким и сильным движением он крутанул голову солдата вокруг ее оси. Штефан в ужасе закрыл глаза. Он в своей жизни видел достаточно много фильмов о восточных единоборствах, чтобы понять, что означает раздавшийся сухой хруст.
Висслер отшвырнул труп русского в сторону и присел на корточки возле Штефана.
– Все в порядке? – спросил он. – Или вы ранены?
– Думаю, что… нет, – прошептал Штефан. – Где… где Бекки?
– Тут, рядом, – Висслер придвинулся ближе, подхватил Штефана под мышки и с легкостью поставил его на ноги. Чувствовалось, что у австрийца буквально стальные мускулы. – С ней все в порядке. Пойдемте!
Штефан высвободился из рук австрийца и каким‑то чудом сумел устоять на ногах. Он посмотрел на труп русского парня: голова бедняги была повернула почти на сто восемьдесят градусов и мертвым он казался еще моложе.
– Вы его убили, – прошептал Штефан.
– Ну либо он, либо вы, – отрезал Висслер. – Пойдемте. Эти ребята еще бродят поблизости!
– Но он же был почти ребенком! – не унимался Штефан.
Его вдруг охватило чувство леденящего ужаса, которому он не мог дать никакого объяснения – возможно, потому, что оно было для него абсолютно новым.
– Ребенок с автоматом Калашникова! – Висслер поднял оружие русского парня, отсоединил магазин и, взглянув вовнутрь, поставил магазин на место. – На его совести, наверное, не менее десятка человек. Вы хотели быть следующим?
Штефан ничего не ответил. Австриец еще несколько секунд смотрел на него, гневно сверкая глазами, а затем вдруг неожиданно обмяк. Он даже попытался улыбнуться.
– Пойдемте, Штефан. Нам нужно отсюда исчезнуть. Тут, в округе, их еще бродит человек двадцать, а то и тридцать.
– А почему бы вам их всех не укокошить? – презрительно спросил Штефан.
– Потому что я, следует заметить, вовсе не Джеймс Бонд, – ответил Висслер. В его голосе прозвучала обида. – И мне совсем не доставляет удовольствие убивать людей. Ну, так что? Отвести вас к вашей супруге или вы предпочитаете остаться здесь и дождаться русских?

В конце концов она все же повела себя так, как ожидал от нее Штефан: стала истерически рыдать. Его это даже порадовало: в их дуэте Ребекка, безусловно, была более сильным партнером. Иногда ее сила пугала его и он спрашивал себя, не является ли в действительности то, что он считает силой, всего лишь озлобленностью – своего рода броней, которую Ребекка установила между собой и остальным миром и за которой она пряталась. Эта броня была достаточно прочной, чтобы Ребекка могла не подпускать к себе боль, а еще, пожалуй, и его, Штефана. Поэтому плач Ребекки он воспринял чуть ли не с радостью: слезы не только не могли причинить ей никакого вреда, но и, наоборот, должны были снять напряжение и нейтрализовать горечь теперешней боли, чтобы она не добавилась к той боли, которая копилась в ней все эти годы. По крайней мере, Штефан надеялся, что произойдет именно так.
– Теперь тебе лучше? – спросил он.
Они спрятались посреди группки деревьев, окруженных со всех сторон темнотой. Штефан полностью утратил чувство времени, но, по его предположениям, с момента их побега из дома прошло не более получаса. Солдаты Баркова, несомненно, рыскали вокруг, и эти деревья были не ахти каким укрытием. Единственным их настоящим союзником была темнота – та самая темнота, которую он до этого так ненавидел. Ночь, учитывая время года, продлится еще несколько часов, но рано или поздно она закончится, и тогда…
Нет, он не хотел об этом думать, по крайней мере сейчас. Они пока живы, и это главное. Иногда, если закрыть глаза на реалии жизни, становится легче. Конечно, ненадолго, однако он решил подарить себе еще хоть полчаса душевного спокойствия, прежде чем позволить своему разуму осознать, что жить им осталось всего ничего.
Бекки не ответила на его вопрос. Тогда он взял ее за плечи и с нежной силой поставил на таком расстоянии от себя, чтобы посмотреть ей прямо в лицо. Ее веки распухли, глаза покраснели от слез, и у нее снова начался жар – еще более сильный, чем прежде. Тем не менее она все же отреагировала на его жест и – почти с минутным опозданием, как будто ей не сразу удалось понять слова Штефана, – ответила ему.
– Немножко. Самую капельку. Не переживай, я выдержу, – она чуть отстранилась от него и стала тереть ладошками лицо, как будто вытирая слезы, которые и без того уже высохли. – Если ты кому‑нибудь расскажешь, что видел меня плачущей, я тебя убью.
Штефан подумал, что им, пожалуй, до этого уже не дожить, но заставил себя улыбнуться и сказал:
– То же самое касается и тебя, если ты кому‑нибудь расскажешь, что я попался на удочку этого Висслера.
Они оба засмеялись, но совсем не так, как во всех тех книгах, в которых были описаны подобные ситуации. Это был вовсе не тот смех, который разряжает обстановку. Им от этого не стало легче на душе, и напряжение не исчезло, а, наоборот, только появился неприятный осадок.
– Кто он, по‑твоему, на самом деле? – спросила Ребекка через некоторое время.
– Висслер? – Штефан пожал плечами. – Понятия не имею. Я могу лишь тебе сказать, кем он не  является. Он вовсе не безобидный проводник, и он не австриец, а американец.
– Откуда ты это знаешь?
Штефан засмеялся, на этот раз искренне.
– А ты помнишь, что он сказал нам о Баркове? Что тот чокнутый, как сортирная крыса. Австрийцы так не говорят. Да и немцы тоже. Это – типично американское выражение. Можешь мне поверить. Я встречал его как минимум в двадцати романах Стивена Кинга.
Ребекка осталась серьезной.
– Тогда он из ЦРУ, – предположила она.
– Это еще неизвестно, – сказал Штефан. – Его мог прислать сюда кто угодно. Например, русские. Или какая‑нибудь мафия. Да мало ли! А может быть, он всего лишь какой‑нибудь мелкий наемный убийца, который подыскал себе двух подходящих остолопов, чтобы те привели его к Баркову.
– Ваши слова весьма далеки от истины, – раздался позади них голос Висслера. – Однако в одном вы правы: без вас я не смог бы подобраться к Баркову. Кстати, вы разговариваете слишком громко. Будьте поосторожнее.
Штефан посмотрел на него с ненавистью, но Висслер только рассмеялся:
– Вы и в самом деле обратили внимание на это выражение про крысу? Удивительно. Как ни осторожничай, а все равно на чем‑нибудь попадешься.
– Так вы и в самом деле… – Ребекка посмотрела на него вопросительно.
– Кто, американец? – Висслер покачал головой, снова засмеялся и добавил на чистейшем австрийском диалекте немецкого языка:
– Я, ваша милость, стопроцентный венский парень.
– А я – царица Сиама, – презрительно сказала Ребекка.
– Чем меньше вы знаете, тем лучше для вас. – Теперь Висслер говорил серьезно.
Ребекка фыркнула.
– Да ладно, хватит! Зачем вам водить нас за нос? Вы ведь нас все равно убьете. А если не вы, то русские.
– Вы меня разочаровываете, – сказал Висслер. – Если бы я хотел вас убить, зачем мне нужно было так напрягаться?
– То есть?
– Я просто мог бы оставить вас там, в доме, – пояснил Висслер. – Тогда вы были бы сейчас уже либо мертвы, либо искренне жалели бы, что до сих пор еще живы.
Ребекка ничего не ответила, однако Штефан заметил, что она слегка вздрогнула, и это вызвало у него приступ гнева. Он резко повернулся к Висслеру и спросил:
– Вам что, доставляет удовольствие пугать мою жену, господин негодяй?
Штефан почувствовал, что в его душе происходит что‑то такое, против чего он был бессилен и чему он и не хотел  сопротивляться. Его гнев вдруг трансформировался в неистовое бешенство. Он схватил Висслера за куртку, хорошенько встряхнул его и заорал:
– Вы подвергли нас обоих смертельной опасности! Мы погибнем из‑за вас, свинья! Вы нас просто использовали и вам глубоко наплевать, выберемся мы отсюда или нет! Вы – проклятая, отвратительная и грязная свинья! Вы…
Его голос перешел в визг, и он вдруг замолчал. У него просто не хватало подходящих слов. Ни одно ругательство не казалось ему достаточно грязным, ни одно оскорбление – достаточно обидным, и ни одна непристойность – достаточно сальной, чтобы выразить то, что он испытывал сейчас к Висслеру.
Он стал трясти Висслера еще сильнее, однако этого ему показалось мало, и он попытался его избить. Висслер легко мог бы защититься от этих ударов, но ограничился тем, что стал от них просто уворачиваться.
Наконец один из ударов достиг цели. Однако при этом стало больно и самому Штефану, причем очень больно. Ему показалось, что костяшки его пальцев ударились о стену. Висслер, зашатавшись, отступил на шаг. Когда Штефан снова бросился к нему и замахнулся еще для одного удара, Висслер по‑прежнему даже и не пытался защищаться.
Но удара так и не последовало. Силы вдруг начали стремительно покидать Штефана, а вместе с ними так же стремительно угасал и его гнев. Произошло то же самое, что и с их недавним смехом: от этой короткой, но неистовой вспышки чувств и энергии ему вовсе не стало легче – она всего лишь морально и физически обессилила его. Он почувствовал себя опустошенным и вялым.
– Ну что, теперь полегчало? – спокойно спросил Висслер.
– Да, – соврал Штефан.
У него не было никаких сил смотреть в глаза Висслеру, а потому он резко развернулся, отошел от него и снова присел возле Ребекки.
– Прекрасно! – воскликнул Висслер.
Он подошел ближе. Его губа была разбита Штефаном и кровоточила, но Висслер даже не пытался вытереть кровь.
– Теперь, когда вы немного разрядились, мы, пожалуй, можем поговорить и о более важных вещах, – проговорил он.
Штефан молча уставился на свою руку. Две костяшки его пальцев были разбиты, и вся ладонь пульсировала. Он пошевелил пальцами – стало больно.
– Ах да! – Висслер вздохнул. – Вы будете дуться еще целых полчаса или хватит десяти минут?
– Мы не разговариваем с убийцами, – сказала Ребекка.
– Неужели? – Висслер засмеялся. Он опустился рядом с ними на корточки и уперся ладонями в бедра. – Но вы же разговаривали с одним из них всего лишь полчаса назад. Насколько я помню, вы потратили целую кучу денег и пошли на огромный риск – и все ради того, чтобы с ним поговорить.
– Это совсем другое дело!
– Да? – удивленно произнес Висслер. – Почему другое‑то? В чем разница между мной и Барковым, не считая того, что он отправил на тот свет как минимум в сто раз больше людей, чем я? В том, что он прикрывался своей преданностью каким‑то там «принципам» и тому, во что он верил? Я – убийца, а он – только жертва, да? Бедная, невинная игрушка в чужих руках. Знаете, как это все называется? Куча дерьма. Этот тип был всего лишь взбесившимся псом!
Ребекка, промолчав, пристально посмотрела на Висслера, а тот, ничуть не смущаясь, продолжал:
– Что, по‑вашему, дает вам право меня осуждать, а его – нет? Только то, что я использовал вас, чтобы добраться до него? Барков должен был умереть. Он был настоящим чудовищем. Психопатом, который испытывал удовольствие, убивая.
– А вы – его судья? – спросила Бекки.
– Почему бы и нет? Кто‑то же должен был его остановить.
– Ну да! – насмешливо воскликнула Ребекка. – И Бог избрал именно вас для осуществления этого акта высшей справедливости! А может, это был не Бог, а ваши хозяева, которые боялись, что Барков может много чего разболтать?
– Да, – невозмутимо ответил Висслер. – Ну и что? Вы, похоже, до сих пор еще не понимаете, кем был Барков. А он был не кем иным, как сумасшедшим серийным убийцей. И я присвоил себе право стать тем, кто его остановит. Возможно, я ничем не лучше его, но мне кажется, что не вам об этом судить.
Ребекка сжала кулаки. Ее глаза снова наполнились слезами, но теперь это были слезы гнева. Внутри Штефана тоже все кипело. Он был зол на Висслера, потому что тот обидел Ребекку, но при этом было задето и его самолюбие. Слова Висслера возмутили Штефана до глубины души. Получалось, что Висслер присвоил себе право распоряжаться чужими судьбами. Он, выражаясь образно, нацепил на себя пояс с пистолетом, надел шляпу шерифа и провозгласил себя судьей. А все это было в корне порочно – так считал Штефан, будучи убежденным противником какого‑либо самосуда. Но кое‑что из сказанного Висслером просачивалось в сознание Штефана, словно медленно действующий яд. Штефан, отчаянно пытаясь с этим бороться, тем не менее чувствовал, как этот яд начинает действовать – сразу же.
Висслер поднялся.
– Итак, – сказал он уже совсем другим тоном, – я считаю, что все сделал правильно. А теперь, пожалуй, мы можем обсудить, как нам быть дальше?
– Зачем? – с горечью спросил Штефан. – Когда взойдет солнце, нас убьют.
– Когда взойдет солнце, мы будем уже в безопасном месте. На рассвете нас отсюда заберут.
– Каким образом?
– Прилетит вертолет, – пояснил Висслер. – В темноте он здесь не сможет приземлиться. А как только начнет светать, сможет. Нам нужно продержаться всего лишь до рассвета.
– А как пилот узнает, где именно мы находимся? – поинтересовалась Ребекка.
– А он ему об этом уже сообщил, – угрюмо ответил Штефан. – У вас ведь имеется радиопередатчик, который они засекли, ведь так? Дело же было вовсе не в диктофоне.
– Боюсь, что вы правы, – признался Висслер. – Мне сказали, что этот приборчик невозможно обнаружить, но вы сами убедились, что это не так. Пришлось как‑то выкручиваться.
– И вы полагаете, что люди Баркова будут спокойно смотреть, как мы сядем в вертолет и улетим отсюда? – Штефан засмеялся. – Вы, наверное, рехнулись!
– Люди Баркова – не проблема, – ответил Висслер. – Они начнут нас искать лишь тогда, когда станет совсем светло. К тому времени нас здесь уже не будет.
– Ну да. Они ведь боятся темноты! – насмешливо произнесла Ребекка.
Висслер остался невозмутимым.
– Вы забыли про то, что я вам рассказывал об этой долине, – сказал он. – В нее никто не заходит. Тем более ночью.
– Глупости! – Штефан разозлился. – Они – солдаты, а не суеверные крестьяне, которые боятся каких‑то там оборотней из старой легенды.
– Да, конечно. Однако вы ничего не знаете об этой долине, Штефан, а они – знают. Эти места таят много неожиданностей. Сюда и днем‑то довольно опасно заходить, а ночью это может быть приравнено к самоубийству. И у них нет никаких оснований идти на подобный риск. Так или иначе, из этой долины практически невозможно выбраться, а потому они думают, что мы засели здесь надолго. Во всяком случае, они считают, что у них достаточно времени для того, чтобы вызвать подкрепление и подготовить техническое снаряжение. После этого они собираются устроить на нас облаву. – Он вздохнул. – Впрочем, я не стану от вас ничего скрывать. У нас теперь совсем другая проблема.
– Какая именно? – недоверчиво спросил Штефан.
– А та, по которой местные жители так боятся этой долины, – ответил Висслер, – волки.
– Волки? – ахнула Ребекка.
– Вы и сами их слышали, – сказал Висслер. – Помните того ребенка?
Несколько секунд все напряженно молчали. Штефан бросил на Ребекку быстрый встревоженный взгляд – не из‑за волков, как, возможно, подумал Висслер, а из‑за того, что слова Висслера могли опять разбередить ее старую рану. Мысль об этом снова разгневала Штефана. Висслер, конечно же, не мог ничего знать об этом несчастье, однако он, пусть даже сам того не ведая, все же больно задел Ребекку. И Штефану было ничуть не легче от того, что Висслер сделал это ненароком.
– Волки – вот настоящая причина, но которой местные жители сторонятся этой долины, – продолжал Висслер. – Конечно, к этому примешаны всякие суеверия и прочий вздор, но, к сожалению, не все истории об этой долине – выдумки. Здесь действительно все еще водятся волки. Возможно, их совсем немного, и, скорей всего, они боятся нас даже больше, чем мы их. Однако нам нужно быть осторожными.
Штефан посмотрел на него с недоверием. Висслер говорил так, как будто сам себя пытался успокоить. А еще сказанное им только что противоречило тому, что он говорил всего лишь несколько минут назад. С какой стати пятьдесят вооруженных до зубов солдат должны бояться того, чего не должны бояться три человека? Висслер что‑то скрывал, и это касалось то ли русских, то ли волков.
– Волки… – прошептала Ребекка. – А может… может, нам лучше залезть на какое‑нибудь дерево?
Висслер на пару секунд, казалось, серьезно задумался над этим предложением, но затем покачал головой, улыбнулся и шлепнул ладонью по висевшему у него на груди автомату Калашникова.
– Ничего с нами не случится, – сказал он. – Я не ахти какой специалист по волкам, но большая часть из того, что о них здесь рассказывают, вряд ли соответствует действительности. Они, конечно, хищники, но, как правило, не людоеды. – Он посмотрел по сторонам. – Я пойду посмотрю, что и как, если уж вы так волнуетесь. А вы оставайтесь здесь.
Он повернулся и уже собрался было идти, но тут Штефан окликнул его:
– Висслер!
Висслер повернул голову и посмотрел на Штефана через плечо:
– Что?
– А с какой стати вы вдруг стали нашим командиром? – враждебно спросил Штефан.
– А вот с этой. – Висслер качнул автомат. – Но вам не обязательно делать то, что я говорю. Я не возражаю, если вы немного прогуляетесь. А то и вправду залезайте на дерево.
Больше не сказав ни слова, он исчез в темноте. Штефан с большим удовольствием набросился бы на него сейчас и повалил бы на землю, чтобы затем с помощью кулаков убрать с его лица надменную улыбку. Но для такого поступка у Штефана не хватило мужества. Кроме того, нельзя было оставлять Бекки одну. Поэтому он ограничился тем, что мысленно обозвал Висслера мерзавцем.
– Как ты думаешь, он прав? – поинтересовалась Бекки.
– Насчет того, что нам нужно залезть на дерево? – В вопросе Штефана звучала насмешка.
Ребекка осталась серьезной, и Штефан мысленно спросил себя: увидит ли он еще когда‑нибудь, как она улыбается?
– Насчет волков, – пояснила Ребекка.
Прежде чем ответить, Штефан положил руки ей на плечи и притянул ее к себе.
– Возможно, он прав, – сказал он. – Тот звук, который мы с тобой слышали…
– Это был не волк, – снова стала упорствовать Ребекка. – Я ведь не полная тупица и могу отличить вой волка от плача ребенка.
– Да, конечно, – согласился Штефан.
Он не испытывал ни малейшего желания снова вступать в дискуссию на эту тему. К тому же он панически боялся, что этот разговор опять может причинить его жене боль. Однако в действительности он вовсе не был согласен с мнением Ребекки по поводу услышанного ими тогда звука. Штефан, безусловно, знал, как плачет ребенок, но имел лишь расплывчатое представление о том, как может звучать волчий вой. Он кое‑что знал о волках, правда, лишь по документальным фильмам, которые ему довелось посмотреть, да еще благодаря посещению зоопарка. Да и Бекки знала о волках ничуть не больше. Тому звуку, который они слышали, могли быть самые различные объяснения: от завывания ветра до – и в самом деле! – плача ребенка, находившегося от них чуть ли не за километр. Будучи жителями большого города, они привыкли к определенной гамме шумов, но Штефан понимал, что в данной местности распространение звуков подчиняется другим физическим законам.
– Это действительно был ребенок, – не унималась Ребекка.
– А я с тобой и не спорю, – сказал Штефан, стараясь быстрее закончить этот разговор.
Ребекка бросила на него гневный взгляд.
– Ты просто не хочешь об этом говорить. Думаю, ты считаешь меня помешанной. Но я точно знаю, что именно я слышала.
– Бекки, – произнес Штефан так нежно, как только мог, – мне кажется, что за последние годы я очень многое понимал неправильно, а многое попросту не замечал. Нам, конечно же, нужно это обсудить, но… прошу тебя, не сегодня. Думаю, я просто не в состоянии сейчас об этом говорить.
– Ты считаешь меня помешанной?
– Вовсе нет! – испуганно возразил он, однако тут же почувствовал: что бы он в данный момент ни говорил и что бы ни делал – все будет впустую. Душа Ребекки сейчас была для него на замке.
Штефана охватило отчаяние. Но это было не то отчаяние, от которого в кровь поступает адреналин и начинает бешено колотиться сердце – такое состояние ему уже доводилось испытывать, – а какое‑то притупленное, мучительное чувство, растекающееся по артериям, словно расплавленный свинец. Ему и в самом деле начинало казаться, что его руки и ноги становились все тяжелее и тяжелее. По крайней мере в одном он был уверен: за последние годы он и впрямь очень многое либо не видел, либо просто не хотел видеть. И теперь он спрашивал себя, почему понимание этого пришло к нему именно сейчас.
– Возможно, ты и в самом деле права, – произнес он через некоторое время. – Хотя в это трудно поверить, но окружающая местность все‑таки заселена. Сама долина – нет, но поблизости есть несколько деревень. Наверное, это ветер сыграл с нами злую шутку.
Ребекка ничего не ответила, но и по ее взгляду можно было понять, что  она думает по этому поводу. Штефан даже обрадовался, увидев возвращающегося Висслера. Тот, похоже, отходил недалеко.
– Думаю, я нашел место, где мы могли бы схорониться, – сказал Висслер.
– Высокое дерево? – спросил Штефан.
– Что‑то вроде того, – ответил Висслер, ухмыльнувшись. – Пойдемте.
Он сделал приглашающий жест рукой, и Штефан с Ребеккой поднялись, помогая друг другу. Это потребовало от Штефана гораздо больше усилий, чем он предполагал. После той физической нагрузки, какую ему недавно довелось испытать, он почувствовал необычайное утомление. Оно уже сейчас охватило все его тело. Он был уверен, что стоит ему только закрыть глаза больше чем на пять секунд – и он тут же уснет, независимо от того, угрожает его жизни опасность или нет. Ему даже показалась забавной мысль о том, что он может проспать свою собственную смерть. Но это было бы, по крайней мере, приемлемым выходом из сложившейся ситуации.
– Вы нигде не встретили волков? – спросила Ребекка.
– Нет, – Висслер ободряюще улыбнулся, хотя его взгляд говорил о другом. – Не переживайте, малышка.
– Не называйте меня малышкой, – резко сказала Ребекка. – Я старше вас.
– Всего лишь биологически, – невозмутимо уточнил Висслер. – Если хотите и впредь оставаться старше чем я, то разговаривайте чуть‑чуть тише, а то ваш голос слышно за километр.
Ребекка бросила на него гневный взгляд, но не стала продолжать этот бессмысленный спор. То ли победило ее благоразумие, то ли дало сбой ее упрямство – в этом Штефан не разобрался. Однако он прекрасно знал, в каком душевном состоянии сейчас находится Бекки. Ее реакция на происходящее не так уж отличалась от его реакции. То, что вызвало у него резкую вспышку гнева, в ее душе породило тлеющий огонек. Но результат мог быть одним и тем же.
Штефан пошел чуть быстрее и как бы невзначай оказался между Ребеккой и Висслером, стараясь не допускать, чтобы они могли посмотреть друг другу в лицо.
И вдруг Висслер остановился и предупреждающим жестом поднял руку.
– Что… – начал было Штефан, однако Висслер тут же поднял руку еще выше, и Штефан замолк. Несколько секунд он напряженно вслушивался, но так и не услышал ничего, кроме завывания ветра.
Висслер сжал автомат обеими руками и настороженно осмотрелся по сторонам. Штефан старался смотреть туда же, куда вглядывался Висслер, но не увидел ничего особенного. Тем не менее Висслер, похоже, что‑то заметил: он повернул налево и осторожно двинулся вперед, показав им выразительным жестом, чтобы они оставались на месте.
Впрочем, пойти вслед за ним у Штефана сейчас не хватило бы духу, даже если бы он и захотел. Но ему этого и не хотелось. Однако еще меньше ему хотелось оставаться вдвоем с Ребеккой в темноте. Хотя эта мысль и была для него ненавистной, он был вынужден признаться себе, что уже согласился воспринимать Висслера как своего защитника. Теперь он стоял с колотящимся сердцем и ждал, когда Висслер появится вновь.
Но Висслер так и не появился. Его шаги стихли, а его фигура исчезла во тьме, как исчезает призрак. Прошла минута, другая, третья – каждая из них длилась целую вечность. Сердце Штефана колотилось все сильнее.
– Штефан!
Он чуть не вскрикнул от неожиданности. Испуганно обернувшись, он только сейчас заметил, что Бекки уже не стоит рядом с ним: она отошла на несколько шагов в направлении, противоположном тому, куда удалился Висслер, и скрылась из виду среди заснеженного кустарника. Сейчас она, повернувшись к Штефану, взволнованно махала ему обеими руками:
– Иди сюда! Быстро!
Штефан подбежал к Ребекке и попытался разглядеть сквозь заснеженные кусты, что же ее так взволновало. Сначала он не увидел ничего, кроме снега и какой‑то тени, и лишь затем понял, что зрение его подвело, – это был не снег и не тень.
С другой стороны кустов неподвижно лежал человек в белой маскировочной форме. Окружавшая его темная тень была не чем иным, как огромной лужей крови.
– О Господи! – ужаснулся Штефан, но тут же взял себя в руки и повелительным жестом остановил Ребекку:
– Не подходи к нему!
Ребекка, впрочем, и не собиралась подходить к трупу. Штефан тоже не испытывал большого желания приближаться к нему, тем не менее продрался сквозь кусты и опустился рядом с убитым русским на корточки. Ему в ноздри ударил тошнотворный сладковатый запах – запах крови. Этого человека убили совсем недавно. У Штефана мелькнула мысль, что и Висслер отсутствовал не так уж долго.
Как только он об этом подумал, до него донесся звук приближающихся шагов, и через пару секунд раздался голос Висслера:
– Черт возьми, что это значит? Я же сказал, чтобы вы…
Висслер запнулся на полуслове. Штефан поднял глаза и увидел, что Висслер остановился рядом с Ребеккой и попеременно смотрит то на него, то на мертвого солдата со смешанным выражением ужаса и удивления на лице.
– Отличная работа, – с горечью произнес Штефан. – Поздравляю. Мы не услышали ни единого звука.
Висслер нахмурил лоб, но ничего не сказал.
– Хоть в чем‑то вы нас не обманули, – продолжал Штефан. – Вы и в самом деле не Джеймс Бонд – вы Фредди Крюгер.
– Я тут ни при чем, – спокойно заявил Висслер.
– Да ладно, хватит! – сказал Штефан. – Черт вас побери, прекратите врать! Вы…
– Думаю, он говорит правду, – вмешалась Ребекка.
Она сказала это очень тихо, но, пожалуй, именно поэтому Штефан и запнулся на полуслове.
Ребекка подняла руку и показала на что‑то позади трупа.
– Смотри!
Штефан медленно повернул голову и посмотрел в указанном направлении. Он сразу же увидел то, на что указывала Ребекка.
Снег вокруг трупа был истоптан и залит кровью, однако буквально в метре от него между деревьями оставался небольшой участок почти нетронутого снега, на котором виднелась двойная цепочка глубоких следов, ведущих из темноты между деревьями к трупу и затем прочь от него. Это были явно не человеческие следы. Хотя Штефан еще никогда в своей жизни не видел таких следов, он сразу понял, чьи они.
Это были следы волка.
Убежище, которое обнаружил Висслер, оказалось вовсе не деревом, но было примерно так же безопасно – это была группа огромных валунов, вздымавшихся над землей на два с половиной – три метра и абсолютно отвесных с трех сторон. С четвертой стороны на них мог забраться – хоть и с трудом – как человек, так и волк, однако этот склон можно было легко защитить сверху. Деревья вокруг стояли довольно редко, а потому любое существо относительно большого размера не смогло бы приблизиться незамеченным. Если бы Штефан сейчас мог адекватно воспринимать окружающее, он непременно бы подумал, что эти валуны представляют собой естественную крепость, откуда они даже и без оружия смогли бы довольно долго отбивать атаки целой стаи волков.
Но Штефан сейчас был отнюдь не в нормальном состоянии.
Он уже не мог оценить, ни сколько времени они шли по лесу, ни в каком направлении двигались.
Вид мертвого солдата очень сильно подействовал на Штефана, хотя сегодня это была уже не первая смерть и другие погибшие люди умерли прямо у него на глазах. Однако из всех полученных им сегодняшней ночью весьма неприятных уроков самый жуткий, пожалуй, заключался в том, что смерть смерти рознь. Барков погиб потому, что его смерть входила в планы определенных политических сил, и ему – справедливо это было или нет – пришлось расстаться с жизнью. Его солдаты погибали то ли по той же причине, то ли просто потому, что, к их несчастью, оказались в неподходящее время в неподходящем месте. Что же касается солдата, на труп которого они натолкнулись в лесу, то с ним все было как‑то… по‑другому. Смерть этого солдата представлялась гораздо более прозаичной, случайной и бессмысленной. Казалось бы, Штефан должен был воспринять смерть этого человека более спокойно, чем смерть Баркова, двух его охранников или того солдата, которого Висслер убил вскоре после их побега из дома. Однако эта ужасная находка почему‑то шокировала Штефана в десятки раз сильнее, чем другие насильственные смерти, свидетелем которых он сегодня был. Их троица вдруг столкнулась с новым, непредсказуемым врагом, который не руководствовался ни логикой, ни какими‑то понятными критериями, и именно в этом и заключалась ощутимая разница: если смерть Баркова возмутила Штефана, то смерть этого русского солдата в лесу вселила в него ужас. Неожиданно Штефан ощутил, что в нем просыпаются древние инстинкты. Пятнадцать тысяч лет человеческой цивилизации словно куда‑то улетучились, и они втроем теперь были существами, которые для кого‑то могли стать потенциальной добычей.
– Часа через два уже рассветет, – сказал Висслер, – и тогда нас отсюда заберут.
Штефан не потрудился даже взглянуть на Висслера – ни Ребекка, ни он не спрашивали Висслера об этом. Кроме того, Штефан был убежден, что им уже не суждено выбраться из этой долины живыми.
Прошло довольно много времени, прежде чем до Висслера дошло, что он вряд ли получит на свою реплику хоть какой‑нибудь ответ. Тогда он шумно вздохнул и сказал уже более решительным тоном:
– До того как мы отсюда улетим, нам нужно кое‑что обсудить.
Штефан наконец поднял глаза и посмотрел, но не на Висслера, а на Ребекку. Она сидела возле него, положив голову ему на плечо, и, похоже, спала. Ее вид вызвал у Штефана приступ нелепой зависти. Он сам не решался поддаться усталости и заснуть, особенно после того, как они натолкнулись в лесу на труп. Кроме того, он боялся, проснувшись, обнаружить, что это был вовсе не кошмарный сон.
Он ответил Висслеру, не глядя на него:
– А зачем? Или от наших ответов зависит, возьмете вы нас с собой или нет?
Хотя он и не смотрел сейчас на Висслера, но все же почувствовал, что больно задел его своими словами.
– Что с вами такое? – возмутился Висслер. – Вы что, боитесь признать, что я был прав?
– Прав?!
– Прав относительно того, что я говорил о Баркове.
Штефан засмеялся.
– Вы точно рехнулись! – воскликнул он. – Кроме того, я не желаю об этом разговаривать.
– Рано или поздно придется.
– Вряд ли, – враждебно возразил Штефан. – И прекратите домогаться моего сочувствия. Если вы ждете от меня отпущения грехов, то ждать придется очень долго.
Висслер напряженно вздохнул. Однако когда он снова заговорил, его голос звучал самоуверенно, даже беспечно:
– Вы, конечно же, попытаетесь предать огласке все, что здесь увидели.
– А вы попытаетесь мне в этом помешать.
– Не совсем так, – сказал Висслер. – Я не попытаюсь, я помешаю.  Хотя, возможно, не я лично, а кто‑то другой.
– Кто‑то другой, – Штефан едва не расхохотался. Ему показалось, что из окружавшего их кошмара они вдруг переместились в третьесортный детективный роман. – Вы имеете в виду каких‑то влиятельных людей, которые постараются сделать так, чтобы мне никто не поверил, и в случае необходимости немножко надавят на меня, если я не буду «благоразумным»?
Висслер остался невозмутимым.
– Штефан, я желаю вам только добра, – произнес он. – И вам, и вашей супруге.
– Да уж! – с горечью воскликнул Штефан. – Это мы уже заметили.
– Поверьте мне – и я тогда больше не буду возвращаться к данному вопросу, – заявил Висслер. – Если вы мне не верите, то не стоит эту тему обсуждать. Но я действительно считаю, что вы и ваша супруга и так уже настрадались. И вам не стоит накликать на себя новые неприятности.
– Неужели?
– Я буду с вами откровенен, Штефан, – сказал Висслер. – Люди, приславшие меня сюда, отнюдь не заинтересованы в предании этого дела огласке. И они не допустят, чтобы вы, Штефан, заговорили.
– А если я все же попытаюсь это сделать, то со мной что‑то случится, – предположил Штефан.
Его не испугала подобная угроза: он уже предвидел ее.
– В худшем случае – да, – спокойно произнес Висслер. – Хотя вряд ли в этом будет необходимость. У вас нет никаких доказательств, абсолютно никаких: ни фотографий, ни магнитофонных записей, ни даже штампа в вашем паспорте, подтверждающего, что вы действительно были в этой стране. Однако появится множество доказательств того, что вы здесь не были. 
– Вы и в самом деле думаете, что все это сможет меня сдержать? – спросил Штефан.
– Может, и не сдержит, – ответил Висслер. – Но если вы ввяжетесь в эту игру, то проиграете. Поверьте мне. Я в своей жизни уже не впервые сталкиваюсь с подобной ситуацией. Вы потеряете все: работу, средства к жизни, веру в справедливость.
– Я весь дрожу от страха, – насмешливо сказал Штефан.
Слова Висслера не произвели на Штефана никакого впечатления, хотя, пожалуй, совсем не по той причине, какую мог бы предположить американец. На Штефана уже не первый раз оказывалось давление, а потому он воспринимал данную угрозу вполне серьезно. К тому же он уже видел, на что способен Висслер. Но сейчас над Штефаном нависала еще одна угроза, которая была намного страшнее, чем все то, на что были способны Висслер и люди, на которых он работал.
– Вряд ли вы и в самом деле верите в такую чепуху, как свобода прессы, отсутствие цензуры, свобода распространения информации, правда, – начал Висслер.
– Ну вы‑то в них точно не верите.
– Я же сказал: мне уже доводилось сталкиваться с подобными ситуациями и видеть, как работает механизм подавления, – пояснил Висслер. – Он хорошо работает, можете мне поверить. А если и произойдет сбой, то чего вам удастся добиться? Несколько крупных заголовков в газетах. Небольшая шумиха, похожая на поднятую ненароком пыль. Через пару недель эта пыль уляжется и ни один петух не захочет больше кукарекать про эту историю. А вы с вашей супругой можете при этом сильно пострадать. И мне вас будет искренне жаль.
Как ни странно, Штефан почему‑то поверил Висслеру, хотя легче ему от этого не стало. Его отношение к американцу отнюдь не улучшилось, а сложившаяся ситуация стала казаться еще более сложной и запутанной.
– Подумайте обо всем этом, – сказал Висслер. – Через два часа мы будем сидеть в вертолете, а еще через два часа окажемся в Италии. К тому времени я хотел бы знать ваше решение. – Он засунул руку в карман своей куртки и достал оттуда маленький серебристый предмет. – Если это поможет вам в принятии вашего решения…
Штефан озадаченно посмотрел на то, что лежало на ладони Висслера, – это было записывающее устройство Бекки.
– Вы, наверное, думали, что я про него забыл, – предположил Висслер.
– Похоже, я ошибался, – согласился Штефан.
Он действительно так думал, хотя сейчас вынужден был себе признаться, что с его стороны это было весьма наивно: Висслер – не из тех людей, кто может о чем‑то забыть.
Висслер в задумчивости покрутил пальцами «зажигалку», а затем надавил на нее так, как это делал по наставлению Ребекки Барков. Однако на этот раз ничего не произошло. Висслер нахмурил лоб и надавил еще раз – с тем же результатом.
– По всей видимости, оно больше не работает, – сказал он.
Штефан пристально посмотрел на Висслера. Тот невозмутимо пожал плечами и засунул диктофон в карман:
– У вас и в самом деле нет никаких доказательств относительно всей этой истории. Поэтому серьезно подумайте над тем, что я вам сказал. Если не ради себя, то по крайней мере ради своей супруги.
Штефан подумал, что для того, кто совсем недавно отправил на тот свет трех человек, Висслер уж слишком заботится о благе ближнего своего. А со Штефаном сейчас происходило то, чего он как раз и опасался: он действительно начал размышлять над словами Висслера. И совсем не в том ключе, в каком ему хотелось бы.
– Подумайте обо всем этом, – еще раз произнес Висслер.
Затем он поднялся на ноги и начал осторожно спускаться с валунов, но на полпути остановился и, повернувшись к Штефану, указал кивком головы на Ребекку:
– А еще, Штефан, подумайте не только о себе, но и о ней.
Он пошел дальше. Как только его поглотила тьма, Ребекка подняла голову с плеча Штефана и сказала тихо, но очень эмоционально:
– Вот дерьмо!
Штефан от неожиданности не нашелся, что и ответить. Бекки так искусно притворялась спящей, что даже он, ее муж, попался на эту удочку. А он ведь считал, что знает ее как облупленную! Наконец он улыбнулся:
– Разве так выражаются благопристойные дамы?
– Когда их к этому вынуждают – выражаются, – проговорила Ребекка. Она, сощурившись, всматривалась в темноту в том направлении, где исчез Висслер. – Он, пожалуй, человек с какими‑то причудами. Робин Гуд девяностых годов! Готова поспорить, что он с гордостью будет рассказывать своим внукам о том, как не стал убивать двух пригодившихся ему придурков.
Штефан еле удержался от резкого ответа, вертевшегося у него на языке: Ребекка была сейчас расстроена и больна, к тому же испытывала сильный страх и не менее сильный гнев. А это было сочетание, при котором вряд ли можно было рассчитывать на ее благоразумие.
– Это неважно, – осторожно сказал Штефан. – Нам нужно спокойно обо всем поговорить, как только мы сядем в вертолет и наконец‑то улетим отсюда.
В глазах Ребекки сверкнули искорки.
– Это что, твоя версия слов «возможно, он и прав»?
– Это моя версия слов «у нас сейчас есть более важные проблемы», – ответил Штефан.
– В самом деле? – Ребекка тихо засмеялась. – Сама бы я ни за что не догадалась.
– Ну так что? – спросил Штефан совершенно спокойно, но при этом сильно нахмурившись. – Мы же с тобой заодно.
– Да, и мы проиграли, – гневно сказала Ребекка. – Я думала, что ты более отважный человек.
– А я думал, что ты более справедливая, – парировал Штефан. Эти слова прозвучали резко. – Я…
Тут до него дошло, что сейчас может произойти, а потому он запнулся на полуслове и взял Ребекку за руку. От его прикосновения она слегка напряглась, но, по крайней мере, не отдернула руку.
– Скажи… мы что, могли сейчас с тобой поругаться?
Ребекка в течение нескольких секунд озадаченно смотрела на него.
– Похоже, что так, – наконец признала она. – Но это было бы не очень умно, да?
– Да, это было бы неумно, – согласился Штефан.
Он неожиданно обхватил ее руками за плечи и так сильно прижал к себе, что она с трудом могла дышать. Однако она не только не стала противиться, но и, наоборот, сама прижалась к нему.
Так они и сидели, прижавшись друг к другу, в течение некоторого времени. Каждый из них словно искал защиты у другого. Наконец Ребекка тихонько сказала:
– Думаешь, нам удастся отсюда выбраться?
– Конечно. – Штефан старался казаться гораздо более уверенным, чем был на самом деле. – Уж в этом я Висслеру верю. Если бы он хотел нас убить, то давно бы это сделал. Просто оставил бы нас там, да и все.
– Я не это имела в виду, – сказала Ребекка.
Штефан тоже сейчас думал совсем о другом.
– Русские сюда не придут, – успокаивающе произнес он.
– А волки?
– Глупости! – запротестовал Штефан. – Волки обычно не нападают на людей, и ты об этом знаешь. Тому бедняге в лесу, скорее всего, просто не повезло. Наверное, он чем‑то раздразнил зверя. А может, это была волчица с волчонком и она решила, что ей нужно защищать своего детеныша.
– С каких это пор ты стал специалистом по волкам? – насмешливо спросила Ребекка.
– А я вовсе и не специалист, но кое в чем разбираюсь. Если бы они охотились здесь целой стаей, то обглодали бы того парня до косточек, или по крайней мере сильно искромсали, а не просто перегрызли бы ему горло. Кроме того, мы услышали бы крики, выстрелы…
Ребекка посмотрела на него затуманившимся взором.
– Ты не ахти какой враль, – сказала она. – Но твои попытки меня успокоить весьма трогательны.
Штефан подумал, что он, пожалуй, попытался успокоить не только ее, но и самого себя.
– Что же, интересно, это было? – спросил он. – Может, оборотень? Ты не знаешь, сегодня случайно не полнолуние?
Ребекка хихикнула, однако Штефан почувствовал, что она сделала это лишь ему в угоду. На самом деле от этой шутки ему стало не по себе.
Очевидно, существуют вещи, о которых лучше не упоминать всуе. Даже в шутку.

– Он уже должен лететь сюда, – сказал Висслер, отпуская кнопочку, включавшую освещение циферблата его наручных часов. Он тщательно натянул рукав своей зимней куртки на запястье и бросил долгий задумчивый взгляд на покрытое тучами небо к югу от них, как будто этот взгляд мог ускорить прибытие вертолета.
Впрочем, Штефан всего лишь предположил, что Висслер смотрел именно на юг. Пелена туч над долиной теперь стала еще плотнее. Было так темно, как будто они находились в замкнутом помещении без окон и дверей. Штефан окончательно потерял ориентацию, причем не только в пространстве, но и во времени. Он прикидывал в уме, что они сидели здесь на валунах и ждали наступления рассвета не более двух часов, однако ему казалось – нет, он был в этом почти убежден, – что они находятся здесь уже раз в сто дольше. Когда они покинули дом Баркова, то словно начали падать в черную дыру, в которой не существовало ничего привычного для них. И этой черной дыре не было ни конца ни края.
– Я нашел подходящее место для посадки, – продолжил Висслер, хотя ни Штефан, ни Ребекка никак не отреагировали на его слова и даже не повернулись к нему. – Отсюда до него минут десять, не больше, но нам, наверное, лучше прийти туда пораньше.
Его голос прозвучал слегка капризно, как у ребенка, который пытается привлечь внимание взрослых. Со стороны это казалось даже забавным. Однако и упорное стремление Штефана и Ребекки игнорировать Висслера вряд ли было разумным. Впрочем, они сейчас и были похожи на маленьких детей, заблудившихся в темноте в незнакомой местности.
– Ну так что?
Лишь по причине того, что брюзжащий голос Висслера начал действовать ему на нервы, Штефан все‑таки поднялся и протянул руку Ребекке. Они, балансируя, стали осторожно спускаться с валунов. При этом несколько камней сорвались с места и с грохотом покатились вниз. Точнее говоря, это был даже не грохот, а звонкое постукивание – с таким звуком легонько ударяются друг о друга стеклянные бутылки, лежащие в одной сумке. В обычных условиях Штефан не обратил бы на этот звук ни малейшего внимания. Теперь же он показался Штефану грохотом пулеметной очереди, эхо от которой прокатилось по всей долине.
Похоже, не только у него возникли подобные ощущения. Висслер тоже заметно вздрогнул и бросил нервный взгляд в темноту. Его руки в перчатках невольно скользнули к висевшему на груди автомату. Он переступил с ноги на ногу, и снег при этом громко заскрипел.
– Куда идти? – спросил Штефан.
Висслер, посмотрев по сторонам, махнул рукой, как показалось Штефану, наугад, в темноту. Штефан не стал спрашивать, что там, впереди, кроме темноты, ночи и таящейся опасности. Они с Ребеккой просто пошли вслед за Висслером. Валуны за их спиной быстро растворились в темноте. Хотя в двух шагах ничего не было видно, Штефану казалось, что они углубляются в нетронутую, первобытную часть леса. Под ногами было совсем мало снега – очевидно, он с трудом пробивался сюда сквозь густые кроны деревьев. Эхо шагов стало звучать как‑то иначе – более приглушенно, как будто вдруг исчезла целая гамма звуковых полутонов, хорошо различимых в обычных условиях.
Где‑то очень далеко – хотя и не так далеко, как хотелось бы Штефану, – завыл волк. Штефан еле удержался от того, чтобы не вздрогнуть от испуга, а Ребекка остановилась как вкопанная и огляделась по сторонам, широко раскрыв от ужаса глаза. Несмотря на толстые перчатки, Штефан почувствовал, как напряглись в его ладони ее пальцы.
Висслер тоже остановился и повернулся к ним.
– Не переживайте. – Он явно пытался их успокоить. – Это все ерунда.
– Это не ерунда, это – волк, – возразила Ребекка. Ее голос дрожал.
– Но он далеко отсюда, – ободряюще сказал Висслер.
– Тот русский солдат, наверное, тоже так думал, – не согласилась с ним Ребекка.
Ее голос неожиданно стал каким‑то другим, и Штефан осознал, что  ей сейчас угрожало: ее жизненные силы были на исходе, а потому она балансировала на грани истерического припадка, хотя и отчаянно старалась не поддаться ему.
– Ничего с нами не случится, – произнес Штефан громко, пытаясь при этом казаться как можно более спокойным. – Они далеко отсюда.
Он посмотрел на Висслера, словно ища его поддержки. Американец незаметно кивнул, изобразил беспечную улыбку и похлопал ладонями по автомату.
– К тому же я начеку, – добавил он.
Штефан подумал, что эти слова прозвучали немного комично. Успокаивающе, но все равно комично. Если они и в самом деле встретят волков, то оружие вряд ли им поможет. Тому русскому оно не помогло, хотя он был вооружен лучше Висслера. Однако Штефан, конечно же, не стал озвучивать подобные мысли. Ребекка, похоже, снова взяла себя в руки, но наверняка пребывала в таком состоянии, при котором одно неосторожное слово могло спровоцировать всплеск эмоций.
Волк снова завыл, правда теперь Штефан даже обрадовался этому звуку: волчий вой хотя и был жутким и угрожающим, но доносился все же издалека и при этом явно не приближался.
– Пойдемте, – сказал Висслер бодрым тоном. – Уже недалеко.
Он протянул руку, но Ребекка тут же поспешно шагнула назад. Висслер, пожав плечами, опустил руку. Бросив сердитый взгляд на Штефана, он повернулся и зашагал вперед. Штефан невольно удивился тому, как этот человек мог ориентироваться в такой темноте. Он сам неминуемо заблудился бы, сделав буквально несколько шагов. Даже периодически повторяющийся вой волка не мог быть ориентиром: все звуки в этой чаще казалась какими‑то странными и Штефану было понятно лишь то, что вой доносился издалека, но не ясно, с какой именно стороны.
Ему в голову пришла еще одна мысль, пожалуй самая жуткая из всех: если то, что Висслер рассказывал им о Волчьем Сердце, соответствовало действительности, в таком случае они, скорее всего, были первыми людьми, попавшими в эту долину за несколько последних столетий, а может и тысячелетий. Более того, здесь, возможно, еще никогда  не ступала нога человека, и тогда они – что было маловероятно, но в принципе возможно, – были первыми людьми, оказавшимися в этой долине еще со времен сотворения мира. Подобное предположение отнюдь не ободрило Штефана, а, наоборот, усилило страх. Вероятно, потому, что эта местность была необычайно мрачной и вообще какой‑то другой.  Не считая того, что они могли здесь нормально дышать, эти места казались такими же опасными, как поверхность далекой неизведанной планеты.
Через некоторое время, показавшееся Штефану вечностью, Висслер наконец‑то остановился и поднял левую руку. Правую руку он все это время держал на автомате. Штефан встал рядом с ним и бросил на него вопросительный взгляд:
– Мы уже пришли?
Висслер молча указал вперед. Там – буквально в нескольких шагах от них – виднелась покрытая снегом полукруглая поляна непонятно каких размеров. За ней что‑то поблескивало – возможно, это была речка, которую они видели с гребня горы.
– Ну и где же вертолет?
Висслер мотнул головой вверх.
– Еще в пути. Как только станет достаточно светло, он приземлится здесь. Не переживайте. Мы скоро его услышим.
– Вы с ним на связи, – угрюмо предположил Штефан.
– Да, и связь непрерывна, – подтвердил Висслер.
Штефан спросил себя, почему это откровение Висслера удивило и даже рассердило его. Ведь Висслер вызвал вертолет еще несколько часов назад. Может, он и в самом деле все это время поддерживал контакт с пилотом. Мысль о том, что не у него, а у кого‑то другого все‑таки есть связь с внешним миром, пусть даже и такая эфемерная, делала еще болезненнее ощущение того, что он, Штефан, совершенно беспомощен и его судьба всецело зависит от других людей.
– Я могу оставить вас ненадолго одних? – серьезно спросил Висслер. – Я имею в виду: вы снова не отправитесь, куда вам вздумается?
Штефан пристально посмотрел на него, но Висслер был серьезен.
– Я не шучу, – сказал он. – У нас осталось не очень много времени. Русские заметят вертолет, как только он покажется над долиной. Я не знаю, какое у них есть вооружение, однако будет лучше, если мы заранее подготовимся к самому худшему сценарию.
– У русских может быть вертолет? – предположил Штефан.
– Пары ракет класса «земля‑воздух» будет вполне достаточно, – заметил Висслер, но тут же ободряюще приподнял руку. – Не переживайте: люди, которые прилетят за нами, – профессионалы и они кое‑что умеют. Но нам нельзя будет терять ни секунды. – Он указал вперед. – Ледяной покров на речке, по всей видимости, достаточно крепок и сможет выдержать десяток вертолетов. Но я хотел бы на всякий случай еще раз это проверить.
– Идите, не бойтесь, – язвительно напутствовал его Штефан. – Мы и с места не сдвинемся. Будем здесь стоять, как каменные изваяния, что бы ни случилось.
Висслера эти слова, похоже, не убедили, однако он решил не вступать в бессмысленную дискуссию, а направился через кусты к речке. Хотя покрывавшие небо тучи слегка расступились и стало уже не так темно, как раньше, Висслер пропал из виду уже через несколько секунд.
Штефан вновь почувствовал ненависть к этому человеку. Ему вдруг нестерпимо захотелось поднять с земли палку потяжелее и с размаху треснуть ею Висслера по черепу. Он напряг всю силу воли, чтобы не поддаться этому искушению и не наброситься сзади на американца. Слава Богу, понимание того, что Висслер все‑таки обеспечивал им какую‑то защиту, оказалось сильнее эмоций.
– Как ты думаешь, он… сказал правду? – спросила, запинаясь, Ребекка.
– О волках?
Ребекка покачала головой.
– О вертолете. Мы ведь для него всего лишь нежелательные свидетели.
– Мы для него всего лишь беспомощные свидетели, – поправил ее Штефан. – И абсолютно для него неопасны.
– Несмотря на все то, что нам известно?
– Мы ничего не сможем доказать, – заявил Штефан, хотя и не очень уверенно.
Когда он заговорил снова, его слова были направлены скорее на то, чтобы успокоить Бекки и самого себя, в действительности он сомневался в том, что говорил.
– Видишь ли, он, к сожалению, прав практически во всем. Мы не сможем ничего доказать. Поэтому ему не нужно нас убивать. Скорее, наоборот: наше исчезновение могло бы вызвать больше шуму, чем даже самые невероятные наши рассказы.
Ребекка посмотрела на него задумчиво и с таким выражением лица, что Штефану стало еще больше не по себе.
– Я и не знала, что ты можешь говорить так убедительно, – сказала она. – Однако у меня возникает вопрос: кого, собственно, ты хочешь убедить – меня или себя?
Он хотел что‑то возразить, но она прервала его жестом руки.
– В это верится не дольше, чем летит плевок.
– Он уже давно мог бы нас убить, если бы ему это было нужно, – неуверенно произнес Штефан.
– Может, ему пока  это не было нужно, – возразила Ребекка. – Возможно, он не хотел, чтобы мы попали к русским, потому что опасался, что они нас не убьют.  Тебе такое не приходило в голову?
«Еще как приходило, и не раз!» – подумал Штефан, однако он пока над этим особо не размышлял, а потому еще не пришел к какому‑либо выводу. Да в этом и не было смысла: они были в полной власти Висслера, а потому им оставалось только ждать и надеяться.
– Что‑то его долго нет, – сказала Ребекка через некоторое время.
Штефан пожал плечами.
– Может быть, он просто тщательно проверяет лед, – ответил он. – А тебе что, хотелось бы, чтобы мы сами пошли туда и, чего доброго, угодили под прицел русского снайпера?
Она ничего не ответила, да он и не надеялся что‑нибудь услышать от нее по этому поводу. Бекки была явно не в том настроении, чтобы выслушивать аргументы в защиту Висслера, и, пожалуй, она была в чем‑то права. Тем не менее через несколько секунд молчания Штефан попытался продолжить разговор.
– Кроме того, ему, наверное, нужно дать указания пилоту, как посадить вертолет. Там очень небольшая площадка для посадки. Даже для вертолета.
Он по‑прежнему не услышал от Ребекки никакого ответа – по той простой причине, что ее рядом с ним уже не было. Оглянувшись, Штефан увидел, как она мелькнула тенью среди деревьев на границе видимости – метрах в пяти‑шести. Чертыхнувшись, он развернулся в ее сторону и стал звать ее по имени, но она не ответила.
– Черт возьми! – выругался Штефан и, посмотрев через плечо в том направлении, куда ушел Висслер, бросился вслед за Ребеккой.
– Вернись! – крикнул он, возможно, громче, чем было необходимо.
Во всяком случае, он звал ее достаточно громко для того, чтобы она его услышала. Однако Ребекка по‑прежнему ничего не отвечала, а потому он, несмотря на опасность на что‑нибудь натолкнуться в темноте, побежал еще быстрее и в конце концов догнал ее. Он схватил ее за плечо и попытался остановить, но Ребекка высвободилась таким резким движением, что Штефан от неожиданности растерялся.
– Ты что, с ума сошла? – спросил он. – Что на тебя нашло? Мы…
– Тихо! – прервала его Ребекка таким тоном, что Штефан тут же замолк. Через пару секунд она добавила: – Прислушайся!
Штефан напряг слух, но не услышал ничего, кроме естественного шума леса, а еще своего дыхания. Поскольку Бекки приложила указательный палец к своим губам, он продолжал молчать, лишь вопросительно глядя на нее. Она одной рукой указала на что‑то позади него, а другой сделала жест, смысла которого он не понял.
– Там что‑то есть, – наконец прошептала она.
Не дожидаясь его реакции, она двинулась в темноту. Штефан пошел за ней, нервно взглянув на опушку леса. Впрочем, поляну отсюда почти не было видно. Она казалась всего лишь серым пятном на черном фоне. Если бы они забрели еще дальше в лес, то в такой темени вполне могли бы заблудиться. Штефан невольно удивился тому, как Висслер умудрялся ориентироваться в такой темноте.
Ребекка неожиданно остановилась и подняла руку в предупреждающем жесте. Штефан прислушался и на этот раз действительно что‑то услышал. Он не мог понять, что это за звуки, однако они показались ему… знакомыми. Но одновременно они были какими‑то странными, словно являлись частью чего‑то большего, что сейчас отсутствовало, а потому – вне этого большего – их было трудно распознать.
«Что же это такое?» Он не решился задать этот вопрос вслух, но его губы так четко его изобразили, что Ребекка поняла. Она пожала плечами, но Штефан почувствовал, что она слукавила. Ребекка явно поняла, что это были за звуки, и мысль об этом подействовала на Штефана успокаивающе, хотя он и сам не знал почему.
Она осторожно, почти на цыпочках, пошла вперед. Им в лицо дул хотя и не очень сильный, но ледяной ветер, от которого на глазах у Штефана выступили слезы. Он часто заморгал, вытер глаза и сжал челюсти. Много позже, когда он снова и снова будет мысленно возвращаться к пережитому в эти минуты, он осознает, что этот ветер, пожалуй, спас им жизнь. Но в данный момент он воспринимал его лишь как мучение.
Однако дальше случилось то, от чего он тут же забыл и о ветре, и о Висслере, и о русских, и – на пару секунд – о Ребекке, хотя она находилась рядом с ним. Он увидел настолько невероятное зрелище, что ему поначалу показалось, будто все это ему снится.
Перед ними находилась еще одна, совсем небольшая, поляна. Между кронами окружавших ее деревьев имелся просвет, сквозь который сверху беспрепятственно падал снег. Он образовал на поляне такой ослепительно‑белый покров, что на его фоне Штефану тут же бросились в глаза два волка, сидевшие на противоположной стороне поляны. Они были видны так же отчетливо, как при ярком дневном свете. Кроме волков, на поляне находилось еще одно живое существо. Это был ребенок лет трех, максимум четырех. Он голышом ползал по снегу и, похоже, не боялся ни холода, ни сидевших рядом хищников, потому что звуки, которые еще издалека услышала Ребекка, были не чем иным, как его смехом. 
Бекки оказалась права: те звуки, которые они слышали с гребня горы, действительно  издавал ребенок.
Однако что‑то тут было не так.
Во‑первых, ребенок не испытывал ни малейшего страха.
Во‑вторых, оба волка, сидевшие неподвижно, словно гранитные статуи, и наблюдавшие за малышом, явно не собирались на него нападать.
Можно было ожидать, что они набросятся на человеческого детеныша и разорвут его, но они смотрели на него совсем не так, как волки смотрят на добычу.
Они были больше похоже на тех, кто его…
Охраняет?
Это было просто невероятно!
Истории, в которых фигурировал ребенок, выросший под присмотром волков или других диких животных, были скорее из области фантастики и не имели отношения к реальной жизни.
Ребекка вполголоса ойкнула, и этот звук словно разрушил волшебные чары. Штефан вышел из оцепенения, а головы обоих волков повернулись в их сторону синхронными движениями. До этого момента волки не замечали присутствия людей из‑за ветра, который не только относил в сторону запах чужаков, но и поглощал тихие звуки шагов Штефана и Ребекки. Теперь же волки увидели их.
Штефана охватил леденящий душу ужас. Ему показалось, что время остановилось. Оба волка неотрывно смотрели на него с Ребеккой, и еле заметное свечение их зрачков показалось Штефану дьявольским огнем. Раздалось зычное угрожающее рычание. Оно совсем не было похоже на рычание собаки – эти звуки были грозными и неописуемо мощными.
– О Господи! – прошептал Штефан. – Бекки, беги!
Она даже не тронулась с места. Ее взгляд был прикован к ребенку, который уже перестал ползать по снегу и смеяться и, наклонив голову, смотрел на Ребекку. На ее лице появилось какое‑то странное, пугающее выражение. Штефан знал, что это означает.
Оба волка поднялись. Один из них, рыча, медленно направился к чужакам, а другой двумя поспешными прыжками – Штефан подумал, что это, наверное, самка, – оказался между ними и ребенком, явно готовясь защищать его.
– Бекки, беги! – еле выдавил из себя Штефан.
Она по‑прежнему не двигалась, а потому Штефан поступил так же, как и второй волк: он быстро встал между Ребеккой и приближавшимся зверем. Это был лишь символический поступок, потому что он вряд ли смог бы дать действенный отпор, если бы волк и в самом деле напал на них. Штефан не очень‑то много знал о волках, но уже одного взгляда на этих двоих было достаточно, чтобы заметить, что они были намного мощнее и собак, и тех своих захудалых и присмиревших собратьев, которых Штефан раза два или три видел в зоопарке. Хотя ему доводилось видеть овчарок, которые были больше и мускулистее, чем эти два волка, он, тем не менее, еще никогда не встречал зверя, у которого был бы такой дикий, грозный и решительный вид. А потому Штефан понимал, что вряд ли сумеет защитить Ребекку. Если волк на них нападет, то поочередно убьет их обоих, причем ему на это понадобится, по всей видимости, только несколько секунд.
Как ни странно, волк все еще не нападал. Он лишь медленно, даже как‑то нерешительно приближался к ним, тихонько рыча и ни на миг не спуская с них глаз. Он вполне мог оказаться рядом с ними одним‑единственным большим прыжком, но он не стал этого делать. Видимо, он не собирался их убивать, да и вообще вступать в схватку. Своими действиями он лишь хотел заставить их убраться отсюда.
– Беги! – прошептал Штефан.
Он впился взглядом в глаза волка и понял, чего именно хотел от них зверь: чтобы они убрались отсюда. Волк явно давал им шанс. Последний шанс!
– Бекки, да беги же! – еще раз шепнул Штефан. – Пойми, они хотят всего лишь защитить ребенка!
Волк подходил все ближе. Ему оставалось сделать всего три шага. Два шага. Его бока подрагивали от напряжения, и он был теперь так близко, что Штефан мог видеть его чудовищный оскал: два ряда громадных зубов, достаточно мощных для того, чтобы запросто оттяпать человеку руку.
Штефан напрягся. Он прикинул, что вес животного был килограммов тридцать пять, а то и все сорок. Никаких шансов. Если волк бросится на него, то легко собьет с ног. А он ведь бросится. Секунды через две или три, не позже.
И вдруг в светящихся глазах волка что‑то изменилось. Он словно учуял какую‑то угрозу, но не понял, откуда она исходит.
– Беги же!  – заорал Штефан. – Они… 
Его слова заглушил прогремевший выстрел. Волк в ту же секунду был сбит с ног необычайно сильным ударом пули. Отлетев в сторону и пару раз перевернувшись, он шлепнулся на снег. Почти сразу же прозвучал второй выстрел, который сбил с ног второго волка.
Штефан обернулся и бросился назад, к Ребекке, чтобы повалить ее на землю и прикрыть своим телом. Но ее там уже не было. Но вместо того чтобы броситься бежать как можно дальше отсюда, что, с точки зрения Штефана, было бы вполне естественно, она побежала в противоположном направлении – мимо него, напрямик через поляну. Это для Штефана было настолько неожиданно, что он потерял на бегу равновесие и, неуклюже влетев в кусты, упал на колени, едва не растянувшись во весь рост. Ребекка закричала. Волк жалобно заскулил, а затем раздался плач ребенка. Это был очень странный плач. Казалось, он доносился из глотки дикого зверя, а не из человеческого горла.
Снова прогремел выстрел, однако по последовавшему глухому звуку Штефан понял, что пуля, так ни в кого и не попав, ткнулась в землю. Штефан с трудом поднялся на ноги и увидел, что буквально в метре от него из‑за деревьев появился Висслер с автоматом в руках.
Второй волк перестал скулить. Он не только не был убит выстрелом, но и, пожалуй, не сильно ранен. Как бы там ни было, он с яростным рычанием вскочил на лапы, повернулся в ту сторону, где находился Висслер, и бросился к нему. Волку хватило одного прыжка, чтобы преодолеть поляну.
Висслер снова начал стрелять. На этот раз он переключил автомат со стрельбы одиночными выстрелами на стрельбу очередями и его оружие разорвало воздух непрерывным грохотом. Пули застучали по стволам окружающих поляну деревьев и, рикошетя, зашелестели по веткам кустарника. Часть пуль все‑таки попала в волка, убив его еще в полете, однако энергии его прыжка все же хватило для того, чтобы он долетел до Висслера и сбил его с ног. Висслер рухнул навзничь на землю, а автомат вылетел у него из рук и упал куда‑то в темноту.
Штефан одним гигантским прыжком оказался посреди поляны. Ребекка лежала на снегу, прикрыв ребенка своим телом. Ее куртка и волосы были в крови. Она не просто лежала, а отчаянно пыталась удержать дитя, которое изо всех сил старалось высвободиться. Ребенок царапался, кусал Ребекку и при этом скулил, подвывая.
– Бекки! – сердце Штефана лихорадочно заколотилось, когда он увидел, что ее лицо и руки испачканы в крови. – Что с тобой? Ты ранена?
– Помоги мне! – крикнула Ребекка, еле переводя дыхание. – Я не могу ее удержать.
Штефан, придвинувшись ближе, схватил брыкающегося ребенка за туловище, но тут же получил удар ногой в лицо такой силы, что у него потекла кровь из нижней губы. Он, тем не менее, держал ребенка мертвой хваткой, а Ребекка, воспользовавшись этим, сумела обхватить беснующегося ребенка так, что блокировала движения его рук и ног. Ребенок тут же попытался укусить ее за лицо, и ей пришлось резко отдернуть голову в сторону.
– Что с тобой произошло? – еще раз спросил Штефан. – Бекки!
– Со мной все в порядке! – ответила Ребекка. – Помоги мне. Она такая буйная!
– Но на тебе кровь…
– Это волчья кровь, – перебила его Ребекка. – Сама я не ранена.
Она говорила прерывисто, отдельными словами, изо всех сил прижимая к своему животу брыкающиеся ноги ребенка. Кроме того, ей приходилось как можно дальше отклонять голову в сторону, чтобы он ее не укусил.
– Черт побери, да заставьте вы это дитя замолчать! – крикнул Висслер.
Он уже выбрался из‑под убитого им волка, поднял с земли автомат и подбежал к Штефану и Ребекке.
Бекки и в самом деле попыталась угомонить ребенка, однако он продолжал сопротивляться с такой энергией и такой яростью, что Штефан невольно содрогнулся. Этот ребенок вел себя как зверь, а не как человек. Когда Штефан попытался протянуть к нему руку, он так лязгнул зубами, что, пожалуй, откусил бы Штефану палец, если бы тот вовремя не отдернул руку.
– Перестань! – взмолилась Ребекка. – Пожалуйста, малышка, ну перестань же!
Ее слова, похоже, возымели обратный эффект. Девочка издала протяжный пронзительный вой и неожиданно ударила Ребекку по лицу. Ее ногти, которые были длинными, как у дикой кошки, и грязными, оставили на щеке Бекки четыре кровоточащие царапины. Ребекка охнула от боли, но не отпустила ребенка.
Висслер молниеносно наклонился вперед и звонко шлепнул ребенка ладонью по щеке – девочка тут же перестала кричать. Более того, она больше не била Ребекку и даже неожиданно прижалась к ней с такой же силой, с какой секунду назад вырывалась. Затем она начала тихонько плакать.
Ребекка прижала девочку к себе, отошла на шаг от Висслера и бросила на него гневный взгляд.
– Вы что, с ума сошли? – с негодованием воскликнула она. – Не смейте к ней даже прикасаться, чудовище!
– Наверное, мне следовало бы и вам дать пощечину! – Висслер был в гневе, он почти кричал. – Вы что, решили нас всех погубить? Что все это значит? Я приказал вам находиться возле поляны! – Он сердито помотал головой. – И о чем вы только думали?
Глаза Ребекки расширились.
– Думала? – недоуменно переспросила она. – Я… я услышала крики ребенка!
Висслер вздохнул.
– Понятно, – сказал он. – Этого следовало ожидать. И что вы теперь собираетесь с ним делать?
Ребекка в первый момент явно не сообразила, что он имел в виду. Не понял этого и Штефан.
– Вы, похоже, собираетесь взять его с собой, – продолжил Висслер. – Но это исключено.
– Что вы сказали? – переспросил Штефан.
Висслер бросил на него быстрый взгляд и снова посмотрел на Ребекку.
– Пожалуйста, выслушайте меня, – начал он. – Я понимаю, какие чувства вы сейчас испытываете, но…
– Сомневаюсь, чтобы вы это понимали, – перебила его Ребекка. – Вы – самый настоящий болван, если хотя бы на секунду вообразили, что я оставлю эту малышку здесь на произвол судьбы.
Висслер хотел что‑то ответить, но в этот момент ветер донес до них протяжный тревожный вой. Вскоре такой же вой раздался уже с другой стороны. Всем троим сразу же стало понятно, что означают эти звуки.
– Ну и где же вертолет? – поспешно спросил Штефан, чтобы отвлечь Висслера от разговора с Бекки.
– Летит, – ответил Висслер. – Нам осталось ждать минут пять. Если только у нас будет столько времени… Русские наверняка услышали выстрелы. Черт возьми! Этого не должно было произойти!
– Как и многого другого, – гневно добавила Ребекка. Она выпрямилась и требовательно посмотрела на Висслера. – Если у нас осталось только пять минут, тогда нам следует поторопиться.
Висслер впился в нее взглядом, не произнося ни слова. Ребекка тоже молча смотрела на него. Штефан почувствовал, что спор между ними решится именно так: противоборством пристальных взглядов, с помощью которых в этот момент оценивали друг друга эти внешне столь неравные соперники. Висслер до сего момента претендовал на статус вожака и прекрасно справлялся с этой ролью. Это признавала и Бекки, ведь он действительно был сильнее, целеустремленнее, возможно, умнее и, безусловно, безжалостнее и Штефана, и ее. Однако сейчас все это уже не имело значения. Появление беспомощного плачущего ребенка, которого Бекки прижимала к своей груди, в корне изменило ситуацию, ибо это дитя разбудило в ней древние инстинкты, против которых были бессильны все тщательно отработанные навыки Висслера, его беспощадность и с таким трудом поддерживаемый авторитет. У Бекки эти инстинкты проявлялись, пожалуй, гораздо сильнее, чем у большинства других женщин. Висслер, конечно же, этого не знал, а вот Штефан был уверен: что бы сейчас ни говорил и ни делал американец, он не принудит Бекки оставить ребенка. Единственное, что Висслер мог сейчас сделать, – это пристрелить Бекки.
Но это, по‑видимому, стало понятно и американцу: уже через несколько секунд он повернулся и пошел прочь.

К востоку от них над гребнем горы, край которого был словно отчерчен под линейку, появилась тонкая светло‑серая полоска – начинался рассвет. Вскоре эта полоска должна была постепенно распространиться на все небо, и тогда станет совсем светло. Однако вертолета все еще не было слышно.
– Пять минут уже давно прошли, – сказал Штефан. – Ну и где же, черт возьми, ваш вертолет?
– Еще недостаточно светло, – ответил Висслер. В его голосе чувствовались одновременно и нетерпение, и раздражение.
– И насколько же должно быть светло? – спросил Штефан. – Настолько, чтобы русские смогли выпустить по вертолету свои ракеты?
Висслер бросил на Штефана враждебный взгляд.
– Русские – не главная наша проблема, – сурово произнес он.
Висслер на стал пояснять свою реплику, но Штефану тут же показалось, что вой волков стал звучать громче. С тех пор как они втроем покинули маленькую поляну в лесу, жуткий заунывный вой волчьей стаи не прекращался ни на секунду. Кроме того, Штефану казалось, что в этом хоре звучали все новые и новые голоса. Он тщетно пытался отогнать от себя мысль, что волки между собой разговаривают. 
– Видите деревья вон там? – Висслер показал рукой в сторону реки.
Штефан, вглядевшись, различил лишь какие‑то тени, тем не менее кивнул.
– Их ветви простираются едва ли не до середины реки, – продолжал Висслер. – И с этой стороны тоже. Думаю, что просвет между ними – метров двенадцать‑пятнадцать, не больше. Диаметр винта вертолета – девять метров. Если пилот сделает хоть малейшую ошибку или же если вертолет хоть чуть‑чуть снесет в сторону резким порывом ветра – ему конец. А потому он не может садиться при таком освещении.
Штефан подумал, что Висслер, пожалуй, прав. Но от этого ему не стало легче. Пять минут превращались в целую вечность. Ему уже казалось, что если они и сумеют продержаться эти «пять минут», то разве что каким‑то чудом. Штефан чувствовал, что его и физические, и душевные силы уже на исходе.
Еще раз взглянув на реку, он повернулся и подошел к Ребекке, стоявшей в нескольких шагах позади него. Девочка перестала плакать и спокойно лежала на руках у Бекки. Штефану поначалу даже показалось, что ребенок уснул. Но, подойдя ближе, он увидел, что глаза девочки широко открыты и она с любопытством и совершенно без страха смотрит в лицо Ребекки. Похоже, она поняла, что Ребекка не представляет для нее никакой опасности.
– Она ранена? – спросил Штефан.
– Думаю, что нет.
Ребекка лишь на мгновение взглянула на него и сразу же снова уставилась на девочку, которую она держала на руках как младенца, хотя девочка уже явно вышла из этого возраста и по размерам, и по весу. Лицо Ребекки расплылось в ласковой, нежной улыбке.
Штефану же было совсем не до улыбок. Скорее, наоборот. Он знал, что, даже если они и выберутся отсюда живыми, у них начнутся другие, не менее серьезные проблемы.
– Наверное, у нее сильное нервное потрясение, – предположил он.
– Да, возможно, – ответила Ребекка. – Бедняжка! Ей, конечно же, было ужасно страшно. Интересно, живы ли ее родители?
Она, по всей видимости, предполагала, что волки убили родителей девочки, а ее саму унесли с собой. Вроде бы вполне разумное предположение. Однако Штефан почему‑то не мог в это поверить. Что‑то тут было не так. Теперь, когда девочка лежала на руках у Бекки, она казалась вполне нормальным, спокойным ребенком, но Штефан тут же вспомнил, как девочка вела себя, когда они с Ребеккой пытались ее утихомирить: она бесновалась, словно дикий зверь. Даже издаваемые ребенком звуки были какими‑то звериными, а не человеческими. А еще она попыталась укусить его, причем совсем не так, как кусается разозлившийся ребенок, нет, она попыталась цапнуть  его так, как это сделал бы… волк?
– Бред какой‑то! – буркнул Штефан.
Он произнес эти слова довольно громко, и Ребекка тут же вопросительно посмотрела на него:
– Что?
– Мне просто интересно, как долго она пробыла среди волков.
– Со вчерашнего вечера, – ответила Ребекка.
– Откуда ты это знаешь?
– Ты же сам слышал ее плач, так же как и я, хотя вон тот придурок все еще утверждает, что это были волки. Возможно, она заплакала, когда волки набросились на ее родителей.
И эта мысль была вроде бы вполне резонной. И опять что‑то не сходилось. Эта девочка явно пробыла среди волков дольше, чем всего лишь несколько часов. Намного дольше.
– Ты не сможешь оставить ее у себя, – неожиданно заявил Штефан.
Ребекка – хотя и не очень убедительно – сделала вид, что не поняла смысла этих слов.
– О чем ты? – спросила она.
– Об этой девочке. Как только мы выберемся отсюда, нам придется поместить ее в соответствующее учреждение, – сказал Штефан. – И ты это знаешь.
– Сначала нужно отсюда выбраться, – заметила Ребекка. – К тому же мы не знаем, живы ли ее родители.
– Это нас и не касается, – возразил Штефан чуть более резким тоном. – Так или иначе, мы не сможем оставить этого ребенка у себя.
С лица Ребекки на одну секунду исчезла улыбка, и еще одну секунду Штефан видел в ее глазах ту же твердость и непреклонность, какая была в них во время ее последнего спора с Висслером. Ни Ребекка, ни Штефан теперь не станут ввязываться в подобную дуэль, хотя Штефан понимал, что проиграл бы ее, если бы она состоялась.
– Мы разберемся с этим вопросом, как только выберемся отсюда, – серьезно сказал он.
– Да, конечно, – согласилась Ребекка.
Штефан тут же осознал, что они не будут ни с чем разбираться – по той простой причине, что им не с чем  было разбираться. Ребекка стояла с этим большим «младенцем» на руках и, несмотря на свой жалкий вид – разорванную одежду, засохшую кровь на лице, воспаленные глаза, растрепанные и испачканные кровью волосы, – выглядела такой счастливой, как никогда в жизни, а потому Штефану хватило и одного взгляда на нее, чтобы понять, что она уже приняла решение. Она даже не станет обсуждать этот вопрос и тем более не позволит диктовать себе условия. Для Бекки сложившаяся ситуация была простой и понятной: судьба подарила ей этого ребенка в качестве компенсации за то, что она потеряла своего ребенка несколько лет назад, и никакая сила в мире не заставила бы ее отказаться от него. Больше не говоря ни слова, Штефан вернулся к Висслеру.
– Она сумела успокоить ребенка, – сказал Висслер. – Прекрасно. Ваша супруга умеет обращаться с детьми. У вас есть дети?
Если бы Висслер был хотя бы наполовину таким профессионалом, каким его считал Штефан, то он, черт возьми, наверняка уже догадался бы, что у них нет детей, и, возможно, даже понял бы почему. Тем не менее Штефан спокойно покачал головой и сказал:
– Нет.
– Вот‑вот прилетит вертолет. – Висслер сменил тему разговора. – Я его уже почти слышу.
– С этим ребенком что‑то связано, ведь так? – неожиданно спросил Штефан.
При этом он посмотрел Висслеру прямо в глаза, однако американец либо в совершенстве владел своими эмоциями, либо действительно не знал, что имел в виду Штефан. Появившееся на его лице вопросительное выражение выглядело абсолютно естественным.
– О чем вы?
– Я не слепой, Висслер, – Штефан был необычайно серьезен, хотя мысленно и спрашивал себя, не выглядит ли он сейчас смешным, – и не глухой. И помню то, что вы говорили раньше. Вы про эту девочку что‑то знаете.
Висслер еще секунды две‑три продолжал изображать искреннее удивление, но затем, почему‑то сначала бросив быстрый взгляд на Ребекку, сказал Штефану:
– Не про этого  ребенка, а про таких детей,  как он.
– Что означает «таких детей, как он»?
Висслер пошарил быстрым и нервным взглядом по небу над рекой и лишь затем ответил:
– Это всего лишь слухи. Так, глупая болтовня! Во всяком случае, я придерживался такого мнения вплоть до последних событий. Помните, что я вам рассказывал об этой долине и о местных жителях?
– Кое‑что помню, – насмешливо сказал Штефан.
– Местные жители – очень суеверные люди, – продолжил Висслер. – Они хоть и христиане, но, знаете ли, это не мешает им верить в призраков и злых духов. Да и вообще во все то, над чем мы, цивилизованные люди, смеемся, – в чертей, вампиров, ведьм, оборотней…
– Понятно, – произнес Штефан с сарказмом. – Вы хотите сказать, что мы как раз и наткнулись на семейку оборотней?
– Нет, – Висслер говорил уверенно. – На жертву  для оборотней.
– Что?! 
Висслер решительно закивал головой.
– Да, именно так! – заявил он. – Я вам тогда еще не все рассказал про Волчье Сердце. Думал, что это не так уж важно. Однако главное во всей этой истории то, что местные жители по‑настоящему верят, будто в этой долине живут оборотни.
– Это просто смешно! – воскликнул Штефан.
– Конечно! – согласился Висслер. – Для нас, для вас, для меня и для всего так называемого цивилизованного мира, находящегося очень далеко отсюда. Но не для местных жителей. Они уже сотни лет живут рядом с этой долиной и в течение столетий верят в подобные вещи. У них своего рода… договор.
– Договор?
Хотя Штефан уже понял, к чему клонит Висслер, сама мысль об этом показалась ему такой чудовищной и невероятной, что ему просто не хотелось в это верить.
– Они дают волкам то, что те хотят, а волки в свою очередь не трогают их.
Штефан недоверчиво посмотрел на американца:
– Вы… вы хотите сказать, что они приносят им в жертву своих детей?
Он невольно произнес эти слова громче, чем хотел, и тут же испуганно оглянулся и посмотрел на Ребекку. Она стояла всего в нескольких шагах от них, однако все ее внимание было сконцентрировано на ребенке, а потому она, по‑видимому, не слышала их разговора. И слава Богу!
– Не всех своих детей, – ответил Висслер. – Лишь некоторых, да и то в строго определенные моменты. Впрочем, ничего более конкретного я не знаю. Я, в общем‑то, еще несколько минут назад считал все это вымыслом, но теперь… Я слышал, что в одну из ночей – раз в году – они приносят ребенка к границе долины, откуда его забирают волки.
– Но это же…
– Варварство? – перебил его Висслер и тут же кивнул. – Безусловно! Еще какое варварство! Сейчас хоть и XX век, но время человеческих жертвоприношений, похоже, пока еще не кануло в Лету.
Штефана так и подмывало сказать, что Висслер тоже имеет самое непосредственное отношение к подобным жертвоприношениям, так что пусть не скромничает, однако он все‑таки сдержался. Мало того что эта история шокировала Штефана – она сделала их положение еще более сложным.
– Моя жена не должна об этом узнать, – предупредил Висслера он. – Вы меня поняли?
Прежде чем ответить, Висслер бросил на Ребекку долгий задумчивый взгляд.
– Думаю, что понял. – Он кивнул. – Вертолет уже близко. Слышите?
Штефан прислушался, но Висслер, по‑видимому, обладал гораздо более тонким слухом, и прошла почти минута, прежде чем Штефан наконец‑то различил среди тихих лесных шорохов и завывания ветра новый звук – хотя и еле слышный, но уже распознаваемый шум вертолетного винта.
– Пора! – решительно сказал Висслер. – Пойдемте!
Они вышли из‑за деревьев на открытое пространство. Штефан внезапно снова почувствовал, каким ледяным был ветер. А еще ему пришло в голову, что в своей темной одежде он был прекрасной мишенью на фоне покрытого ослепительно белым снегом берега речки. Хотя, не считая убитого волком солдата, русские пока никак себя не проявили, это отнюдь не означало, что они не находятся где‑нибудь рядом.
Штефан нервно посмотрел вверх: звук вертолетного винта становился все громче, но самого вертолета еще не было видно. Возможно, он летел совсем низко над деревьями, чтобы на него невозможно было навести ракету. Если это действительно так, то тогда они увидят его лишь тогда, когда он начнет садиться.
Или начнет по ним стрелять.
Ибо кто им сказал, что это не русский вертолет?
– Что это? – неожиданно спросила Ребекка. Ее голос был таким испуганным, что Штефан и Висслер одновременно и очень быстро повернулись к ней. – Прислушайтесь!
– Это вертолет, – пояснил Висслер, но Ребекка тут же отрицательно покачала головой.
– Я не про это, – сказала она. – Волки! Они перестали выть.
И только тут Штефан заметил, что волчьи завывания стихли так же внезапно и согласованно, как и начались, и от этого стало еще страшнее. Штефан, нервничая, подумал, что, возможно, этому есть очень простое объяснение: наступил рассвет и, наверное, именно в это время суток волки как раз и перестают выть на луну. А может, они просто услышали шум, издаваемый вертолетом, и испугались.
Однако было и еще одно, более неприятное объяснение. Штефану оно пришло в голову как раз в тот момент, когда он увидел на опушке леса позади Ребекки какую‑то тень.
Это был волк.
И не просто какой‑то там волк, а самый крупный и матерый из всех, каких Штефан когда‑либо видел. Этот зверь был просто огромным и весил как минимум в два раза больше, чем те волки, которых Висслер убил на поляне. У зверя был густой черный мех с узким белым пятном на груди, а лапы были больше ладони Штефана. Да, это был явно самый ужасный из всех волков, которых Штефан когда‑либо видел или даже мог себе представить. Его морда была широкой, затупленной, а в жуткой оскаленной пасти виднелись острые смертоносные клыки. А еще у него были необычайно большие, стоявшие торчком уши, которые придали бы даже несколько комичный вид какому‑нибудь другому зверю – другому, но не ему. Однако самыми ужасными были глаза волка – огромные и выпуклые, как у кролика, больного миксоматозом. Они выражали что‑то такое, от чего у Штефана от ужаса побежали по спине ледяные мурашки. В этих глазах чувствовалась та же неудержимая ярость, какую Штефан видел в глазах у волка, убитого на поляне. Но, кроме ярости, в них ощущалось что‑то еще, чего Штефан никак не мог понять. Впрочем, он и не хотел этого понимать, потому что тогда ему пришлось бы переосмыслить все свои представления о жизни. Этот волк был не просто зверем – он был чем‑то несравненно бо  льшим.
Позади черного волка‑великана показался еще один волк, а за ним еще один. Их появление вывело Штефана из охватившего его на несколько секунд оцепенения. Волков было уже не трое: с разных сторон стали доноситься шорохи и Штефан заметил среди деревьев новые проворные тени. Стая, вой которой они недавно слышали, явилась сюда.
– Бегите! – заорал Висслер.
Ребекка и Штефан одновременно повернулись, намереваясь бежать, а Висслер молниеносно сорвал с плеча автомат и, почти не целясь, выпустил по опушке леса короткую очередь.
Это послужило волкам своего рода сигналом. В следующее мгновение опушка леса и берег речки словно взорвались, все пространство вокруг утонуло в шуме и хаосе стремительных движений. Висслер снова выстрелил из автомата. Бекки и Штефан бросились наутек. На миг показалось, что волки окружили их со всех сторон. Замелькали вспышки оранжевого пламени. Волки зарычали, и ребенок на руках у Бекки опять начал плакать, издавая все те же жуткие скулящие звуки. Штефан лишь краешком своего сознания уловил, что шум вертолетного винта стал немного громче. Все это, казалось, произошло не просто очень быстро, а словно в мгновение ока, поскольку эти сцены и чувства мелькнули в сознании Штефана еще до того, как они с Ребеккой успели сделать хотя бы один шаг.
Ему даже не пришлось особенно раздумывать, куда именно нужно бежать. Волки (Штефан, быстро оглянувшись, в ужасе заметил, что их было не меньше десятка) рванулись вслед за ними с трех сторон. Впереди простиралась замерзшая река. До деревьев на ее противоположном берегу было не меньше двадцати метров. Даже если им каким‑то чудом удастся добежать до того берега, у них уже не будет сил вскарабкаться на деревья. Не только сил, но и времени.
Висслер выпустил из автомата еще одну очередь. Пули задели как минимум одного волка (судя по резкому визгу, тут же утонувшему в рычании всей стаи), но его собратья по‑прежнему стремительно неслись вперед. Висслер, описав автоматом дугу, выпустил короткую очередь – прозвучали лишь два или три выстрела, – чтобы не израсходовать сразу все боеприпасы. Еще один волк, взвыв, рухнул на снег. Затем Висслер повернулся и бросился огромными прыжками вслед за Штефаном и Ребеккой.
Однако волки бежали быстрее.
Первый из них, с силой оттолкнувшись задними лапами от земли, прыгнул на бегущего Висслера. Тот, в последний миг инстинктивно почувствовав опасность, на бегу уклонился от прыгнувшего зверя. Точнее, почти уклонился. Вместо того чтобы сбить Висслера с ног, волк лишь зацепил его, заставив споткнуться, а сам с гневным рыком пролетел мимо и, опрокинувшись, рухнул на снег. Висслер невольно неуклюже шагнул в сторону, но сумел удержаться на ногах. Он тут же пристрелил прыгнувшего на него волка и сразу же развернулся, чтобы дать отпор следующему.
Этим зверем оказался черный великан, которого Штефан с самого начала интуитивно воспринял как вожака стаи. Висслер выстрелил по нему в упор. Очередь, если бы она попала в волка, разорвала бы его в клочья. Однако раздался все лишь один выстрел: магазин был пуст. Пуля ударила волка в бок, отбросила его назад и оставила на его шкуре кровавый след.
Зверь тут же вскочил на ноги, но и Висслер отреагировал с нечеловеческой быстротой: он молниеносно подскочил к волку, с размаху стукнул автоматом его по черепу, затем ударил еще несколько раз. Зверь, взвыв, распластался на снегу. Но на этот раз он уже не поднялся.
Штефан и Ребекка тем временем добежали до берега реки. Штефан бежал не так быстро, как мог, – он не хотел, чтобы Ребекка отстала. Тем не менее он достиг берега на несколько секунд раньше ее и бросился бежать по ровной, как зеркало, поверхности реки. Лед был покрыт лишь тонким слоем снега, явно недостаточным для того, чтобы ступни не скользили. Штефан поскользнулся, отчаянно замахал руками и, рухнув на лед, не в силах остановиться, докатился по инерции до середины реки. Бежавшую прямо за ним Ребекку постигла та же участь. Но ей как‑то удалось перевернуться в падении, и она упала не на ребенка, а на спину, стараясь защитить девочку от удара об лед. Однако Ребекка не смогла удержать малышку, которая упала на лед и по инерции проскользила еще пару метров.
Когда Штефан приподнялся на четвереньки, волки были уже совсем близко. Ребекка тоже приподнялась и с отчаянной поспешностью поползла к ребенку, но так и не успела дотянуться до него: огромный волк одним прыжком оказался над плачущей девочкой, широко расставив ноги, стал над ней и попытался цапнуть Ребекку за руку. Бекки еле удалось вовремя отдернуть руку, однако Штефану показалось, что волк в действительности и не хотел ее кусать. Его агрессивный выпад был просто предупреждением – не более того.
И вообще в этом нападении было что‑то не так. Волки уже давно могли бы прикончить их всех, тем не менее они – пока что? – даже не нападали на них. Четверо или пятеро темно‑серых хищников остановились рядом с Ребеккой и Штефаном, и еще столько же волков окружили Висслера, но не трогали и его. Это было какое‑то… ненастоящее нападение. Если бы волчья стая действительно стремилась их уничтожить, то они уже давно были бы мертвы. И вдруг до Штефана дошло, что это все означает!
– Им нужен только ребенок! – крикнул Висслер. – Отойдите от него! Назад! Ради Бога, отойдите от ребенка!
Эти слова предназначались прежде всего Ребекке, которая к тому моменту поднялась на ноги и, скользя и еле удерживая равновесие, пыталась приблизиться к девочке. Она не обратила на крики Висслера никакого внимания. Более того, Штефан был уверен, что она даже и не отдает себе отчета, какой опасности сейчас подвергается. Волк мог убить ее одним движением своих мощных челюстей – а если и не этот волк, то любой из его собратьев, стоящих вокруг. То, что они до сих пор еще этого не сделали, было просто каким‑то чудом. Но как долго они будут бездействовать?
– Отойдите от ребенка! – еще раз крикнул Висслер. Он, пятясь, спустился с берега и теперь шел по льду реки, непрерывно поворачиваясь то вправо, то влево и описывая дугу автоматом с пустым магазином. – Да поймите же вы: им нужен только ребенок!
Однако его слова возымели совершенно противоположное действие: Ребекка вдруг вскрикнула и, бросившись к волку, преграждавшему ей путь к ребенку, ударила зверя ногой. Ее движение было таким внезапным, что даже волк с его молниеносной реакцией не успел отреагировать. Нога Ребекки попала зверю по челюсти и отбросила его от девочки. Сама же Ребекка, поскользнувшись и потеряв равновесие, упала, но тут же перекатилась по льду и накрыла своим телом плачущего ребенка. Но уже через мгновение ей пришлось взвыть от боли: отброшенный ею волк метнулся к ней и впился зубами ей в плечо.
Штефан попытался было подбежать к ней, но один из волков тут же бросился на него и повалил на лед. Оглушенный падением, Штефан наугад ударил рукой и, почувствовав, что попал, тут же попытался подняться на ноги. Однако он снова поскользнулся и упал. Его тут же атаковали сразу три волка. Они впились зубами ему в икру, предплечье и плечо, и он почувствовал, как по его коже потекла теплая кровь. Затем прямо перед его глазами появилась мохнатая волчья морда и зверь попытался вцепиться ему в горло. Штефан отчаянно отпрянул от волка, схватился обеими руками за мех на голове волка и изо всей силы попытался оттолкнуть зверя от себя. Еще один волк впился зубами Штефану в ногу. Штефан невольно вскрикнул. От боли у него как будто прибавилось сил. Он решительно отшвырнул от себя волка, пытавшегося схватить его за горло, и, согнув вторую ногу, с силой ударил ею другого волка в висок. Зверь, взвыв, отпустил его ногу и отскочил от него.
Однако подняться на ноги Штефан уже не смог: раненая нога просто не выдержала его вес. Опять упав, он больно ударился о твердый как камень лед и почувствовал, как из носа и разбитой губы сочится кровь. Один из волков напал сзади и вырвал кусок из его куртки. Штефану показалось, что ему в спину впилось с полдюжины раскаленных гвоздей, но у него теперь уже не было сил даже на то, чтобы закричать.
Вдруг над ним появился Висслер. Одежда американца была изорвана в клочья, и во многих местах были видны кровоточащие раны. Несмотря на это, он и не думал отступать и сражался с такой свирепостью, какой могли бы позавидовать даже четвероногие хищники. Ударом тяжелого сапога Висслер отбросил в сторону волка, повалившего Штефана на землю, и почти одновременно с этим саданул стволом автомата другого волка, который, взвизгнув, отскочил.
Затем Висслер молниеносно наклонился над Штефаном, одним рывком поднял его на ноги и потащил за собой. «Мы все еще живы», – подумал Штефан то ли с облегчением, то ли с удивлением. Ребенок вопил изо всех сил, а куртка Ребекки была вся в крови, но на этот раз в ее собственной.
Висслер отпустил руку Штефана и, склонившись к Ребекке, попытался оттащить ее от ребенка. Однако с таким же успехом он мог бы попытаться вырвать дерево с корнями. Ребекка, обеими руками крепко прижимая девочку к груди, лягнула Висслера ногой. Он отшатнулся назад, чертыхнулся и рухнул на четвереньки под тяжестью тела прыгнувшего на него сзади волка.
Это был черный волк‑великан. От столкновения с Висслером он поневоле отлетел назад, но тут же вскочил на ноги и снова прыгнул на пытавшегося подняться Висслера. Американец врезал волку автоматом по челюсти и, когда тот, взвыв от боли, отпрыгнул, стукнул его сапогом в бок. Затем Висслер попытался еще раз ударить зверя автоматом, но волк сумел увернуться от удара и, бросившись вперед, впился зубами своему противнику в руку.
Висслер бешено заорал. Это был ужасный, душераздирающий крик, переросший в пронзительный истерический визг, который на долю секунды достиг такой громкости и высоты, что перестал быть похожим на человеческий. Затем он стих так внезапно, как будто кто‑то нажал на невидимый выключатель. Дальше все происходило, словно при замедленных съемках. Висслер медленно наклонился вперед, прижимая к груди окровавленный обрубок руки, а волк, отскочив, пятился от него. В зубах у волка блеснул черный металл автомата, а еще из пасти торчала окровавленная человеческая кисть.
Затем волк, пронзительно взвыв, резко повернулся и бросился со своим трофеем прочь. В голове у Штефана мелькнула мысль, что сейчас на них набросится вся остальная стая. Уже ни на что не надеясь, он прикрыл своим телом Бекки и ребенка, закрыл глаза и мысленно попросил Бога о том, чтобы все произошло как можно быстрее. Он боялся смерти, но еще больше боялся мучений, которые ему сейчас предстояло пережить.
Когда волки бросились к ним, откуда‑то сверху затарахтел пулемет.
Штефан открыл глаза. К ледяному ветру добавился воющий вихрь, дунувший прямо с неба и моментально очистивший лед речки от тонкого снежного покрова. Между ними и волками ото льда откалывались и подлетали на метр ледяные осколки. Как минимум один из волков был убит, а остальные, поняв, что им не справиться с этим новым, внезапно появившимся противником, резко развернулись и бросились наутек.
Пилот не стал стрелять им вслед. Несущий винт пронзительно завывал, вертолет опускался все ниже и ниже и наконец приземлился на лед в нескольких метрах от Штефана, Ребекки и Висслера. Штефан, не успев даже облегченно вздохнуть, потерял сознание.

Часть 2

Штефан задумчиво смотрел на нескольких мужчин и женщин, сидевших в приемном отделении напротив него на дешевых пластмассовых стульях. Их лица выражали примерно те же чувства, какие испытывал и он сам: разочарование, нервозность, быть может, некоторый испуг, но больше всего – скуку. Два или три лица были ему знакомы: он уже десять дней регулярно приходил сюда и, похоже, был не единственным, кто решил, что лучше ежедневно тратить время на дорогу в больницу и затем еще два или три часа – а если не повезет, то и дольше – сидеть в ожидании своей очереди, чем лежать на больничной койке, каждое утро подвергаясь всевозможным процедурам.
Иногда ему казалось, что он поступил неправильно. И в самом деле, он ведь все равно проводил большую часть дня здесь, в больнице, – то в этом коридоре, то в одном из трех лечебных кабинетов, то у кровати Ребекки двумя этажами ниже. Нескольких часов, проводимых им каждый день дома, явно не хватало на выполнение накопившейся работы, которую ему не пришлось бы делать, если бы он лежал в больнице.
По привычке потянувшись правой рукой к своему левому предплечью, он поднял глаза и посмотрел на красный светящийся цифровой индикатор над дверью: двадцать девять. Следующим был его номер в очереди. Прикосновение к ране причинило боль, но он, несмотря на это, продолжал кончиками пальцев слегка водить по руке, массируя мускул. Хотя эта рана была не такой глубокой, как на ноге, она причиняла ему гораздо больше хлопот. Почти любое движение рукой вызывало боль, и еще ни одна ночь не прошла без того, чтобы он, ворочаясь во сне и поневоле задевая руку, не проснулся несколько раз от боли.
Однако сейчас ему вряд ли стоило на что‑то жаловаться. Если вспомнить, в какой ситуации находились они с Ребеккой четырнадцать дней назад, когда вертолет приземлился на замерзшую речку где‑то в Боснии, казалось чуть ли не чудом, что он сидит сейчас в приемном отделении больницы за тысячу километров от того места и чувствует всего лишь терпимую боль в плече и беспросветную тоску.
Штефан ненавидел долгое ожидание. Впрочем, он давно уже привык ждать: ему в силу особенностей его работы часто приходилось ждать часами, а то и сутками требуемого естественного освещения или же других необходимых условий, чтобы наконец сделать редкий снимок.
Однако привычка ждать отнюдь не означала, что ему это нравилось делать.
Нет, не нравилось, особенно учитывая то, что было много других занятий, которые были ему интересны. «Например, – подумал он с сарказмом, – можно было бы поехать домой и прослушать на автоответчике штук восемьдесят записанных сообщений и при этом решить, какие из них просто проигнорировать, а на какие придумать ту или иную отговорку». Хотя он все еще сомневался, правильно ли поступил, настояв на амбулаторном лечении, у него уже не было никаких сомнений относительно того, что он совершил ошибку, растрезвонив о своем возвращении из Боснии. То, что они с Бекки работали как независимые репортеры, отнюдь не означало, что никто не претендовал на их время и на результаты их работы.
Пока ему удавалось ограждать Ребекку от назойливых коллег, однако это не могло продолжаться бесконечно. Акулы пера учуяли, что тут пахнет сенсацией, и непременно хотели каким‑то образом приобщиться к этому. Теперь Штефан сам стал одним из персонажей сенсационной истории, и это позволяло ему пока не быть одной из этих акул, но когда‑то эта отсрочка должна была закончиться. Штефан периодически задавался вопросом: стали бы они с Бекки вести себя так же, как эти журналисты, если бы тоже сейчас жаждали сенсации? И неизменно приходил к одному и тому же неприятному, но однозначному ответу: да, стал бы.
Наверное, было очень правильно, что им довелось побывать по ту сторону репортерского фотообъектива, и, возможно, они будут помнить об этом, когда все уже останется позади и они снова станут акулами пера, вовлеченными в никогда не прекращающуюся охоту за новостями и сенсациями. Возможно. А может, и нет. Ничто не забывается так быстро, как благие намерения. Даже те, которые появляются в силу собственного печального опыта.
Ход его мыслей был нарушен жужжанием зуммера. Штефан поднял глаза и увидел, что на цифровом табло теперь светится его номер. Он поспешно положил на стол журнал, который перед этим держал раскрытым у себя на коленях, но так и не удосужился начать читать, поднялся со стула и зашел в кабинет, где проводился медосмотр.
Врача там еще не было. Прежде чем медсестра успела произнести хотя бы слово, Штефан расстегнул рубашку, стащил ее с себя и затем, присев, закатал левую штанину брюк. Медсестра нахмурилась, но так ничего и не сказала. Она, наверное, была новенькой: он раньше ее здесь ни разу не видел. Пожалуй, она еще не привыкла к таким понятливым пациентам, как он. Впрочем, Штефан разделся сам и без напоминаний не потому, что хотел облегчить ей работу или произвести на нее хорошее впечатление, – он всего лишь хотел как можно быстрее пройти предстоящую неприятную процедуру.
Медсестра положила серый скоросшиватель с его именем и длиннющим номером на обложке на простой письменный стол, стоявший рядом с топчаном для больных, раскрыла скоросшиватель и, не говоря ни слова, вышла из кабинета. Штефану опять пришлось ждать. Он, проверяя свою силу воли, старался не смотреть на часы, однако ему показалось, что прошло не менее десяти минут, прежде чем дверь наконец‑то отворилась и вошел доктор Крон.
Врач молча, кивком головы, поприветствовал Штефана и, даже не взглянув на лежавший на столе скоросшиватель с историей болезни, тут же принялся – по‑прежнему ни слова не говоря – снимать бинты с левого предплечья своего пациента.
Штефан сжал зубы. Ему было больно. Нельзя сказать, что это была очень сильная боль, однако она относилась к тем видам боли, которые, пусть даже и слабые, переносятся с большим трудом. Штефан держал себя в руках, но не смог подавить облегченного вздоха, когда Крон наконец снял бинты с его плеча и предплечья и небрежно бросил их на пол.
– Здесь раны выглядят довольно неплохо, – сказал врач. – Они заживают очень быстро. По всей видимости, ваш организм прекрасно реагирует на лечение.
Он на секунду замолчал, а затем, наклонив голову набок, спросил с некоторым недоверием и даже упреком:
– Вы ведь принимаете лекарства, да?
– Конечно, – ответил Штефан.
На самом деле это утверждение не совсем соответствовало действительности. Тех лекарств, которые Крон и его коллеги прописали Штефану за последние две недели, хватило бы, чтобы укомплектовать среднюю по размерам корабельную аптечку. Поэтому Штефан читал показания к применению у каждого лекарства и затем решал, какое из них он будет применять, а какое спустит в унитаз. Похоже, сделанный им выбор оказался правильным.
– Ну и прекрасно! – произнес Крон.
Он отодвинулся вместе со стулом немного назад, наклонился и начал снимать бинты с раны на икре Штефана – эта рана была самой болезненной.
– Извините меня за подобный вопрос, – начал врач, – но вы просто не поверите, как много пациентов приходят сюда, ожидая от меня чуть ли не чуда, а сами и не думают принимать лекарства, которые я им назначаю.
Он довольно резко сдернул последний виток бинта с ноги Штефана, от чего тот едва не вскрикнул от боли, и, внимательно осмотрев рану, обрадовался.
– Просто замечательно! И пациент вы дисциплинированный, и раны у вас очень быстро заживают.
– Да, пожалуй, – сдержанно откликнулся Штефан.
Он не стал уточнять, с каким именно из заявлений Крона он согласился.
Врач поднял глаза:
– Рана болит?
– Сейчас? – Штефан кивнул. – Да.
– Я не про это. Я имею в виду вообще.
– Да, болит, – откровенно признался Штефан. – Болит даже больше, чем вроде бы должна болеть. Ведь это же… всего лишь царапина.
– Из вашей икры вырвано столько мяса, что его хватило бы на целый шашлык, – не согласился с ним Крон, покачав головой. – Так что я не стал бы называть это царапиной. Более того, это не обычная рана. Раны от укусов, как правило, более болезненны, чем другие раны. Однако, как я уже сказал, вы удивительно быстро идете на поправку. Через три или четыре недели от ваших ран не останется и следа.
Штефан ничего не сказал на это. Физическая боль была для него сейчас не самым тяжелым ощущением. Раны и в самом деле когда‑нибудь заживут – пусть даже не через три недели, а через три месяца. Однако он спрашивал себя, заживет ли когда‑нибудь душевная рана, которая была получена одновременно с укусами на его теле. Воспоминания о пережитых им событиях были еще свежи в его памяти. Стоило ему закрыть глаза – и он снова оказывался ночью на льду реки, слышал рычание волков, грохот выстрелов и отчаянные крики Ребекки. Но эти сцены постепенно начинали казаться всего лишь кадрами из какого‑то фильма, который он видел очень давно, а еще – необыкновенным приключением, полным острых переживаний, но не более того. Тем не менее он прекрасно знал, что происходит в подобных случаях: жуткая опасность будет позабыта, а вместе с ней уйдут в прошлое и связанные с ней воспоминания об участии в каких‑то из ряда вон выходящих событиях. Вполне вероятно, что в глубине души все же останется страх и он будет время от времени проявляться даже через многие годы, причем в самых неподходящих ситуациях.
Крон наконец‑то перестал трогать кончиками пальцев ногу Штефана (отчего у того на глазах выступали слезы), подошел к письменному столу и нажал на кнопку, чтобы вызвать медсестру. Она появилась так быстро, как будто ожидала сигнала, стоя прямо за дверью. Похоже, она вовсе не была здесь новенькой, как подумал перед этим Штефан, поскольку по дальнейшим действиям ее и Крона стало видно, что они – сработавшийся дуэт: пока Крон, достав из кармана дешевую одноразовую ручку, что‑то писал в истории болезни, медсестра быстро и не особенно осторожно снова забинтовала раны Штефана.
Штефан во время всей этой болезненной процедуры не издал ни звука, хотя и чувствовал тошнотворную слабость в животе. Еще немного – и ему стало бы дурно…
– Я прописал вам еще одно лекарство, – сказал Крон, не отрывая глаз от листа, на котором писал. – Для стимулирования роста тканей. Очень важно, чтобы вы его принимали.
– Разумеется, – отозвался Штефан.
Его голос слегка дрогнул. Крон поднял глаза и с выражением вопросительной озабоченности посмотрел на своего пациента.
– Но разве вы сами только что не говорили, – произнес Штефан, – что рана и так прекрасно заживает?
– Я сказал, что доволен  процессом заживления, – поправил Штефана Крон.
Эти его слова явно противоречили тому, что он говорил всего лишь минуту назад. Однако подобная неувязка, похоже, его совершенно не смутила. Штефан не стал развивать тему. После двухнедельного общения с врачами он пришел к выводу, что спорить с ними бесполезно.
– Но это отнюдь не означает, – продолжал Крон, – что вам теперь можно легкомысленно относиться к своим ранам. – Он достал из ящика стола пачку бланков рецептов и начал что‑то писать на верхнем из них, разговаривая при этом со Штефаном. – С укусами диких животных шутить нельзя. Радуйтесь тому, что все закончилось благополучно. Вы вполне могли бы заразиться от них бешенством или еще чем‑нибудь похуже.
– А бывают такие случаи? – спросил Штефан.
Крон кивнул:
– Конечно! Когда речь идет о том, чтобы осложнить жизнь мне и моим коллегам‑врачам, изобретательность матери‑природы не знает границ. – Он оторвал исписанный им бланк рецепта от пачки, поднялся со стула и протянул рецепт Штефану. – Думаю, вам теперь не нужно приходить ко мне каждый день. Вполне достаточно того, что вам будут ежедневно делать перевязку. А мы с вами увидимся в следующий понедельник.
Штефан взял рецепт, кивком поблагодарил врача и, как обычно, не успел даже попрощаться: Крон поспешными шагами вышел в соседнюю комнату, чтобы заняться следующим пациентом.
Штефан до сих пор толком не понял, нравится ему этот врач или нет. Крон, надо было признать, хорошо заботился о нем и к тому же обладал чувством юмора, однако он даже и не скрывал, что его пациенты, в сущности, были для него не более чем «медицинскими случаями». Впрочем, точно так же относились к своим пациентам и все остальные врачи, просто некоторые из них лучше умели притворяться.
Штефан встал, опустил штанину и осторожно надел рубашку. Его плечо сейчас болело еще сильнее, чем раньше, а потому он старался двигать им как можно меньше – ровно столько, сколько требовалось, чтобы одеться. Рана зажила уже достаточно для того, чтобы не вызывать боли при незначительных движениях, но ему вовсе не хотелось, потратив еще полгода на специальные восстанавливающие упражнения, в конечном счете быть способным поднимать левой рукой лишь бокал с пивом.
Выходя из кабинета, он столкнулся со следующим пациентом, нетерпеливо устремившимся из коридора в кабинет. Хотя Штефан не чувствовал себя виноватым, он пробормотал: «Извините», протиснулся мимо седовласого мужчины и, слегка прихрамывая, пошел по коридору.
За четверть часа, проведенные Штефаном во врачебном кабинете, приемная еще больше заполнилась людьми. Сейчас в очереди сидело уже десятка два пациентов, и возле стоявшего у входа кофейного автомата толпились люди. Штефан попытался обогнуть их по большой дуге, но все же столкнулся с молодым человеком, который как раз в этот момент попятился от автомата, держа в руках белый пластмассовый стаканчик с дымящимся горячим кофе и отхлебывая из него. И в этом столкновении был виноват не Штефан, однако он снова пробормотал: «Извините» – и хотел было удалиться, но в следующее мгновение молодой человек повернулся и так посмотрел на Штефана, что тот невольно задержался на секунду.
У этого парня было самое обыкновенное лицо, коротко подстриженные светлые волосы, на нем были куртка из дешевого кожзаменителя и потертые джинсы. Тем не менее в его взгляде чувствовалось нечто такое, что явно не соответствовало его внешнему виду, – решительность и клокочущий гнев, от которых Штефану стало явно не по себе. Ему на миг даже показалось, что он уже где‑то видел эти глаза, хотя и был уверен: он еще никогда не встречал этого парня. Несмотря на это, выражение глаз незнакомца испугало Штефана чуть ли не до смерти.
Штефан отступил еще на полшага, снова извинился и мысленно пожелал, чтобы этот юноша не оказался из числа тех, для кого пустячный инцидент является вполне достаточным поводом затеять скандал или даже драку. Возможно, это опасение было совершенно необоснованным, но выражение, увиденное им в глазах парня, поневоле вынудило Штефана посчитать этого молодого человека ненормальным, одним из тех, кого Штефан боялся больше всего на свете – даже больше, чем зубастых волков и жаждущих мести русских наемников. Этих ненормальных в последние годы постепенно становилось все больше, словно с экранов шагали в реальную жизнь персонажи американских боевиков и фильмов ужасов, для которых насилие и террор были нормой жизни.
Впрочем, вспыхнувшие в глазах светловолосого парня искры тут же погасли. Он пожал плечами, изобразил явно неискреннюю улыбку и, снова отхлебнув из своего стаканчика, повернулся и отошел в сторону.
Штефан пошел своей дорогой. Произошедший только что инцидент длился не более двух‑трех секунд, и никто из находившихся в коридоре людей этого даже и не заметил, однако у Штефана почему‑то появилось чувство, что за ним наблюдают. И уже не в первый раз Штефан признался себе в том, что он, пожалуй, довольно трусливый человек.
Он вызвал лифт и поехал на четвертый этаж, где находилась палата Бекки. Было уже почти два часа. Сегодня он просидел в очереди дольше, чем обычно, и Ребекка, наверное, уже с нетерпением ждала его. Правда, она еще неделю назад сказала Штефану, что нет необходимости навещать ее каждый день и проводить у ее кровати почти пять часов. Она знала, что он ненавидит больницы и еще больше ненавидит навещать больных. Но Ребекка знала и то, что он все равно будет приходить к ней каждый день, даже если она пробудет в больнице еще многие месяцы и у них иссякнут темы для разговора, а вместе с ними – и терпение. Ребекка пострадала гораздо больше, чем Штефан. У нее были три очень болезненные раны от укусов – на плече, животе и бедре, и ей повезло гораздо меньше, чем ему. Одна из ее ран воспалилась, и Ребекка теперь больше страдала от побочного действия кортизона и других средств, которыми ее пичкали врачи, чем от самой раны.
Пока он находил в себе силы не поддаваться унынию, но было очевидно, что Ребекке придется провести в больнице еще как минимум две или три недели, а то и дольше.
Когда он вошел в палату, там никого не оказалось. Постель Ребекки была разобранной и помятой, но ее кресла‑каталки в палате не было. Через раскрытую дверь ванной было видно, что и там никого нет. Штефан несколько секунд постоял в палате, чувствуя растерянность и беспомощность, а затем, испытывая все нарастающее беспокойство, направился в помещение для дежурных медсестер.
Возможно, исключительно ради соблюдения законов детективного жанра, там тоже никого не оказалось, и Штефану пришлось прождать целых пять минут, прежде чем появилась одна из медсестер.
– Где моя жена? – спросил Штефан, даже не поздоровавшись.
Его голос и, наверное, выражение лица были намного испуганнее и озабоченнее, чем он себе это представлял, а потому медсестра поспешно изобразила на лице ободряющую улыбку и, делая успокаивающие жесты руками, ответила:
– Не переживайте. С ней все в порядке. Она сейчас в детском отделении.
– В детском отделении?
– Мы и сами не очень‑то этому рады, – заверила медсестра, – да и главврач рассердится, если узнает. Однако мы просто не смогли ее удержать.
– Что‑то случилось с… девочкой? – спросил Штефан.
Медсестра пожала плечами:
– Не знаю. Полчаса назад пришел ваш шурин, и через несколько минут…
– Мой шурин? – Штефан сердито нахмурил лоб.
Голос Штефана прозвучал резче, чем он хотел, и это испугало даже его самого. Он не имел ничего против Роберта – скорее, наоборот. Его отношения с братом Ребекки были в общем очень хорошими, и они придерживались одного и того же мнения по многим вопросам. По многим, но не по всем. Кое в чем у них имелись разногласия, а иногда даже большие разногласия – например, относительно всего, что касалось Ребекки и привезенной из Волчьего Сердца девочки.
Штефан поблагодарил медсестру, вышел из отделения и спустился на лифте на первый этаж. Детское отделение находилось на другом конце больничного комплекса. Хотя он шел так быстро, как только мог, ему понадобилось минут пять, чтобы добраться до нужного ему ничем не примечательного бетонного здания. У Роберта и Беки, передвигающейся на кресле‑каталке, этот путь занял, по всей видимости, в три раза больше времени, и Штефан, зная состояние Ребекки, мог себе представить, каких усилий ей это стоило. А потому он все больше злился на Роберта.
Слегка запыхавшись, Штефан наконец вошел в детское отделение, доехал на лифте на шестой, последний, этаж и направился к стеклянной двери, ведущей в палату интенсивной терапии. Чтобы попасть вовнутрь, ему пришлось надавить на звонок и немного подождать. Штефан, однако, проигнорировал висевшие возле двери чистые зеленые халаты и две «перепрофилированные» корзины для мусора, в которых лежали медицинские шапочки и предназначенные для надевания поверх обуви тапочки. Персонал отделения знал уже и самого Штефана, и то, что он не станет заходить в чужую палату.
Через некоторое – нестерпимо долгое – время дверь отворилась. Медсестра уже открыла рот, чтобы сказать, что ему следует надеть халат, шапочку и тапочки, но, узнав его, приветливо кивнула, отступила в сторону и сказала:
– Господин Мевес! Ваша супруга и ваш шурин уже здесь.
– Я знаю, – сердито буркнул Штефан.
Он тут же осознал, каким неуместным был его тон: медсестра ведь ни в чем не была виновата. Он покаянно улыбнулся, закрыл вместо нее дверь и сказал:
– Извините. Я немножко нервничаю, но вас это совершенно не касается.
Эти слова, похоже, рассердили стоявшую перед ним молодую женщину еще больше, чем его прежний грубоватый тон, а потому Штефан предпочел не продолжать разговор, чтобы ненароком не подлить масла в огонь. Одним из его существенных недостатков, несомненно, являлось то, что в затруднительных ситуациях он обычно произносил – хотя и исключительно с благими намерениями – самые что ни на есть неподходящие слова, от которых эти ситуации лишь усугублялись. Именно поэтому в репортерском мире он относился не к тем, кто пишет о мировых событиях, а к тем, кто их фиксирует на фотопленку.
Медсестра, бросив на него негодующий взгляд, ушла в помещение для дежурных. Штефан, стремительно шагая, направился к палате в другом конце коридора. Он зашел туда, не постучавшись, и увидел то, что и ожидал увидеть.
Узкое пространство между стеной и находившейся напротив нее высокой – до самого потолка – стеклянной перегородкой едва‑едва позволяло проехать на кресле‑каталке. Тем не менее Бекки сумела протиснуться в помещение и – хотя, как прекрасно понимал Штефан, малейшее движение причиняло ей боль – наполовину привстала со своего кресла, левой рукой опираясь об его подлокотник, а правой – о стеклянную перегородку. Поскольку Штефан стоял позади Ребекки, он не мог видеть ее лица, однако он и так знал, какие чувства оно выражало.
То, что ему предстояло, он воспринимал очень болезненно. И он, и Ребекка пока избегали говорить о девочке: Ребекка – потому, что, с ее точки зрения, тут и не о чем было говорить, а он просто боялся говорить на данную тему, хотя и понимал, что такой разговор неизбежен. Штефан, конечно же, осознавал, что эта неопределенность не может длиться бесконечно, но он, по крайней мере, надеялся, что у него еще есть немного времени. Кроме того, он – черт возьми! – также надеялся и на то, что разговор с Ребеккой об этом состоится с глазу на глаз и не при таких обстоятельствах, как сейчас.
Штефан тихонько подошел к креслу‑каталке, слегка кивнул своему шурину и положил ладони на спинку кресла. Ребекка, по всей видимости, заметила, что он пришел, однако лишь на мгновение посмотрела на его отражение в стеклянной перегородке. Так и не дождавшись, чтобы она обернулась к нему, Штефан нехотя обратил внимание на вторую, бо  льшую часть палаты по ту сторону стекла.
Конечно же, увиденная им картина не была для него новой. Хотя за последние две недели он бывал здесь далеко не так часто, как Ребекка, но все же бывал, и много раз. В находившемся за стеклом помещении, рассчитанном на три кровати и аппаратуру для проведения интенсивной терапии, сейчас расположился лишь один‑единственный пациент. Тем не менее казалось, что оно заполнено буквально до предела. Среди огромного количества всевозможных медицинских устройств (многие из которых, насколько знал Штефан, были здесь не очень‑то и нужны) и прочих предметов больше всего привлекал к себе внимание привезенный из Волчьего Сердца ребенок. Он был абсолютно здоров. Вокруг него высились целые горы игрушек, в том числе плюшевые звери, кукольная мебель, различные погремушки и другие разноцветные штучки, которыми Ребекка за последние две недели буквально завалила девочку. Кроме того, там еще находилась профессиональная кинокамера с соответствующим штативом и мониторами.
Медсестра, стоявшая по другую сторону стеклянной перегородки и державшая девочку на руках так, чтобы Ребекка могла ее видеть, буквально терялась на фоне всего этого изобилия. Судя по выражению ее лица, она явно чувствовала себя не в своей тарелке. Штефан кивнул ей, и она, широко улыбнувшись, кивнула в ответ. Он уже забыл имя этой медсестры (Штефан вообще плохо запоминал имена), хотя ему во время посещений этой палаты довольно часто приходилось ее видеть и он даже предположил, что заведующий отделением назначил эту медсестру ответственной за девочку. Судя по ее произношению, она была родом откуда‑то из бывшей Югославии, точнее, из одного из тех государств, которые образовались на ее развалинах и названия которых менялись так часто, что не стоило и труда их запоминать.
Кроме не особенно счастливого выражения лица медсестры, в этой сцене бросалось в глаза еще одно явное несоответствие: медсестра держала девочку так, как будто это был младенец, однако та уже давно выросла из этого возраста. По предположениям врачей, ей было года четыре, а то и все пять лет, но она была одета в предоставленные больницей ползунки, завернута в топорщившиеся одноразовые пеленки и лежала на руках медсестры очень тихо, почти без движения, – то есть так, как и в самом деле ведут себя младенцы.
– Она сегодня очень спокойная, – сказала Ребекка.
Эти слова были обращены не к Штефану, а к брату Ребекки, но Штефан отреагировал на них пожатием плеч. Он тоже чувствовал себя не в своей тарелке и при этом подозревал, что, скорее всего, то же самое испытывает и брат Ребекки. Роберт прекрасно знал, что думает Штефан об этой возне с девочкой, и в глубине души Штефан был уверен, что Роберт мысленно солидарен с ним, а не со своей сестрой. Однако то, что Роберт думал, и то, что он делал, часто не совпадало.
– Может быть, ей не очень нравится, что ее разглядывают, как зверюшку в зоопарке, – предположил Штефан.
Ребекка наконец повернулась к нему. Это движение было для нее довольно трудным и, без сомнения, причинило ей боль.
– Ты сегодня поздно, – сказала она, проигнорировав слова Штефана.
Штефан пожал плечами:
– Я сегодня должен был прийти на прием на час позже, да и очередь была большая. А что, тут что‑то… произошло?
Он движением руки указал на девочку. Медсестра по‑своему поняла его жест: она повернулась и положила ребенка в детскую кроватку с хромированной решеткой, откуда она его перед этим взяла. Штефан не знал, как долго Ребекка и Роберт стояли здесь, но с таким большим ребенком на руках можно было устать уже через несколько минут.
– Нет, – ответил Роберт.
Одновременно с ним Ребекка сказала «да».
– Вот так! – иронично заметил Штефан. – А нельзя ли это пояснить?
– Сюда приходила… – начала Ребекка, и уже по этим двум словам Штефан понял, как волновало Ребекку то, о чем она сейчас собиралась рассказать.
Однако Роберт тут же перебил свою сестру и заявил твердым авторитетным тоном:
– Мы все объясним, не переживай. Но пожалуй, не здесь. Давайте выйдем отсюда. – Он слегка улыбнулся Ребекке. – Может, нам еще удастся незаметно вернуть тебя в палату, прежде чем твоего врача хватит удар.
– Да пусть его хватает что угодно! – воскликнула Ребекка, пожав плечами. – Я здесь пациентка, а не заключенная.
Она попыталась развернуть свое кресло‑каталку, но у нее ничего не получилось. Тогда Штефан ухватился за кресло сзади и выкатил его в коридор. Когда он там развернул кресло и хотел было покатить Ребекку к выходу, она решительно покачала головой и схватилась обеими руками за колеса. И Штефан, и Роберт неодобрительно нахмурились, но Штефан достаточно хорошо знал свою жену и потому лишь пожал плечами и стал молча смотреть, как она катит свое кресло сама, хотя это и доставляло ей тяжкие мучения. Но Ребекка не сдавалась. Штефан и Роберт знали, что движения причиняют ей сильную боль, и Штефан в душе надеялся, что ее гонора хватит максимум до лифта, а затем победит благоразумие и Ребекка согласится, чтобы ее кресло катил он или ее брат.
Пока они втроем постепенно продвигались к выходу, Штефан как бы невзначай отстал от Ребекки на пару шагов и, повернувшись к шурину, шепотом спросил:
– Так что же произошло?
Роберт только покачал головой и еще тише ответил:
– Не сейчас. Сначала выйдем отсюда.
Эти слова слегка обеспокоили Штефана, но не более того. Лишь слегка обеспокоили. Пока не было повода для паники.
Они спустились на лифте на первый этаж. Когда двери лифта открылись, Штефан ухватился за кресло Ребекки и хотел было покатить его к выходу из здания, однако Роберт покачал головой и молча указал на стеклянную дверь кафетерия. «Почему бы и нет?» – подумал Штефан. Хотя ему и не хотелось ни есть, ни пить, чашечка кофе, пожалуй, не помешала бы ему, тем более что здесь ведь что‑то произошло. При предстоящем разговоре с Ребеккой он предпочитал сидеть перед ней и видеть ее глаза, а не толкать сзади ее кресло и смотреть на ее затылок.
Они выбрали свободный столик у окна. Пока Роберт ходил к стойке, чтобы принести оттуда всем троим кофе, Штефан присел за стол и, глядя на свою жену, стал ждать, когда она сама начнет разговор. Но Ребекка молчала. Она даже избегала его взгляда. Однако теперь, когда Штефан чуть внимательнее и чуть дольше всмотрелся в ее лицо, он в полной мере осознал, как сильно она взволнована.
Но он почему‑то не стал допытываться, а терпеливо ждал, пока не вернется Роберт. Тот пришел с подносом, на котором стояли три стаканчика с кофе и тарелка с большим куском сливочного пирога. Он молча расставил стаканчики, с шумом отодвинул от стола дешевый пластмассовый стул и присел. При этом он посмотрел на свои наручные часы и сразу же на дверь, словно кого‑то ждал.
– Ну так что? – Штефан заговорил первым. – Выкладывайте. Что произошло?
– Сюда приходила эта безмозглая корова… – начала Ребекка, однако Роберт снова ее перебил: он поднял руки в успокаивающем жесте и попытался улыбкой сдержать уже готовый вспыхнуть гнев Ребекки.
– Ты только не волнуйся! Эта женщина всего лишь выполняла свой долг. И ей было так же неприятно, как и тебе. Мы все уладим.
Штефан озадаченно переводил взгляд с Роберта на Ребекку и обратно:
– Что уладим?
– Сюда приходила сотрудница из Управления по делам молодежи, – ответил Роберт, взяв стаканчик с кофе. – Она, в общем‑то, задала только несколько вопросов. А еще у нее было два или три формуляра, которые нужно было заполнить. Вот и все. Ребекка немного сгущает краски.
– Ничего подобного! – вскипела Ребекка. – Она сказала, что Еву поместят в приют и что о ней будут заботиться соответствующие инстанции! Я этого не допущу.
Когда Ребекка произнесла имя ребенка, Штефан слегка вздрогнул. Он до сего момента, думая обо всем этом, называл его просто «ребенок» или же «девочка». И у него были для этого все основания. Однако он не стал сейчас касаться этой темы, а лишь повернулся к Ребекке и таким же успокаивающим тоном, как и Роберт, сказал ей:
– Твой брат прав. Формальности… ты ведь знаешь, что существует определенный порядок. В этой стране ты абсолютно ничего не можешь сделать, не получив на то необходимого письменного разрешения.
Глаза Бекки гневно вспыхнули. Если все так и было, как рассказал Роберт, то столь нервная реакция Бекки была Штефану совершенно непонятна. Сам Штефан, по правде говоря, думал, что соответствующие службы заявят о себе гораздо раньше, чем это произошло на самом деле. В конце концов, они с Ребеккой и девочкой находились во Франкфурте уже целые две недели.
– Она сказала, что о Еве будут заботиться соответствующие инстанции! – не унималась Ребекка. – Ты прекрасно знаешь, что это означает: они упрячут ее в какой‑нибудь приют. Я этого не допущу! Никто не отнимет ее у меня!
– Так этого никто и не собирается делать, – сказал Роберт.
Он протянул руку через стол, чтобы успокаивающе погладить Ребекку, но она гневным движением оттолкнула ее и уставилась куда‑то в пустоту между ним и Штефаном.
Штефан вздохнул. Он почувствовал, что о чем‑то говорить сейчас с Ребеккой просто бессмысленно. Она была слишком взволнована, а потому на нее не действовали даже самые веские аргументы. Штефан повернулся к своему шурину:
– Так что же на самом деле произошло? Ты был здесь, когда приходила та женщина?
Роберт отрицательно покачал головой:
– Я пришел немного позже. Но затем позвонил в их управление по телефону и поговорил с начальником. Это и в самом деле обычная процедура. Они должны оформить кое‑какие бумаги. – Он отхлебнул кофе и деланно засмеялся. – Вы ведь привезли ребенка, можно сказать, без роду‑племени. Никто не знает, кто его родители, откуда он взялся и что он делал в той долине… Тут не все так просто.
– Да, не просто! – вспылила Ребекка. – Ты же там не был и не видел, что с этой девочкой сотворили. Если бы мы ее не нашли, она была бы уже мертва!
– Из‑за этого она не становится автоматически твоей собственностью, – спокойно возразил Роберт.
Роберт и Ребекка были не просто братом и сестрой. Хотя Ребекка редко рассказывала о своем детстве, Штефан знал, что их родители умерли очень рано, а потому все заботы о воспитании Ребекки легли на плечи Роберта. Хотя он был старше ее всего лишь на пять лет, он заботился о ней не только как брат, но и как отец, а потому она, возможно, воспринимала и любила его в обеих ипостасях. Однако Штефану редко доводилось видеть, чтобы Роберт таким тоном спорил со своей сестрой. Судя по удивленному выражению лица Ребекки, она тоже к этому не привыкла.
– А этого… этого никто и не говорит, – смущенно пробормотала она, сбитая с толку неожиданным нападением с той стороны, откуда не ожидала. – Просто дело в том, что…
Роберт прервал ее жестом, но при этом миролюбиво улыбнулся и сказал:
– Я знаю, что ты имеешь в виду. И я тебя понимаю. Но тебе все же нужно успокоиться.
– То, что ты так нервничаешь, только портит людям настроение. Да и тебе самой тоже, – сказал Штефан.
Ребекка на него даже не взглянула. Она больше ничего не сказала, а лишь смотрела на своего брата в полном замешательстве, и Штефан невольно задался вопросом, было ли оно вызвано только сопротивлением, оказываемым сейчас Робертом, или же между ними что‑то произошло еще до того, как Штефан пришел в детское отделение. Штефан уже не первый раз в присутствии своего шурина испытывал острое чувство самой что ни на есть банальной ревности. Между Робертом и Ребеккой были своеобразные отношения, и в их обществе Штефан иногда чувствовал себя лишним. Ему даже показалось, что его последние слова Ребекка просто не услышала.
Позади него раздался скрежет отодвигаемого стула, и Штефан, слегка повернув голову, краем глаза увидел, что кто‑то присел за свободный соседний стол. «Почему именно рядом с нами?» – невольно подумал Штефан. И действительно, кафетерий был наполовину пустым и новый посетитель вполне мог бы расположиться через три или четыре стола от них, даже если бы хотел сесть именно у окна. Впрочем, Штефан был даже рад тому, что за соседним столом кто‑то появился. Вряд ли этот молодой человек сел там, чтобы их подслушивать, однако он, так или иначе, находился достаточно близко для того, чтобы слышать их разговор, и это должно было удержать Ребекку от дальнейших эмоциональных заявлений.
Бекки бросила угрюмый взгляд в направлении нового посетителя, усевшегося позади ее мужа на расстоянии вытянутой руки, но при этом отреагировала именно так, как и надеялся Штефан: ее губы сжались в тонкую бледную полоску и, хотя ее глаза сверкали гневом, она предпочла сидеть молча.
– Наверное, нам пора идти, – проговорил Штефан. – Скоро уже дневной обход, и доктор Крон вряд ли обрадуется, если не застанет тебя в палате.
– Не возражаю, – мрачно согласилась с мужем Ребекка.
Но Роберт тут же посмотрел на часы и, покачав головой, сказал:
– Пожалуйста, подождите еще минутку.
Штефан и Бекки с удивлением уставились на него, и на губах у Роберта появилась легкая смущенная улыбка. Несмотря на свою довольно солидную внешность, он на мгновение стал похож на маленького мальчика, которого уличили в том, что он прогуливает занятия в школе.
– Ты кого‑то ждешь? – спросил Штефан.
Роберт кивнул.
– Да. Приходится признаться, что жду. Вы меня приперли к стенке.
– И кого ты ждешь? – поинтересовалась Бекки.
– «Безмозглую корову», о которой ты совсем недавно говорила, – ответил ее брат, снова слегка улыбнувшись.
Увидев, что Ребекка невольно дернулась, он успокаивающе поднял руки и продолжил:
– Я звонил ее начальнику и договорился, чтобы ее прислали сюда еще раз.
– Зачем? – недоверчиво спросила Ребекка.
Ее брат отхлебнул из своего стаканчика – явно для того, чтобы выиграть пару секунд на обдумывание ответа.
– Я просто хотел с ней еще раз поговорить, – наконец сказал он. – Я бы и сам позже к ним сходил, но, как ты знаешь, я сегодня улетаю в Швейцарию и, возможно, вернусь оттуда лишь дня через три‑четыре. Я… А вот и она!
Роберт кивнул в сторону двери и одновременно чуть привстал со стула. У него на душе явно полегчало.
Штефан повернулся на стуле и увидел светловолосую женщину средних лет, одетую в ничем не примечательный деловой костюм. Она только что вошла в кафетерий и искала взглядом тех, кто был ей нужен. Увидев Ребекку, она быстрым шагом направилась к их столику. Лицо этой женщины оставалось невозмутимым, а вот у Ребекки в глазах засверкали искры, вот‑вот готовые перерасти в молнии. Штефан снова спросил себя, что же могло произойти между этими двумя женщинами сегодня утром.
Бросив на Ребекку почти умоляющий взгляд, он отодвинул свой стул и поднялся. При этом он невольно слегка толкнул сидевшего за ним посетителя и тут же извинился, однако ничего не услышал в ответ.
– Вы, по‑видимому, госпожа Хальберштейн? – Роберт сделал шаг навстречу и протянул руку.
Светловолосая женщина, бросив слегка обеспокоенный взгляд на Ребекку, кивком утвердительно ответила на вопрос и быстро пожала Роберту руку.
– А вы…
– Ридберг, – представился Роберт. – Роберт Ридберг.
Он кивнул в сторону Штефана, представил его и затем сказал:
– Госпожа Мевес – моя сестра.
– Я знаю. Мой начальник мне об этом сообщил. – Она отодвинула от стола свободный стул, присела и подождала, пока Роберт и Штефан займут свои места. – Позвольте поинтересоваться, в чем заключается смысл нашей встречи? У меня, в общем‑то, очень мало времени.
– Я вас задержу не дольше, чем это действительно необходимо, – заверил Роберт. – Могу я предложить вам кофе?
Она показала жестом, что в этом нет необходимости, и Роберт, с сожалением пожав плечами, продолжил:
– Моя сестра рассказала мне о… разговоре между ней и вами, состоявшемся сегодня утром, госпожа Хальберштейн. Боюсь, что в ходе этого разговора возникли кое‑какие недоразумения.
– Да, – согласилась служащая. Она бросила на Бекки взгляд, который был скорее сконфуженным, чем гневным, и затем снова посмотрела на Роберта. – Однако если вы полагаете, что это каким‑то образом повлияло на мое решение, то позвольте вас в этом разуверить. Я уже привыкла разговаривать с людьми, находящимися в состоянии эмоционального стресса.
– Рад это слышать, – сказал Роберт. – Тем не менее мне необходимо кое‑что уточнить, госпожа Хальберштейн. Хотя я уже обговорил все эти вопросы с вашим руководством, мне хотелось бы еще раз объяснить сложившуюся ситуацию лично вам. Вам известно, что моя сестра и ее муж работают журналистами?
Хальберштейн кивнула. Хотя она ничего при этом не сказала, было видно, что она стала слушать очень внимательно и даже с некоторым напряжением. Штефан терялся в догадках, к чему же клонил Роберт. Слова брата Ребекки удивили и даже слегка обеспокоили его, а потому он вполне мог себе представить, что происходило в голове у светловолосой женщины в течение сделанной Робертом паузы. Скорее всего, то же самое, что и в его голове. Не может быть, чтобы Роберт был настолько наивен, что считал возможным оказать на эту женщину какое‑то давление. Штефан, по крайней мере, надеялся, что это не так. Из своего опыта общения с чиновниками Штефан знал, что такие наезды чаще всего дают обратный эффект, иногда, правда, с некоторой задержкой.
– Да, это мне известно, – сказала Хальберштейн через некоторое время. – Но что…
– Но что вам, по‑видимому, неизвестно, – перебил ее Роберт и улыбнулся, как бы извиняясь, но не особенно искренне, – так это то, что моя сестра и ее муж были в Боснии… – Он сделал неопределенный жест руками. – Скажем так, с деликатной миссией.
Хальберштейн еще больше напряглась, однако ее лицо по‑прежнему оставалось невозмутимым, чего нельзя было сказать о Штефане: он отчаянно ломал голову над тем, к чему же, черт возьми, клонил его шурин.
– И что вы хотите этим сказать? – спросила Хальберштейн.
– Проблема в том, – ответил Роберт, – что я не могу рассказать вам буквально все. Я коснусь лишь некоторых моментов. Но ваш начальник подтвердит мои слова, как только вы вернетесь на службу. Если станет известно, что моя сестра и ее муж находились в том районе, это в сложившихся обстоятельствах может отразиться на дипломатических отношениях между правительством Боснии и нашим правительством.
Штефану пришлось приложить титанические усилия, чтобы по нему не было видно, насколько он ошеломлен услышанным. Тем не менее он не смог не бросить испуганный и одновременно упрекающий взгляд на Ребекку. Она сделала вид, что не заметила этого взгляда, однако уже по этой ее реакции Штефан понял, что появившаяся у него догадка была правильной: Ребекка рассказала Роберту все. 
– Я не совсем понимаю, какое отношение… – попыталась перехватить инициативу Хальберштейн, но Роберт снова ее перебил.
– Я как раз к этому и подошел. Насколько я знаю, пока нет никакой официальной реакции со стороны боснийского правительства, ведь так? Я имею в виду, еще никто не заявил о пропаже ребенка и не потребовал его возвращения, да?
– Да, это верно, – подтвердила Хальберштейн. – Но какое…
– Видите ли… – в который раз перебил ее Роберт.
Штефан уже не сомневался, что подобные действия его шурина объяснялись отнюдь не его невежливостью или бестактностью. Он был знаком с Робертом довольно долго и знал, что тот никогда ничего не делает просто так, а потому тактика разговора с Хальберштейн наверняка была продумана им заранее.
– Видите ли, – повторил Роберт, – очень важно, чтобы вся эта история получила как можно меньше огласки.
– История? – Хальберштейн внезапно нахмурилась. – Извините, господин Ридберг, но я нахожусь здесь не по поводу какой‑то там истории. И меня не интересуют ни политика, ни дипломатические отношения. Речь идет о ребенке, которого…
– …пока еще никто официально не разыскивает, – перебил ее Роберт, по‑прежнему улыбаясь, однако он говорил теперь чуть резче и немного громче. – Его родителей, по всей вероятности, уже нет в живых, да и сам он наверняка был бы уже мертв, если бы моя сестра и ее муж не натолкнулись на него.
– Возможно, – сказала Хальберштейн. Несколько секунд она растерянно переводила взгляд с одного из сидевших перед ней людей на другого, а затем открыла свою сумочку, вытащила из нее сигарету и, прежде чем снова заговорить, закурила. – Но существуют определенные правила, которые мы должны соблюдать. Ваша сестра привезла из‑за границы ребенка, о котором мы ничего не знаем. Мы не знаем его имени, и нам ничего неизвестно ни о судьбе его родителей, ни об обстоятельствах, при которых он… – Хальберштейн на мгновение запнулась и нерешительно посмотрела на Ребекку. – Был брошен. Даже если все произошло именно так, как вы рассказали, тут может идти речь о преступлении, и с этим необходимо разобраться.
– Единственное преступление – это то, что мы нашли Еву, – резко произнесла Ребекка.
Хальберштейн затянулась сигаретным дымом и повернулась к Ребекке. Штефан мысленно восхитился самообладанием этой женщины. Впрочем, она, наверное, и вправду, как уже говорила, привыкла разговаривать с людьми, на которых давили сложившиеся обстоятельства, а также привыкла к тому, что эти люди в свою очередь пытались давить на нее.
– Я вполне могу вас понять, госпожа Мевес, и даю вам слово, что мы постараемся рассмотреть данное дело без лишних формальностей и так быстро, как это вообще возможно. Однако определенные правила должны быть соблюдены. Я не знаю, что кроется за всей этой историей, но могу вас заверить, что благо ребенка для нас намного важнее, чем какие‑то там дипломатические осложнения.
Ребекка уже открыла рот, чтобы ответить что‑то язвительное, но ее брат резким жестом заставил ее замолчать.
– Это мне понятно, – сказал он. – И должен заявить: я вовсе не хочу оказывать на вас какое‑либо давление или угрожать вам.
– От этого было бы мало толку, – холодно заметила Хальберштейн.
– А если бы даже и хотел, то начал бы наш разговор совсем по‑другому, – невозмутимо продолжил Роберт. – Я всего лишь прошу вас отнестись к данному делу как к исключительно деликатному.
– И только ради этого вы меня сюда вызвали? – спросила Хальберштейн. В ее голосе прозвучала обида.
Роберт покачал головой:
– Конечно, нет. Я хочу, чтобы вы еще кое‑что узнали об этой девочке. Вы, полагаю, уже говорили с профессором Вальбергом.
– Еще нет. Медицинское заключение…
– …содержит, возможно, не все факты. Девочка… – Роберт бросил быстрый взгляд в сторону Бекки. – Ева  хотя физически и здорова, но есть кое‑какие моменты, которые не нашли отражения в официальном медицинском заключении. И вам следует о них знать.
Хальберштейн стала предельно внимательной.
– Какие именно? – спросила она.
– Ну этот случай ученые, возможно, посчитали бы заслуживающим внимания, – ответил Роберт. – Судя по всему, она была брошена своими родителями и ее растили дикие звери.
Хальберштейн, вздрогнув, секунды две‑три изумленно смотрела на Роберта, и Штефан впервые увидел на ее лице проявление человеческих чувств – неуверенную нервную улыбку, которая, впрочем, исчезла так же быстро, как и появилась.
– Что вы сказали?
– Пока что это всего лишь предположение, – Роберт слегка взмахнул рукой. – Вам, так или иначе, следует самой поговорить с профессором Вальбергом, однако все говорит о том, что этот ребенок провел в условиях дикой природы несколько месяцев, а то и лет. В любом случае девочку нужно подольше подержать в этой больнице, и, по всей видимости, после выписки из больницы ей потребуется необычайно интенсивный уход и забота.
– И вы полагаете, что вы в состоянии обеспечить подобный уход? – Хальберштейн, повернувшись к Ребекке, постаралась задать этот вопрос исключительно деловым тоном. Впрочем, это у нее не очень хорошо получилось.
– Что касается медицинского ухода, – быстро сказал Роберт, – то, безусловно, нет. Однако сестра вполне сможет заботиться о девочке. Вы ведь понимаете, что о помещении девочки в какой‑либо приют не может быть и речи. Поэтому я предлагаю вам, как только Еву выпишут из больницы, передать ее под опеку моей сестры и ее мужа. Тем более что Ребекка уже сообщила вам о своем намерении удочерить девочку.
– Это все не так просто, – произнесла Хальберштейн.
Данная фраза прозвучала из ее уст почти механически, как заготовленный штамп.
– Я понимаю, – сказал Роберт. – Мы от вас и не требуем ничего сверхъестественного – лишь доброй воли и немножко сочувствия.
Хальберштейн холодно посмотрела на него.
– Одного этого явно не хватит, – не согласилась она. – Удочерение… – Женщина покачала головой. – Это не так просто, как вы, возможно, думаете. Даже если бы я была и не против, то все равно не я одна это решаю.
– А вы – против, – вмешалась Ребекка.
– Вопрос не в этом, – сказала Хальберштейн.
Она по‑прежнему оставалась спокойной. Глядя на нее, Штефан осознал, что она, пожалуй, весьма поднаторела в подобных разговорах. Хотя она была не старше и Ребекки, и Штефана, ей, по всей видимости, уже доводилось выслушивать всевозможные колкости, сталкиваться с риторическими уловками и отвечать на провокационные вопросы. А потому было абсолютно бессмысленно пытаться противоборствовать ей в этом деле.
Ребекка, похоже, была другого мнения, а потому она с воинственным выражением лица слегка наклонилась вперед, положив обе ладони на край стола. Она буквально излучала агрессию, отчего Штефану вдруг стало не по себе. Одна из причин его женитьбы на ней заключалась в ее неудержимом темпераменте, но даже он еще никогда не видел ее такой агрессивной. По крайней мере, такой необоснованно агрессивной.
– Меня не интересует, чего требуют ваши дурацкие правила, – произнесла Ребекка. Ее голос дрожал. – Те люди убили бы Еву, если бы мы ее не обнаружили. Они хотели принести ее в жертву своим языческим предрассудкам. И вы после этого будете настаивать, чтобы мы отдали ее назад?
Хальберштейн хотела что‑то ответить, однако вмешался Роберт. Попытавшись успокоить жестом свою сестру, он сказал:
– Безусловно, это всего лишь предположение. Но для него есть определенные основания. Как я уже говорил, госпожа Хальберштейн, я не могу рассказать вам буквально все, но полагаю, что вы получили представление о реальной подоплеке всей этой истории.
– Да уж, получила! – бросила Хальберштейн, и Штефан невольно спросил себя, какой смысл она вложила в эти слова. Она затушила в пепельнице свою сигарету и поднялась со стула. – Думаю, будет лучше, если я пойду. У меня и в самом деле мало времени. Однако обещаю вам, что займусь этим делом как можно скорее.
Хальберштейн ушла, больше не сказав ни слова. Хотя она шла твердым шагом и не оглядывалась, Штефан по ее напряженной фигуре и быстрой, порывистой походке понял, что она вовсе не была такой спокойной, какой пыталась казаться. Да и в самом деле, эта ситуация, по крайней мере с ее точки зрения, могла выглядеть так, будто Роберт и Ребекка ее откровенно запугивали.
Штефан посмотрел на своего шурина со все возрастающим смятением, к которому постепенно примешивался гнев. Поступок Роберта был, мягко говоря, не очень умным. Кроме того, это было совершенно не в его стиле. Если Штефана что‑то и восхищало раньше в брате Ребекки, так это его необычайная сообразительность и умение хладнокровно и ловко улаживать возникающие проблемы.
Сидевший за Штефаном человек зашевелился. Штефан придвинулся ближе к своему столу, чтобы этому человеку было легче встать, и, покосившись на него, краешком глаза заметил поношенные джинсы, черную куртку из кожзаменителя и коротко подстриженные светлые волосы. Его внешность о чем‑то напомнила Штефану, но это что‑то ускользнуло из его сознания раньше, чем трансформировалось в конкретное воспоминание: мозг Штефана был сейчас занят более важными проблемами.
– Что, черт возьми, все это значит? – спросил он, глядя поочередно то на Бекки, то на ее брата.
Ребекка лишь молча посмотрела на него. Весь ее вид выражал упрямство. Роберт улыбнулся, но тоже ничего не ответил. Штефан посмотрел на своего шурина так, что тому стало не по себе. Затем он повернулся к Ребекке:
– Ну?
– Я попросила Роберта мне помочь, – пояснила она дерзким, вызывающим тоном.
– Это я заметил, – сказал Штефан. Он пытался оставаться спокойным, хотя с каждой секундой это давалось ему все труднее. Ему не хотелось ввязываться сейчас в скандал, хотя он и понимал, что рано или поздно его не избежать. – А почему не меня?
– А ты бы это сделал? – спросила Ребекка.
– Разумеется, – ответил Штефан. – Но возможно, в другой форме. – Он повернулся к Роберту. – То, что ты сейчас ей говорил, было самым неблагоразумным из всего, что я когда‑либо слышал от тебя.
– Я знаю, как нужно обращаться с подобными людьми, – возразил Роберт. Слова Штефана, похоже, не произвели на него особого впечатления. – Поверь мне: она сейчас вся кипит от гнева, но при этом прекрасно понимает, что мало что может сделать. Когда мы встретимся с ней в следующий раз, я сделаю шаг‑другой ей навстречу и она от радости выполнит все, о чем мы попросим.
– Но зачем? – ошеломленно спросил Штефан. – К чему этот… фарс? Ведь эта женщина всего лишь выполняет свой долг.
– Именно таких слов я от тебя и ожидала, – вмешалась Ребекка.
– А чего еще можно ожидать? – сказал Штефан чуть более резким, но все еще довольно сдержанным тоном. – Я считаю, что она абсолютно права. Неважно, при каких обстоятельствах мы нашли этого ребенка, есть законы и правила, которые мы должны соблюдать. Ты что, думала, что мы можем этого ребенка вот так просто взять себе, как ничейную собаку?
– Я вас умоляю! – Роберт успокаивающе приподнял руки. – Только не вцепитесь друг другу в горло. От этого все равно не будет никакой пользы.
Он посмотрел на часы и поднялся со стула.
– Мой самолет вылетает примерно через час, а потому у меня почти не осталось времени.

Штефан в этот день не остался в больнице на все время, разрешенное для посещения, как делал раньше, а принял предложение Роберта подвезти его в город. Для этого Роберт должен был сделать крюк, да и Штефан быстрее бы добрался на метро, однако ему было очевидно, что сегодня не стоит задерживаться в больнице. Кроме того, он испытывал острую необходимость поговорить с Робертом.
По пути в палату Ребекки они не проронили ни слова, да и когда они спускались на лифте в подземный гараж, тоже царило тягостное молчание. Штефан понимал, что его шурин чувствует себя неловко: Роберт Ридберг при обычных обстоятельствах был не из тех людей, которые поступают вопреки своим убеждениям. У Штефана все больше и больше крепло подозрение, что сегодня утром произошло нечто гораздо более существенное, чем то, о чем ему рассказали.
Только когда они сели в автомобиль и Роберт завел мотор, Штефан нарушил затянувшееся молчание. Он заранее продумал, как ему следует начать этот разговор, но все заготовленные фразы вдруг куда‑то улетучились, и он лишь неуклюже спросил:
– Скажи‑ка, что все это значит? Объясни все по порядку, а то я ничегошеньки не понимаю.
Роберт включил фары и, подъехав к автомату‑контролеру на выходе, нажал кнопку автоматического опускания стекла дверцы.
– Я знаю, что это было бессмысленно, – сказал он, вздохнув. – И, как ты совершенно справедливо заметил, не особенно благоразумно. Но мне пришлось пойти на это ради Ребекки.
– Пойти на что? – уточнил Штефан. – На то, чтобы вести себя как недотепа? Господи, Роберт, если ты хотел настроить эту женщину против меня и Ребекки, то тебе это вполне удалось. А я всегда думал, что ты умеешь обращаться с людьми.
– Проблема не в этом, – произнес Роберт.
Он наклонился влево и, кряхтя, высунулся в окно, чтобы вставить чип‑карту в автомат.
Штефан мимоходом заметил, что у Роберта не было маленького бумажного талона, который выдавали на въезде простым смертным. И только тут ему пришло в голову, что его шурин припарковывал свою машину в том месте подземного гаража, которое предназначалось для врачей и обслуживающего персонала больницы.
Роберт снова откинулся на сиденье и начал нетерпеливо тарабанить кончиками пальцев по рулю, ожидая, когда же наконец поднимется черно‑желтый шлагбаум.
– Она не создаст нам никаких трудностей, – продолжал он. – Поверь мне, я знаю, как обращаться с подобными людьми. Я уже поговорил кое с кем по телефону и, как только вернусь из Цюриха, улажу все остальное.
– А с чего ты решил, что она намеревается создать нам трудности? – спросил Штефан. – Я имею в виду… еще до того, как ты устроил ей это небольшое представление.
Роберт проигнорировал выпад Штефана и, дождавшись открытия шлагбаума, надавил на педаль газа так, что машина резко рванулась вперед. Штефана откинуло на спинку сиденья. Он подумал, что все‑таки у Роберта Ридберга было две или три черты, которые не увязывались с его имиджем преуспевающего бизнесмена и заботливого опекуна своей сестры, который он так тщательно пытался поддерживать. Одна из этих черт заключалась в том, что, по крайней мере в глазах Штефана, Роберт был уж слишком бесшабашным водителем. За пятнадцать лет, что они друг друга знали, Роберт заездил до полного износа несколько автомобилей и лишь благодаря счастливой случайности не покалечился в какой‑нибудь аварии. Да и водительских прав его до сих пор еще не лишили, наверное, только потому, что у него были хорошие связи.
Когда они выехали из тускло освещенного неоновыми лампами гаража на яркий солнечный свет, Штефан невольно сощурил глаза. От такого резкого перехода он секунды две или три почти ничего не видел. То же самое, по‑видимому, произошло и с Робертом, однако это не помешало ему еще больше надавить на педаль газа и, взвизгнув шинами по асфальту, вырулить на улицу.
– Эта Хальберштейн была сейчас гораздо менее категоричной, чем сегодня утром, – сказал Роберт через несколько секунд.
– Так ты все‑таки был там сегодня утром? – спросил Штефан.
Роберт покачал головой и ответил:
– Нет. Но Ребекка мне все рассказала. Когда эта женщина приходила сегодня утром, она, по‑видимому, считала само собой разумеющимся, что девочка будет помещена в приют, как только ее выпишут из больницы. А вы ведь с Бекки уже не раз бурно обсуждали вопрос удочерения ребенка.
Штефан с удивлением посмотрел на своего шурина.
– А ты откуда знаешь, что мы обсуждали, а что нет?
– Ребекка рассказала, – ответил Роберт. Он покосился на Штефана. – А ты об этом не знал?
– Нет, – проговорил Штефан.
– Ну это вопрос взаимоотношений внутри семьи, – заметил Роберт. – Мне вы тоже не всегда все рассказываете. – Он покачал головой. – Знаешь, Штефан, если бы ты не был моим любимым зятем, то я бы сейчас на тебя очень злился. Вы ведь поначалу понарассказывали мне столько всяких небылиц.
– Я у тебя единственный  зять, – поправил его Штефан. – И что же тебе рассказала Ребекка?
– Правду, – ответил Роберт. – По крайней мере, надеюсь, что на этот раз это была правда. Вы ведь ни в какой машине не застревали, и никакие бродячие собаки вас не кусали.
Штефан некоторое время молчал. Это была, в общем‑то, та версия, которой они после своего возвращения из Боснии пичкали и Роберта, и всех других своих родственников и знакомых. Хотя и не особенно замысловатое, но вполне правдоподобное объяснение их ранений и вообще того состояния, в каком они пребывали после возвращения. Конечно, не все из рассказанного ими было принято за чистую монету. Поползли различные слухи и предположения, и некоторые из сообщений, которые он ежедневно прослушивал по своему автоответчику, свидетельствовали о том, что какие‑то из этих предположений были недалеки от истины.
Тем не менее Штефан был слегка шокирован. Он спрашивал себя, что из произошедшего с ними в действительности Ребекка могла рассказать своему брату и зачем она это сделала. Она ведь вполне уяснила предупреждение Висслера, да и вообще к таким вещам обычно она относилась намного серьезнее, чем Штефан.
– Пока ты размышляешь над тем, какие мне задать вопросы, чтобы выяснить, что же я на самом деле знаю, – насмешливо сказал Роберт, – позволь тебе сообщить, что я уже навел кое‑какие справки о Висслере. А еще о Баркове и его головорезах.
«Да‑а, многовато он уже знает, – мрачно подумал Штефан. – Похоже, Ребекка действительно рассказала ему все».
– Ну и? – спросил Штефан. Голос его внезапно осип. – Что тебе удалось выяснить?
Вместо ответа Роберт сам задал вопрос:
– А чья это была идея – взять интервью у предводителя наемников? Твоя?
Штефан покачал головой.
– Ребекки.
– И ты не мог отговорить ее от подобного безумия?
– Еще не родился человек, который смог бы отговорить Ребекку от того, что вдруг взбрело ей в голову, – возразил Штефан. – К тому же все было не так уж плохо, как ты думаешь: Барков сам нуждался в подобном интервью.
– И кто это сказал? – поинтересовался Роберт. – Уайт?
– Уайт? – переспросил Штефан.
– Это настоящая фамилия Висслера, – ответил Роберт. – Как я тебе уже сообщил, я навел кое‑какие справки.
– Оригинальный псевдоним, – пробормотал Штефан. – Однако ты прав: он был контактным лицом.
– И наверное, он к вам первый обратился? – предположил Роберт.
– Я думал, что ты знаешь уже все, – раздраженно сказал Штефан.
Роберт проигнорировал эту реплику. Он неодобрительно сморщился, но его следующие слова явно не были ответом на выпад Штефана.
– Ребекка когда‑нибудь свернет себе шею из‑за одной из своих безумных авантюр. Тебе необходимо получше за ней присматривать.
– А зачем? – возразил Штефан. – Для этой цели у нее есть ты.
На этот раз Роберт не выдержал. Он повернул голову и пристально смотрел на Штефана секунд пять. Затем он снова перевел взгляд на дорогу.
– Ты злишься из‑за того, что она обратилась за помощью ко мне, а не к тебе, – произнес он. – Но ты прекрасно знаешь, что я в этом не виноват. Вы уже две недели как вернулись, однако еще ни разу серьезно не говорили о Еве, ведь так?
На этот вопрос Штефан мог бы ответить и «да», и «нет», и в обоих случаях это была бы правда. Они, конечно же, все‑таки говорили о ребенке, причем часто, а с его точки зрения – даже слишком часто. Но они еще никогда не говорили о том, что же будет с девочкой дальше. Для Ребекки было само собой разумеющимся, что они должны оставить ребенка у себя. Она считала, что судьба подарила ей то, что с такой бессмысленной жестокостью отняла у нее много лет назад, и это было для нее так очевидно, что она не собиралась даже и обсуждать этот вопрос. А у Штефана не хватало мужества начать подобный разговор.
– Пока это не обсуждалось, – уклончиво сказал он. – Может пройти еще несколько недель, прежде чем девочку выпишут из больницы.
– А почему ты никогда не называешь ее по имени? – спросил Роберт.
– Потому что я… – начал было Штефан.
Он запнулся и в течение нескольких секунд безуспешно пытался найти подходящие слова, но неожиданно вспылил:
– Черт возьми, а в чем, собственно, дело? Ты что, предложил подвезти меня только для того, чтобы поставить в известность, что решение уже принято?
– Что касается Ребекки – то это так и есть, – сказал Роберт.
Он оставался совершенно спокойным. На секунду Штефану показалось, что на лице его шурина мелькнула злорадная усмешка. Впрочем, Штефан не был уверен, что это не является всего лишь плодом его фантазии.
– И это решение она принимала явно не сама, – Штефан говорил уже не так громко, но он был все еще взволнован, и его голос слегка дрожал.
– Я бы так не сказал, – задумчиво произнес Роберт. – Так или иначе, я хотел с тобой поговорить. Нам нужно прояснить кое‑какие моменты. Я считаю своим долгом предупредить тебя, Штефан.
– Предупредить? – Штефана опять охватил гнев, и его голос стал звучать более резко. – Что, вообще, происходит? Ты что, изображаешь из себя крестного отца мафии? Кто тронет твою сестричку, тот поплатится жизнью? Так?
Роберт засмеялся.
– Я бы не стал формулировать это в столь категоричной форме, но в принципе ты прав: если с Ребеккой что‑нибудь случится, я тебе этого никогда не прощу.
Затем, понизив голос почти до шепота и очень внятно произнося каждое слово, он продолжил:
– Штефан, я знаю, что ты меня недолюбливаешь. Однако позволь сказать тебе одну вещь: если ты принудишь Ребекку выбирать между тобой и Евой, ее выбор падет не на тебя.
Именно по этой причине Штефан до сих пор и не начинал этот разговор, не пытался вступать в противоборство с Ребеккой, потому что понимал: выбора у него нет. Он это понял еще в Волчьем Сердце, когда увидел, как Ребекка прижимала к себе голого плачущего ребенка. Хотя он впоследствии и старался не думать об этом и о том, что тогда осознал, ему пока не удавалось полностью избавиться от докучливых воспоминаний. То выражение, которое он увидел тогда в глазах Ребекки, навсегда запечатлелось в его памяти.
– Может, ты и прав, – пробормотал он. – Мне давно следовало с ней поговорить.
– Да, давно, – кивнул Роберт. – Но я вполне могу тебя понять и даже не представляю, как сам поступил бы в подобной ситуации. По правде говоря, я тебе не завидую.
Он прибавил скорости, резко перестроился с левой полосы на правую (позади них тут же гневно засигналили водители, и Штефану даже показалось, что он услышал резкий скрип тормозов) и, увидев впереди знак выезда на автостраду, включил указатель поворота.
– Ты куда едешь? – спросил Штефан.
Роберт демонстративно посмотрел на часы.
– В аэропорт. Если я стану подвозить тебя домой, то опоздаю на самолет. Ты вполне сможешь и сам потом доехать на этой машине. А я заберу ее на следующей неделе.
Штефана не очень обрадовала подобная перспектива. Ему, безусловно, нравилось водить такую большую машину, как БМВ, но это был автомобиль класса люкс, следовательно, учитывая его возможности, он не мог о ней даже мечтать. Однако свою машину, совсем не такую шикарную, он оставил сегодня в гараже отнюдь не случайно. Хотя теперь его плечо и нога не доставляли ему особого беспокойства, за последние две недели он неоднократно испытывал довольно сильные и совершенно неожиданные приступы боли, а потому благоразумно решил пока не садиться за руль. Тем более в таком взволнованном состоянии, в каком он сейчас находился. Но Штефан не стал возражать хотя бы потому, что понимал – это бесполезно. Роберт уже вырулил на автостраду и так резко набрал скорость, что Штефана тут же вдавило в сиденье и он поневоле стал лихорадочно искать руками, за что бы ухватиться. Роберт ничего на это не сказал, только насмешливо посмотрел на своего зятя краешком глаза и еще больше прибавил скорость. Штефан мысленно чертыхнулся по поводу того, что не смог проявить должного самообладания.
Несколько минут они молча ехали на огромной скорости, все больше удаляясь от города. Затем Роберт продолжил разговор:
– Мне не хотелось бы, чтобы еще раз произошло что‑нибудь подобное, Штефан.
В первый момент Штефан даже не понял, о чем идет речь.
– А у меня и нет никакого желания разъезжать по всему миру и собирать брошенных детей, – ответил он.
Роберт покачал головой.
– Я не об этом. Я имею в виду ваши «подвиги» в отношении Баркова. Это был не просто необычайно легкомысленный поступок – это было почти самоубийство. Так что постарайся, чтобы в будущем ничего подобного больше не случалось.
Штефан все еще не мог понять, о чем идет речь. Точнее, понимать‑то он понимал, но целых несколько секунд отказывался верить в то, что услышал.
– Значит, все‑таки предупреждение от имени мафии? – съехидничал он.
Роберт, проигнорировав насмешку в словах своего зятя, остался серьезным.
– У меня не так много времени, Штефан, а потому я буду краток, – сказал он. – Я пообещал Ребекке, что помогу ей в сложившейся ситуации. Вы сможете оставить Еву у себя – это я организую. Однако у меня есть одно условие.
Он замолчал и стал ждать, когда Штефан спросит о том, что же это за условие. Но Штефан ничего не спросил. То, что сейчас происходило, казалось ему просто абсурдным. Роберт предложил подвезти его, мотивируя это тем, что им нужно поговорить, но в действительности он, похоже, даже и не собирался вести разговор на равных. Он взял Штефана лишь для того, чтобы поучать, как ему следует поступать в дальнейшем.
– Ты впредь будешь делать все для того, чтобы Ребекка никогда больше не ввязывалась в подобные авантюры, – продолжил Роберт, наконец‑таки поняв, что ему не дождаться реакции Штефана.
Когда Штефан все же отреагировал, то, сам того не осознавая, произнес, пожалуй, самые что ни на есть неподходящие в данной ситуации слова:
– Ты прекрасно знаешь, что я этого не смогу сделать.
– Пора бы уже научиться, – невозмутимо заявил Роберт. – Когда ты женился на Ребекке, ты взял на себя ответственность за нее. Я тогда надеялся, что мне никогда не придется тебе об этом напоминать.
– Ладно, хватит! – вспылил Штефан. – Я вообще считаю, что тебя все это не касается.
– Да нет, касается! – возразил Роберт. – Если речь идет о жизни моей сестры, то еще как касается.
– Речь идет о ее профессии, – раздраженно сказал Штефан. – Ее работа предполагает определенный риск. И если бы она не была с этим согласна, то работала бы сейчас продавщицей в почтовом киоске.
– Пока вы берете интервью у всяких там политиков на официальных приемах или рассказываете о сельскохозяйственных проблемах Южной Америки, я ничего не имею против, – начал Роберт, и до Штефана дошло, что его шурин заранее продумал свои доводы и непременно представит их ему сейчас независимо от того, что при этом будет говорить или делать Штефан. – Но подобная выходка больше не должна повториться. Я вам помогу. Я избавлю вас от назойливого вторжения в вашу жизнь различных ведомств, а еще займусь Уайтом, если он вдруг станет вам докучать. В качестве ответного шага с твоей стороны ты дашь мне обещание, что ничего подобного больше никогда не повторится. Мне очень не хотелось бы, чтобы в один прекрасный день мне по телефону сообщили, что ваши трупы нашли в каких‑нибудь южноамериканских трущобах.
Штефан молчал. Он напряженно думал над тем, как ему сейчас следует поступить: то ли рассмеяться своему шурину в лицо, то ли наорать на него. Однако он не сделал ни того, ни другого. Он находился в состоянии легкого шока. И не только потому, что Роберт позволил себе беспардонно вмешаться в его личную жизнь, – еще больше его шокировало осознание того факта, что Роберт был абсолютно прав.
Хотя Штефан никогда бы не согласился работать лишь за письменным столом, они с Ребеккой, предприняв эту авантюру в Боснии, безусловно, зашли уж слишком далеко.
Перед машиной мелькнул первый щит, возвещающий об ответвлении дороги в сторону аэропорта. Роберт на пару секунд оторвал взгляд от автострады и посмотрел на Штефана:
– Ну так что?
Штефан по‑прежнему молчал, и не потому, что не хотел отвечать, – он просто не знал, что ответить.
– Я вполне могу себе представить, что ты сейчас чувствуешь, – продолжил Роберт, явно неправильно истолковав молчание Штефана. – Ты на меня злишься, и, пожалуй, у тебя есть для этого достаточно оснований. Я не виню тебя в том, что произошло, потому что знаю свою сестру так же хорошо, как и ты, а то и лучше. Возможно, мне и самому не удалось бы отговорить ее от этой безумной затеи. Но так или иначе, ничего подобного больше не должно повториться.
– Ты вполне можешь использовать свои связи, чтобы запихнуть ее в какую‑нибудь местную редакцию, – заметил Штефан. – Или вообще добиться, чтобы ее и близко не подпускали к журналистике.
Его циничный тон произвел на Роберта не большее впечатление, чем безуспешная попытка казаться насмешливым.
– Подумай об этом. У тебя есть несколько дней, – сказал Роберт, проигнорировав слова Штефана. – Когда я вернусь, мы поговорим об этом в спокойной обстановке.
– О чем? – уточнил Штефан. – Может, ты хочешь сделать капитальный ремонт нашей квартиры? Или уговорить меня отныне ходить не в джинсах и кожаной куртке, а в костюме и при галстуке?
Съезд с автострады к аэропорту стремительно приближался. Но Роберт даже и не думал сбавлять скорость, и Штефан уже начал подозревать, что его шурин по невнимательности сейчас проскочит поворот. Однако Роберт – лишь в самый последний момент – вдруг резко нажал на тормоза и крутанул руль вправо. Шины пронзительно взвизгнули, и автомобиль съехал с автострады.
– Если эта тетя из Управления по делам молодежи появится опять, поводите ее за нос в течение нескольких дней, – продолжил Роберт. – Впрочем, пока она все равно ничего не сможет сделать. Я разговаривал с профессором Вальбергом. Он в любом случае продержит Еву в больнице еще недели две или три, а при необходимости – и дольше.
– Если я столько проживу, – сказал Штефан подавленно.
Их автомобиль приближался к концу съезда с автострады.
Впереди на светофоре загорелся красный свет, но Роберт не то что не затормозил – он даже и не сбавил скорость. А еще он проигнорировал последнюю реплику Штефана – как и многие другие. Вместо ответа он вдруг резко сменил тему.
– Тебе ведь понятно, что о ваших приключениях никто ничего не должен узнать? Если эта история будет напечатана хоть в какой‑нибудь газете, над вами с Ребеккой нависнет серьезная опасность.
– Ну с этим сложнее, – заметил Штефан. – Слишком много людей знают о том, что мы там были, и они кое о чем догадываются. Кроме того, у нас есть определенные обязательства. Это путешествие оказалось весьма дорогостоящим. Для его финансирования нам пришлось занимать деньги, и…
– Это я уже уладил, – перебил его Роберт.
– Это ты уже… что?
На этот раз голос Штефана прозвучал так резко, что Роберт от неожиданности вздрогнул. Затем он улыбнулся.
– Я знаю, что ты думаешь по этому поводу. Ты не хочешь принимать никаких подарков от своего богатенького шурина. Но в этом нет ничего зазорного. Можешь считать, что я дал тебе взаймы. Возвратишь, когда появится возможность.
Он сделал жест, пресекающий любое возможное сопротивление со стороны Штефана еще в зародыше, наконец‑то убрал ногу с педали газа и собирался по своему обыкновению затормозить так резко, что ремню безопасности Штефана пришлось бы поднапрячься. В этот момент загорелся желтый сигнал светофора, и Роберт, мрачно усмехнувшись, снова надавил на педаль газа. Автомобиль стремительно рванулся вперед, проскочил на расстоянии едва ли в миллиметр перед другим автомобилем, отчего его водитель испуганно крутанул руль вправо и у него заглох мотор, и, раза в два превышая разрешенную здесь скорость, помчался по извилистому подъезду к аэропорту.
Через пару минут автомобиль с визгом затормозил у одной из больших стеклянных дверей, ведущих в зал регистрации. Роберт перешел на нейтральную передачу, однако затем, мрачно усмехнувшись, снова включил сцепление и проехал еще пять или шесть метров вперед. Лишь когда он заглушил мотор, Штефан, подняв глаза, понял смысл этих действий: они на полтора корпуса машины подъехали ближе, чем положено, к одному из многочисленных знаков, запрещающих остановку и отделяющих проезжую часть от аэровокзала. Роберт, ребячась, поставил машину так, чтобы она находилась как раз под  этим знаком. Уже не в первый раз Штефан спрашивал себя, как Роберт, человек с таким интеллектом и таким образованием, мог получать удовольствие от подобных детских выходок.
Роберт посмотрел на часы и почти одновременно с этим открыл дверцу машины.
– Осталось двадцать минут. Теперь мне и впрямь нужно поторопиться. Обещаешь, что хорошенько все обдумаешь еще до того, как я вернусь?
– Обдумать‑то я могу, – ответил Штефан, – вот только какое я приму решение…
– А я больше от тебя ничего и не требую, – перебил его Роберт. – Я позвоню, как только вернусь.
С этими словами он вылез из автомобиля, оставив Штефана одного. Быстро обогнув машину, он открыл багажник и вытащил свой чемодан. Когда растерявшийся Штефан наконец‑то вылез из машины, Роберт уже исчез за дверью аэровокзала.

Штефан возвратился домой почти на час позже, чем рассчитывал. Как он и опасался, по дороге в город он застрял в автомобильной пробке, и, конечно же, возле дома не оказалось свободных мест для парковки. Штефану пришлось не меньше десяти минут кружить по близлежащим улочкам, прежде чем ему наконец‑то удалось пристроить автомобиль. Затем он еще десять минут топал оттуда пешком до своего дома. Несмотря на то что с момента их расставания с Робертом прошло довольно много времени, Штефан до сих пор не мог прийти в себя. Когда Роберт исчез в здании аэровокзала, первой мыслью Штефана было броситься за ним и, догнав, сказать ему пару ласковых, невзирая на то что он опаздывал на самолет. То, что между ними произошло, возможно, было для шурина обычным делом. Наверное, он считал, что такие проблемы можно улаживать как бы между прочим, на ходу. Его шурин, но не он. То, о чем говорил в машине Роберт, Штефан воспринял как абсолютно беспардонное вмешательство в его личную жизнь. Поэтому он испытывал смешанное чувство – и гнев, и бессилие, и это ощущение было настолько сильным, что даже испугало его. Тем не менее он не стал ничего предпринимать, опасаясь поступить опрометчиво, и, пожалуй, хорошо, что не стал. Штефан осознавал, что открытое противостояние с Робертом для него ничем хорошим не закончится. Кроме того, возможно, его шурин… был даже прав. Штефану не хотелось этого признавать, однако такая мысль уже мелькнула в его сознании, и он ощутил, что она оставила после себя маленькую, но болезненную ранку. Каждое слово, произнесенное Робертом, было правдой. Они вернулись две недели назад, и за эти четырнадцать дней он ни разу не отважился поговорить со своей женой о том, что могло оказаться для них еще более судьбоносным, чем они предполагали.
Да и второй упрек Роберта, воспринятый Штефаном еще более болезненно, был совершенно справедливым. Именно он, черт возьми, должен был отговорить Ребекку от этой безумной затеи и, если бы потребовалось, просто удержать ее физически. Да, они журналисты, и вопреки, возможно, несколько наивным представлениям Роберта их профессиональная деятельность вовсе не ограничивалась фотографированием закатов солнца на море и выслушиванием того, как политики на пресс‑конференции ругают холодные закуски в буфете. Но рисковать вообще и рисковать своей жизнью – это не одно и то же. По мере того как Штефан продирался сквозь запруженные машинами улицы домой, его гнев постепенно уступил место душевному смятению, которое – не успел он еще и дойти до дверей своей квартиры – трансформировалось в смешанное чувство подавленности и жалости к самому себе.
Ему пришла в голову мысль, что сейчас, пожалуй, ему следовало бы не возвращаться домой, а снова поехать в больницу и поговорить с Бекки. Он по‑прежнему побаивался этого разговора. Однако если раньше он не совсем понимал, то после разговора с Робертом наконец понял одну простую вещь: оттягивая разговор с Ребеккой, он ничего не выигрывает. Наоборот, чем больше пройдет времени, тем тяжелее будет этот разговор начать.
Зазвонил телефон. Штефан небрежно бросил свою куртку в угол, подошел к телефонному аппарату и без особого удивления увидел, что в его отсутствие ему звонили четырнадцать раз. Относительно пяти или шести звонков – даже не слушая записи на автоответчике – он понял, кто ему звонил и по какому поводу. Несколько секунд он стоял в нерешительности, размышляя, нужно ли ему сейчас поднимать трубку или лучше подождать, когда прекратится звуковой сигнал и количество оставшихся без ответа звонков на цифровом табло изменится с четырнадцати на пятнадцать. И тут до него дошло, что такая нерешительность – пусть даже и по другому поводу – была, можно сказать, нормой его поведения. Безусловно, существуют проблемы, которые могут решиться сами собой через какое‑то время, однако обычно это лишь самые мелкие проблемы. А есть проблемы, которые надо улаживать, действуя решительно. Важные  проблемы невозможно решить путем бездействия, ибо они становятся тогда еще более сложными и запутанными. Возможно, именно сейчас был подходящий момент для того, чтобы наконец‑то начать не только в мыслях, но и на деле предпринимать какие‑то действия.
Штефан снял трубку и назвал себя:
– Мевес слушает.
– Господин Мевес? Штефан Мевес?
Голос на другом конце провода был очень взволнованным. Он слегка дрожал, и казалось, говорящий с трудом удерживался от того, чтобы не перейти на крик. Штефан попытался припомнить, знаком ли ему этот голос, но так и не пришел ни к какому выводу.
– Да, – подтвердил он.
– Это Масен, – представился собеседник. – Думаю, моя фамилия вам о чем‑то говорит.
Штефан механически покачал головой.
– Боюсь, что нет, – сказал он. – Я с вами знаком?
Он услышал глубокий вздох Масена, и теперь ему окончательно стало ясно, что его собеседник вот‑вот начнет на него кричать: взволнованность этого человека передавалась даже по телефонной линии.
– Я с вами знаком? – еще раз спросил Штефан. – Простите, что не узнаю вас. У меня просто сегодня был очень тяжелый день, и…
– Я – начальник местного Управления по делам молодежи, – перебил его Масен. – И в частности, начальник госпожи Хальберштейн.
Штефан сильно вздрогнул. Роберт сказал ему, что уже переговорил кое с кем по телефону и уладил некоторые вопросы, однако, если судить по голосу Масена, эти усилия Роберта не увенчались успехом.
– Я знаком с Хальберштейн, – подтвердил Штефан, – хотя и довольно мало с ней общался. Мы виделись с ней сегодня в больнице.
– Не прикидывайтесь дурачком, господин Мевес! – резко сказал Масен. – Это не только неуместно, но еще и оскорбительно. Вы что, и в самом деле думали, что сможете таким способом чего‑то добиться?
Штефан растерянно молчал. По всей видимости, произошло что‑то экстраординарное, и, судя по голосу Масена, тот позвонил вовсе не для того, чтобы попросить Штефана о каком‑нибудь маленьком одолжении. То, что сделал Роберт, похоже, привело к довольно серьезным последствиям.
– Боюсь, что я совсем не понимаю, о чем вы говорите, – осторожно сказал Штефан.
– А вот Хальберштейн прекрасно это понимает! – заявил Масен. Теперь в его голосе чувствовался гнев. – Я не знаю, кто вы такой на самом деле, господин Мевес, или кем вы себя считаете, но могу вас заверить, что такими  методами вы от нас ничего не добьетесь.
– Я… я не понимаю, что вы имеете в виду, – стал уверять собеседника Штефан. – Я действительно разговаривал с вашей сотрудницей, но совсем недолго. И у меня сложилось впечатление, что в общем и целом мы пришли к согласию. Я сожалею, если она что‑то поняла неправильно, однако я уверен, что речь может идти только о досадном недоразумении.
– Да, конечно! – теперь Масен говорил не так громко. – Я тоже уверен, что Хальберштейн согласится с вами, но лишь после того, как отойдет от наркоза и снова сможет хоть как‑то разговаривать.
Штефан удивленно уставился на телефонную трубку в своей руке.
– Что?!
– Не делайте вид, будто вам ничего неизвестно!
– Но я… я действительно не понимаю, о чем вы говорите, – сказал Штефан.
– Тогда я вам объясню, – выпалил Масен. – Тот парень, которого вы натравили на Хальберштейн, немножечко перестарался. Она сейчас лежит на операционном столе, и врачи пытаются спасти ее глаз. Но еще до того, как она потеряла сознание, она успела нам рассказать, что с ней произошло.
– Подождите! – взмолился Штефан.
Его охватило чувство парализующего ужаса, и на две или три секунды он утратил способность что‑либо понимать.
– Пожалуйста, продолжайте, господин Масен, – наконец сказал Штефан. – Так что же произошло? И о каком парне вы говорите?
– Полиция уже едет к вам, – ответил Масен. Он по‑прежнему часто дышал в трубку, но его голос уже не прерывался от гнева, как несколько секунд назад. – Если вы надеялись, что подобными варварскими методами сможете от нас чего‑то добиться, то совершили роковую ошибку.
Мысли Штефана путались. В словах Масена начал прорисовываться определенный смысл, но Штефану просто не хотелось верить в нечто подобное. Это явно было или каким‑то недоразумением, или не очень удачной шуткой.
Говоря медленно и тщательно подбирая слова, Штефан еще раз попытался успокоить Масена:
– Уверяю вас, я действительно не имею ни малейшего представления о том, о чем вы мне рассказали. Я в последний раз видел Хальберштейн более часа назад и с тех пор больше с ней не разговаривал.
– Конечно, нет. Для этой цели вы используете других людей, ведь так? – Масен зло рассмеялся. – Я вообще не знаю, зачем я сейчас разговариваю с вами. Вы не просто преступник, вы еще и болван. И я обещаю вам – вы получите по заслугам!
После этих слов Масен положил трубку.
Штефан еще несколько секунд в полной растерянности смотрел на телефонную трубку в своей руке и лишь затем положил ее. Его пальцы очень сильно дрожали (он даже не сразу смог попасть трубкой в ее гнездо на аппарате), а сердце бешено колотилось. То, что он сейчас услышал… Ну конечно же, это была какая‑то дурацкая шутка. Однако человек на другом конце провода говорил уж слишком убедительно. Штефану в силу его профессии достаточно часто приходилось сталкиваться с людьми, пытавшимися его обмануть, а потому он уже научился различать по ходу разговора, кто лжет, а кто говорит правду.
Медленно отойдя от телефона, он вдруг бросился в кухню, оттуда – опять в жилую комнату, затем – в ванную. Он совершенно бесцельно метался по квартире лишь для того, чтобы не стоять на месте. У него в голове роились всякие догадки и предположения. Несомненно, произошло всего лишь недоразумение, роковое стечение обстоятельств! Кто‑то напал на эту женщину и, по‑видимому, так ее отделал, что она оказалась в больнице, и по какой‑то причине, о которой Штефан мог только догадываться, в этот инцидент теперь впутывают и его. Но зачем?
Он вернулся в жилую комнату, посмотрел на часы и подошел к телефону. Роберт, должно быть, уже приземлился в Цюрихе и сейчас либо находится в гостинице, либо едет туда на такси. Штефан дрожащей рукой поднял телефонную трубку, нажал цифру, под которой был сохранен номер мобильного телефона его шурина, и стал с нетерпением ждать, когда тот ответит. Однако вместо этого через несколько секунд женский голос сообщил на немецком и английском языках, что абонент в данный момент недоступен. Роберт, похоже, выключил свой мобильник.
Тогда Штефан, нервно почесав подбородок, стал набирать номер телефона Ребекки в больнице, но, дойдя до последней цифры, остановился: он подумал, что, пожалуй, пока не стоило волновать Ребекку.
Раздался звонок в дверь. Штефан так сильно вздрогнул, испугавшись, что чуть не уронил телефон на пол, а затем резко повернулся и уставился на закрытую входную дверь. Через несколько секунд снова позвонили: гораздо быстрее, чем стал бы звонить обычный посетитель, и громче, чем в первый раз. Штефан сделал шаг в сторону двери, но тут же остановился как вкопанный. Хотя оснований для паники пока не было, ему почему‑то стало очень страшно.
– Сейчас… сейчас открою! – наконец крикнул он.
Раздался телефонный звонок, но Штефан, проигнорировав его, быстро подошел к входной двери и распахнул ее, даже не взглянув перед этим в глазок. Обычно он поступал как раз наоборот: он уже давно взял себе за правило тщательно изучать через глазок каждого посетителя, стоящего с той стороны двери, – даже если он знал, кто должен прийти. Однако сейчас Штефан нарушил это правило, и, пожалуй, правильно сделал. Открыв дверь, он увидел, что один из стоявших за ней четверых человек уже поднял руку, чтобы, очевидно, начать громко стучать в дверь и еще более громко кричать: «Откройте, полиция!» Что это за люди, стало ясно с первого взгляда: хотя двое из них были в гражданской одежде, зеленая полицейская форма двух других бросалась в глаза.
Прежде чем Штефан стал разговаривать с позвонившим в дверь полицейским, он нервно посмотрел направо и налево по коридору. Хотя кроме этих четверых там никого не было, он почти физически ощутил любопытные и обеспокоенные взгляды соседей, наблюдавших за тем, что сейчас происходило в коридоре, через глазки в своих дверях.
– Господин Мевес? – уточнил полицейский, стоявший прямо перед Штефаном. – Штефан Мевес?
Штефан кивнул и сделал приглашающий жест рукой:
– Да. Входите.
Оба человека в штатском и один из тех, кто был в униформе, приняли приглашение и по одному вошли в квартиру. Однако еще один полицейский – к великому неудовольствию Штефана – даже и не шелохнулся, явно намереваясь остаться по ту сторону двери. Штефан прижался к стене, чтобы пропустить своих непрошеных гостей, и внимательно вгляделся в обоих людей в штатском. Старший из них был чуть выше Штефана. Он отличался крепким телосложением, к тому же бросалась в глаза его явно дорогая одежда. У него были седые волосы и аккуратно подстриженная бородка, в которой еще проглядывали кое‑где темно‑каштановые пряди. Если бы Штефан встретил этого человека на улице, вряд ли бы заподозрил, что это полицейский. Этот мужчина скользнул быстрым оценивающим взглядом по квартире, сразу, вероятно, поняв, что к чему.
Его напарник был намного моложе – примерно такого же возраста, что и Штефан, – и казался самым что ни на есть обыкновенным человеком. Рядом со своим седовласым коллегой он выглядел даже смешным, поскольку старался во всем копировать этого человека, являвшегося, наверное, его начальником. У него не было бородки, да и подстрижен он был совсем не так, но своей одеждой, жестами и манерой поведения он очень походил на своего старшего товарища. По крайней мере, пытался быть похожим.
Штефан подождал, пока эти трое без дополнительных приглашений пройдут мимо него в комнату, еще раз посмотрел на оставшегося в коридоре полицейского и, окончательно убедившись, что тот не собирается заходить в квартиру, закрыл входную дверь. В конце концов, не так уж и важно, что подумают про него соседи: у него были проблемы и посерьезнее.
Когда Штефан вошел в жилую комнату, седовласый полицейский, повернувшись, окинул его внимательным взглядом, в то время как его молодой коллега, бесцеремонно склонившись над письменным столом Штефана, с любопытством рассматривал в беспорядке лежавшие там документы, письма, вырезки из газет и записи. Штефан, нахмурившись, посмотрел на него, но, так ничего и не сказав, повернулся к седовласому.
– А вы довольно быстро сюда добрались.
– Похоже, вы ждали нашего прихода, – сказал седовласый. – Или я ошибаюсь?
– Нет, не ошибаетесь, – подтвердил его предположение Штефан.
Молодой полицейский вдруг задал Штефану вопрос, причем говорил он так быстро, словно стрелял из автоматического пистолета.
– А откуда вы знали о том, что мы придем?
Штефан кивком головы указал на телефон. Аппарат уже перестал звонить, однако цифра на табло автоответчика осталась прежней: звонивший положил трубку еще до того, как включился автоответчик.
– У меня совсем недавно был очень странный разговор по телефону, – начал объяснять Штефан.
– Какой разговор?
Штефан еще раз кивнул на телефон:
– Мне звонил некий господин… Масен. Надо сказать, что я не все понял из того, что он говорил, потому что он был очень… взволнован.
– У него на то есть причина.
Седовласый полицейский засунул руку в карман, вытащил оттуда служебное удостоверение зеленого цвета и показал его Штефану. Он сделал это так быстро, что Штефан успел увидеть его фотографию (как минимум десятилетней давности), но не успел прочесть ни имя, ни фамилию.
– Я – старший инспектор Дорн, – представился полицейский и, указав рукой на своего молодого коллегу, представил и его:
– А это инспектор Вестманн, мой сослуживец. Итак, господин Мевес, вы уже знаете, почему мы здесь.
Штефан каким‑то невероятным образом умудрился почти одновременно кивнуть и отрицательно покачать головой. Затем он стал нервно переводить взгляд с Дорна на Вестманна и обратно, но так ничего и не смог прочесть по их лицам. Вестманн с невозмутимым видом принялся шарить по письменному столу, беря в руки то один, то другой документ и беззастенчиво перелистывая записи.
– И да, и нет, – сказал Штефан. – Как я уже говорил…
Он запнулся, нервно провел ладонью по лицу и мысленно обругал самого себя. Штефан вполне мог себе представить, как он выглядит в глазах этих двух сыщиков: он явно был похож на застигнутого врасплох нарушителя закона, который отчаянно пытается отпираться, хотя и осознает, что это бесполезно.
– А почему вы так нервничаете, господин Мевес? – неожиданно спросил Дорн.
– А разве люди, к которым вы неожиданно являетесь домой безо всякого предупреждения, ведут себя как‑то иначе? – вопросом на вопрос ответил Штефан.
Его слова, возможно, показались бы убедительными, если бы он при этом не переминался с ноги на ногу и не улыбался с довольно глупым видом.
Дорн пожал плечами.
– Да, очень многие из них нервничают, – сказал он. – Но давайте начнем по порядку. Итак, вам звонил господин Масен. Это было, пожалуй, не очень умно с его стороны, но его все‑таки можно понять.
– Правда? – спросил Штефан. – Как я уже говорил, лично я не совсем понял, что ему от меня было нужно.
– На вас заявили в полицию, Мевес, – произнес Вестманн.
Затем он с еле заметной, но явно торжествующей улыбкой взял со стола записную книжку Штефана и стал с интересом ее перелистывать.
Штефан сделал шаг в его сторону, намереваясь забрать записную книжку и демонстративно положить ее обратно на стол, однако у него, конечно же, не хватило мужества, чтобы это сделать. Поэтому он снова повернулся к Дорну и спросил:
– Какое заявление?
– Заявление о причинении тяжких телесных повреждений с целью запугивания… – Дорн еще раз пожал плечами. – Вы знакомы с госпожой Хальберштейн?
– Я видел ее сегодня первый раз в жизни, – ответил Штефан. – И пока что последний. На нее кто‑то напал?
– Да, как только она вышла из больницы, – уточнил Дорн. – Вы, собственно говоря, и сами могли это видеть. По нашим сведениям, вы с вашим шурином как раз в это время выезжали из подземного гаража.
Штефан замер от изумления. Его удивило не столько то, что Дорн был так хорошо проинформирован о его действиях за сегодняшний день, сколько то, что расследование началось так быстро. Ведь с момента инцидента не прошло и двух часов! Штефан покачал головой.
– Я ничего не видел.
Медленно и гораздо менее решительно, чем ему хотелось бы, он обогнул Дорна и подошел к его коллеге, стоявшему у письменного стола и все еще листавшему записную книжку. Собрав все свое мужество, Штефан выхватил из рук Вестманна свою записную книжку и демонстративно положил ее обратно на стол.
– А почему бы вам не рассказать мне, что же все‑таки произошло? – предложил он. – Тогда мне будет легче отвечать на ваши вопросы.
– Я думаю, что вы и так все знаете, – проговорил Вестманн.
Штефан решил вести себя так, как, с его точки зрения, было бы наиболее разумно в этой ситуации: просто не обращать внимания на полицейского‑придурка. Он повернулся к Дорну и сказал:
– Я ничего не знаю. Этот Масен что‑то говорил мне по телефону, но он был слишком взволнован. По правде говоря, он всего лишь орал на меня и в чем‑то обвинял. У меня нет ни малейшего представления, что же на самом деле произошло. Так на Хальберштейн кто‑то напал?
– Да, возле самой больницы, – пояснил Дорн. – Какой‑то молодой парень. Он дождался, когда она подошла к своему автомобилю, нанес ей несколько ударов руками, а когда она упала на землю – и ногами.
– Она сильно пострадала? – спросил Штефан.
Дорн кивнул.
– Раны не смертельные, но довольно тяжелые. Но еще до того, как Хальберштейн потеряла сознание, она дала нам довольно подробное описание нападавшего. Это был молодой парень двадцати с лишним лет, высокий, крепкий, со светлыми, почти белыми, и очень коротко подстриженными волосами. На нем была дешевая куртка из кожзаменителя и джинсы.
Штефан не смог сдержаться и слегка, но все‑таки довольно заметно вздрогнул и, конечно, тут же осознал, что его реакция не ускользнула от внимания Дорна.
– Вы знаете этого парня?
Штефан поспешно покачал головой:
– Нет.
– Странно, – продолжал Дорн. – А он, похоже, знает вас.
– Меня? – Штефан неуверенно рассмеялся. – Значит, вы его уже поймали?
– К сожалению, нет, – ответил Дорн.
– Тогда откуда вы знаете, что…
– От Хальберштейн, – перебил его Вестманн. – Этот неизвестный вам хулиган передал ей кое‑что от вашего имени.
– От моего имени? – глаза Штефана широко раскрылись от удивления. – Но…
– Как показала Хальберштейн, это нападение было всего лишь предупреждением, – продолжал Дорн, ни на миг не отрывая глаз от Штефана. – Она утверждает, что нападавший потребовал, чтобы она не смела вредить вам, вашей супруге и, особенно, ребенку, а иначе он явится к ней еще раз и тогда уже отделает ее по‑настоящему.
В течение нескольких секунд Штефан, у которого в голове все совершенно перепуталось, с отупевшим видом смотрел на Дорна, не зная, что и сказать.
– Ну, и что вы на это ответите, господин Мевес? – спросил Вестманн.
– Это… это чушь какая‑то, – прохрипел Штефан.
У него заплетался язык, а руки снова начали дрожать. То, что он сейчас сказал, и в самом деле отражало его отношение к сложившейся ситуации: она казалась ему необычайно странной и даже нелепой. Однако оба полицейских в штатском и их коллега в униформе были явно нерасположены к тому, чтобы шутить. И тут до Штефана постепенно стало доходить, что эта ситуация может оказаться намного серьезней, чем ему изначально казалось.
– Я… я ничего об этом не знаю, – пролепетал он.
– Вы уверены? – холодно спросил Дорн.
– Я никогда не видел этого человека, – заявил Штефан. – Точнее, это не совсем так. Я видел кого‑то, кто попадает под его описание, но я не уверен, что это был именно он.
– Где вы его видели? – поинтересовался Дорн.
– Сегодня в больнице, – ответил Штефан. – В приемном отделении. Он стоял у кофейного автомата, и я обратил на него внимание.
– Почему? – осведомился Дорн.
Вестманн сделал вид, что потерял интерес к разговору, и снова переключил свое внимание на письменный стол, однако на этот раз у Штефана не хватило мужества препятствовать ему. Штефан чувствовал какое‑то оцепенение, а его мысли то лихорадочно роились, то замирали. Каждое произносимое им слово, прежде чем оно слетало с губ, ему приходилось мучительно выдавливать из своего сознания.
– Потому что он… был какой‑то странный, – ответил он, запинаясь. – Мне даже стало немного страшно.
– Страшно?
Штефан кивнул:
– Он как‑то странно посмотрел на меня. Потом я про это забыл, но теперь, после того что вы мне рассказали…
– Наверное, у него на вас есть зуб, но, так и не сумев до вас добраться, он довольствовался Хальберштейн. – Высказал предположение Вестманн, усмехнувшись.
Штефан по‑прежнему игнорировал его реплики, хотя это давалось ему все труднее. Несмотря на свое замешательство и почти шоковое состояние, он осознавал, что эти двое полицейских – хорошо сработавшиеся партнеры, которые, как игроки на поле, время от времени передают друг другу мяч. Психологическая игра в «хорошего и плохого полицейского», по всей видимости, используется не только в детективных романах и фильмах.
– Согласитесь, ваши слова звучат не очень убедительно, – произнес Дорн. – Вы о чем‑либо спорили с Хальберштейн?
– Спор – не совсем подходящее слово, – ответил Штефан. – Мы просто… разошлись во мнениях. Но между нами не было ссоры, если вы на это намекаете.
– Мы знаем, почему она туда приходила, – спокойно сказал Дорн. – Вы с вашей супругой две недели назад вернулись из бывшей Югославии, ведь так?
– Да, – подтвердил Штефан, – но к данному делу это не имеет никакого отношения.
– Может, и не имеет, – произнес Вестманн, не глядя на Штефана. – Кстати, нападавший довольно коряво говорил по‑немецки. В бывших соцстранах можно нанять людей, которые за небольшую плату готовы сделать что угодно, не так ли?
– Послушайте меня, – сказал Штефан, все еще глядя на Дорна, но уже еле сдерживаясь. – Я клянусь вам, что не имею к этой истории абсолютно никакого отношения. И хотя я действительно пытался повлиять на Хальберштейн, чтобы…
– …чтобы она не смела вредить вам, вашей супруге и ребенку? – перебил его Вестманн.
– Да она вовсе не утверждала, что собирается забрать его у нас! – ответил Штефан.
Его голос прозвучал намного громче, чем Штефану хотелось бы, и даже ему самому в нем послышались нотки отчаяния. Штефан осознавал, что его припирают к стенке, причем так, что он чувствовал одновременно и гнев, и бессилие. Ему, конечно же, было понятно, что Вестманн и его старший коллега умело им манипулируют: он сейчас был тем самым мячом, который они передавали друг другу. Однако ситуация была какой‑то уж очень странной: хотя тактика действий этих двоих была ему понятна и он интуитивно осознавал, что вполне в состоянии дать им должный отпор, на деле же именно это у него как раз и не получалось.
– Я не имею к этому нападению никакого отношения, – уверял Штефан. – Это ведь было бы с моей стороны просто глупо. Хальберштейн показалась мне вполне благоразумным человеком. Она отнюдь не вела себя враждебно и не давала повода думать, что будет вставлять нам палки в колеса. Зачем же мне было прибегать к таким методам?
– Вот об этом мы вас и спрашиваем, – пояснил Вестманн, а Дорн добавил:
– Дело в том, что нападавший знал не только ваше имя, но и имя вашей супруги, имя девочки, да и вообще кучу всяких деталей, которые он мог узнать только от вас.
– Я понятия не имею, кто он такой и откуда он все это знает, – сказал Штефан.
И вдруг у него в голове мелькнуло одно предположение.
– Подождите… возможно… возможно, что…
На лице Дорна не дрогнул ни один мускул, а вот Вестманн, оживившись, уставился на Штефана:
– Ну и?
– Я не уверен на сто процентов, – начал Штефан, – но… когда мы разговаривали в кафетерии – моя жена, мой шурин, Хальберштейн и я, – прямо за мной кто‑то сидел.
– Наверное, наш таинственный друг, – насмешливо произнес Вестманн. – Тот самый, которого вы никогда до того не видели.
– Я уже сказал, что не уверен на сто процентов! – Штефан говорил довольно агрессивным тоном. – Я тогда не обратил на это внимания. У меня были более важные проблемы, неужели непонятно? Однако теперь мне кажется, что… это мог быть  как раз тот парень.
– Как все у вас сходится! – воскликнул Вестманн.
Дорн по‑прежнему молчал.
– Возможно, это не было случайностью, – Штефан продолжал развивать возникшую у него мысль. – Может, он меня выслеживал. Я уже сказал вам, что невольно обратил на него внимание в приемном отделении больницы. Он очень странно на меня посмотрел.
– Ну да, конечно! – с иронией заметил Вестманн. – Он пошел вслед за вами и подслушал ваш разговор.
– А почему вам это кажется невероятным? – спросил Штефан. – Кто знает, что в голове у этого чокнутого? Может, он все это время подыскивал удобный случай, чтобы как‑то на мне оторваться. Он вполне мог подслушать наш разговор, а затем пойти вслед за Хальберштейн, избить ее и при этом сказать, что это я послал его.
– А вам не кажется, что это все выглядит уж чересчур надуманно?
– Не более надуманно, чем заявление о том, что я его нанял, – возразил Штефан.
Он почувствовал, что к нему постепенно возвращается уверенность в себе. Внезапное появление Дорна и Вестманна и – еще в большей степени – звонок Масена нагнали на него столько страху, что он поначалу потерял всякую способность соображать. Теперь он пытался логически мыслить, хотя, конечно же, понимал, как могли отнестись полицейские к выдвинутой им версии, особенно если учесть, что даже ему самому она казалась надуманной. Тем не менее он продолжил:
– Именно так оно, по‑видимому, и было: он подслушал наш разговор и затем пошел вслед за Хальберштейн.
Дорн секунд пять смотрел на него, не произнося ни слова и даже не моргая. Затем он сказал:
– Итак, вы утверждаете, что никогда раньше не видели этого человека и не нанимали его для того, чтобы он избил Хальберштейн или же запугал ее каким‑либо другим способом?
– Разумеется! – воскликнул Штефан.
Дорн вздохнул.
– Хотелось бы мне верить вам, господин Мевес, – сказал он. Впервые с момента его прихода Штефан уловил в его голосе хоть какие‑то человеческие чувства, пусть даже и не совсем те, какие ему хотелось бы услышать, – в голосе полицейского ощущалось разочарование, даже легкая досада. – Но видите ли, я в своей работе так часто имею дело с людьми, которые пытаются меня обмануть, что иногда мне трудно поверить и тем, кто говорит правду.
– Но я‑то говорю правду! – заверил его Штефан.
– А если вы все‑таки говорите неправду, – невозмутимо продолжал Дорн, – то имейте в виду: вам лучше во всем признаться. Кто знает, возможно, ситуация просто вышла у вас из‑под контроля.
– Что вы хотите этим сказать? – спросил Штефан.
Дорн уже в который раз пожал плечами.
– А разве не могло быть так, что вы велели этому парню лишь немного припугнуть Хальберштейн? – рассуждал Дорн. – А он, выполняя ваше задание, просто немного перестарался?
– Что‑о? – с негодованием воскликнул Штефан. – Вы с ума сошли?
– Даже если и сошел, то кое‑какая способность соображать у меня все же осталась. – Дорн гнул свою линию. – Вы, видит Бог, далеко не первый, кто связывается с уголовниками, не осознавая при этом, что он, собственно говоря, делает. Если все было именно так, то вам лучше сказать мне сейчас правду.
– Так я и сказал вам правду, – выпалил Штефан. – Я не имею ко всей этой истории абсолютно никакого отношения.
– Если это действительно так, то почему вы тогда нервничаете? – спросил Вестманн.
– Потому что я считаю возмутительным то, что сейчас происходит, – ответил Штефан. – Вы являетесь ко мне домой, предъявляете мне какие‑то нелепые обвинения и при этом еще хотите, чтобы я оставался спокойным?
– Мы всего лишь хотим узнать правду, – сказал Дорн. – И мы ее узнаем. Можете в этом не сомневаться.
– Ваши слова означают, вероятно, что‑то наподобие «мы, приятель, все равно до тебя доберемся»? – сердито спросил Штефан.
– Именно так оно и есть, – подтвердил Дорн. – Но если вы действительно тут ни при чем, тогда вам нечего бояться. – Увидев, что Штефан вот‑вот вспылит, он жестом попытался его сдержать. – Мне вполне понятны ваши эмоции. Тем не менее могу вас заверить, что мы обязательно узнаем правду, и, скорее всего, довольно быстро. Мы, конечно, не волшебники, но кое‑какой опыт в подобных делах у нас есть.
– Не пройдет, наверное, и двадцати четырех часов, как этот парень будет уже в наших руках, – добавил Вестманн. – А расколоть его для нас – только вопрос времени. Вы даже не представляете, как быстро подобные типы начинают сдавать всех подряд, когда их берут за жабры.
– В таком случае, господа, я могу лишь пожелать вам всяческих успехов, – сказал Штефан. – Вы сможете убедиться сами в том, что я не имею ко всему этому никакого отношения. Тогда он просто сумасшедший.
– Или очень наивный человек, – заметил Дорн. – Такие методы, знаете ли, в реальной жизни почти никогда не срабатывают. Я с этим уже неоднократно сталкивался. Вы боитесь насилия, господин Мевес?
Штефан вздрогнул. «К чему это он?» – мелькнула мысль.
– Да, – признал Штефан. – А кто его не боится? И почему вы спрашиваете меня об этом?
– Вы считаете, что все боятся насилия, – продолжал Дорн. – Тем удивительнее тот факт, что многие вполне нормальные люди – такие, как вы или я, – пытаются прибегнуть к насилию, чтобы решить свои проблемы. Однако надо сказать, что в абсолютном большинстве случаев они тем самым создают себе еще больше проблем. С уголовными типами невозможно иметь дело, не вымазав при этом собственные руки в дерьме, а потому чаще всего подобные усилия рано или поздно оборачиваются против них самих. Если этот парень действительно псих, который почему‑то решил немножко испортить жизнь и вам, и нам, то мы это обязательно выясним. Однако если вы все‑таки о чем‑то с ним договаривались, то имейте в виду, что от уголовных элементов весьма непросто отделаться и может случиться так, что через пару недель вы в моем кабинете будете умолять меня защитить вас от этого парня.
– Я через два дня буду в вашем кабинете выслушивать ваши извинения, – заявил Штефан. – Повторяю вам еще раз: я не имею к этой истории никакого отношения и у меня нет ни малейшего представления, кто такой этот парень и почему он совершил этот ужасный поступок.
– Я вас даже заслушался, – насмешливо произнес Вестманн.
– Ладно, не будем больше об этом, – сказал Дорн.
Он бросил на своего молодого коллегу выразительный взгляд и, порывшись в кармане, вытащил оттуда визитную карточку и сунул ее Штефану в руку.
– Что это значит? – удивленно спросил Штефан. – Я уже арестован?
Дорн улыбнулся:
– Конечно, нет. Однако, видите ли, есть небольшая проблемка: на вас официально заявили в полицию, а еще у нас есть свидетельские показания, которые подтверждают вашу вину. Даже если я вам верю, я, не смотря на это, вынужден дать делу дальнейший ход.
– Это понятно, – проговорил Штефан. – Вы тем самым хотите в исключительно дипломатической форме сказать, что мне пора обращаться к адвокату?
– Ну это как знаете, – ответил Дорн. – Я же прошу вас явиться в мой кабинет завтра в девять утра.
– С адвокатом или без, – добавил Вестманн.
– А зубную щетку с собой брать? – сердито спросил Штефан.
– Не нужно, – ответил Дорн. – Пока мы проводим обычные следственные действия. Если вам вдруг понадобится зубная щетка и умывальные принадлежности, то мы заедем к вам домой, чтобы помочь вам их довезти. До свидания, господин Мевес.
Все трое полицейских направились к выходу. Штефан проводил их до двери. Четвертый полицейский по‑прежнему находился в коридоре. Когда Штефан вслед за Дорном и двумя его коллегами вышел за порог, в конце коридора захлопнулась дверь. «А я еще надеялся, что никто из соседей не заметит моих непрошеных гостей», – с досадой подумал Штефан.
Он подождал, пока полицейские войдут в лифт, а затем, вернувшись в квартиру и тщательно закрыв за собой дверь, направился к телефону. Дрожащими пальцами он снова набрал номер мобильного телефона Роберта – и вновь безрезультатно. Тогда он начал набирать номер рабочего телефона Роберта, но, передумав, разыскал в справочнике телефонный номер отеля «Шератон» в Цюрихе, в котором Роберт всегда останавливался. Штефану пришлось набирать номер пять или шесть раз, прежде чем он дозвонился, но, как он и опасался, его шурин в отель еще не прибыл. Тогда Штефан продиктовал сообщение для Роберта, в котором настоятельно просил срочно ему позвонить, после чего положил трубку, но тут же снова поднял ее и начал набирать номер редакции, однако передумал и, нажав и отпустив рычажок телефона, стал набирать номер телефона Ребекки в больнице. Уже набрав номер, он вдруг засомневался, что следует ей звонить, и быстро положил трубку.
«Какой‑то кошмар!» – подумал Штефан. Его охватило чувство бессильного гнева. А еще у него мелькнула мысль, от которой ему стало жутко: «А вдруг Дорн прав?» Эта мысль, безусловно, была бредовой, и он не знал, почему она вообще пришла ему в голову, однако он никак не мог от нее избавиться. Версия событий, предложенная полицейским, вдруг показалась ему довольно правдоподобной, и чем больше он над ней думал, тем правдоподобней она казалась. Возможно, ему просто хотелось найти хоть какой‑нибудь выход из логического тупика. Вдруг Дорн и в самом деле прав? Штефан, конечно же, был абсолютно уверен в том, что не нанимал светловолосого парня, чтобы тот расправился с Хальберштейн. Кроме Штефана, нанять его могли еще только два человека, но ни один из них наверняка не стал бы этого делать. Если бы ситуация развивалась наихудшим образом и отсутствие взаимопонимания между Ребеккой и Хальберштейн дало бы повод для усугубления конфликта, то Ребекке, пожалуй, в пылу гнева и могла прийти в голову подобная идея, но не более того. Одно дело об этом думать, и совсем другое – реализовать такой вариант на практике. Штефан знал, что его жена никогда не переступила бы границу между одним и другим.
А вот что касается Роберта… Он, конечно, обладал необходимыми возможностями и был не особенно разборчивым в выборе средств, однако это было не в его стиле. Кроме того, Роберт был для этого уж слишком умен. Дорн правильно сказал: с уголовными типами невозможно иметь дело, не вымазав при этом свои руки в дерьме, а шурин Штефана никогда ни в чем не вымазывал свои руки, если у него имелись более чистые способы достижения цели.
Нет, что‑то тут не так. Кроме него самого, Ребекки и шурина не было абсолютно никого, кто имел бы основания натравливать светловолосого громилу на Хальберштейн. Ведь никто не стал бы этого делать просто так, безо всякой причины! Но только они трое имели к этому отношение. Возможно, именно первая догадка Штефана и была правильной. Чем дольше Штефан об этом думал, тем больше утверждался во мнении, что, пожалуй, все так и было. Он попытался припомнить, как выглядело лицо парня, с которым он столкнулся у кофейного автомата, однако перед его внутренним взором появлялись лишь расплывчатые черты, которые никак не трансформировались в более‑менее четкое изображение. Что он запомнил довольно хорошо – это выражение глаз того парня: в них чувствовались дикость и леденящая душу безжалостность, так сильно напугавшие Штефана.
Штефан ощутил, как по его телу пробежал ледяной озноб. Им с Ребеккой очень часто доводилось готовить репортажи о подобных людях. Им было известно, на что те способны и какие ужасные поступки они совершают безо всякой на то причины, лишь от скуки или по совершенно пустячному поводу. Однако, по роду занятий часто сталкиваясь с подобными людьми, Штефан привык к ним и перестал их бояться. Ему еще ни разу не приходило в голову, что в один прекрасный день он тоже может стать жертвой одного из таких психопатов. Штефану, как и многим людям, казалось, что такие инциденты могут произойти с кем угодно, но только не с ним.
А теперь, когда подобная проблема коснулась его самого, Штефан почувствовал себя таким беспомощным, что ему захотелось громко закричать от отчаяния.

Он, конечно, решил все же поехать в больницу. Просидев дома два часа, чувствуя себя при этом как в аду, он дождался звонка Роберта из отеля и рассказал ему обо всем. Его шурин отреагировал так, как и ожидал Штефан, – спокойно и невозмутимо, отчего Штефан снова почувствовал себя на грани нервного срыва. Роберт благоразумно посоветовал Штефану ничего не предпринимать и никому, включая Ребекку, не рассказывать о произошедшем, а пойти на следующее утро в полицию и узнать, каковы результаты расследования.
Кроме того, Роберт дал ему телефон одного хорошего адвоката и посоветовал обязательно с ним переговорить. Тем не менее Штефан, сам не зная почему, решил этого не делать. Ситуация, в которую он попал, была довольно опасной: в лучшем случае его ожидали большая нервотрепка и не особо приятное хождение по инстанциям. Несмотря на это, он почему‑то боялся звонить адвокату. Его разум подсказывал ему, что это нужно сделать, однако Штефан находился в таком психическом состоянии, когда благоразумие и здравый смысл уже не играют большой роли. Звонок адвокату в его представлении был равнозначен признанию своей вины. Кроме того, если ему действительно потребуется адвокат, ему можно будет позвонить и на следующее утро. В крайнем случае, из кабинета Дорна.
Когда он вышел из квартиры и направился в больницу, на улице уже стемнело. Он не стал звонить Ребекке, чтобы предупредить ее о своем приходе, а еще решил ничего не говорить ей о произошедшем, хотя в душе понимал, что вряд ли сможет удержаться от этого. Здравый смысл – Штефан, правда, сомневался в том, что может еще рассуждать здраво, – подсказывал Штефану, что лучше ему было остаться дома или же, если сидеть дома уж совсем невмоготу, пойти в какую‑нибудь забегаловку и опрокинуть там пару бокалов пива. Однако Штефан ощущал насущную потребность поговорить с Бекки.
Когда он пришел в больницу, время приема посетителей уже часа два как закончилось, но Штефана никто не остановил. То обстоятельство, что он и сам был пациентом этой больницы, позволяло ему чувствовать себя в общении с персоналом довольно свободно. Кроме того, в этой больнице графика посещения больных не очень‑то придерживались, что в некоторой мере даже расстроило Штефана: ему втайне хотелось, чтобы его все‑таки не пустили в больницу.
Перед дверью в палату Ребекки он остановился и целых полминуты размышлял над тем, как ему начать разговор. Меньше всего ему хотелось вызвать у нее беспокойство или – не дай Бог! – страх, и он осознавал, что именно так оно и будет, если он расскажет ей, что с ним сегодня произошло. Несколько секунд Штефан серьезно подумывал над тем, чтобы развернуться и поехать домой, и, возможно, он так бы и поступил, но в этот момент позади него открылась дверь помещения для дежурных и из нее в коридор вышла медсестра. Штефан поспешно постучал в дверь палаты и, не дожидаясь ответа, вошел внутрь.
В палате горел свет и работал телевизор, однако кровать Ребекки была пуста, и, судя по всему, к ней никто не прикасался с самого утра. Не было в палате и кресла‑каталки. В общем, ситуация была точно такой же, как и в его первый сегодняшний приход.
Хотя нет, кое‑какое отличие все же было: сейчас Штефан был не просто растерян и беспомощен, как тогда, но и чувствовал некоторое облегчение. В конце концов он предпринял какие‑то шаги и теперь мог со спокойной совестью отправиться домой, чтобы попытаться поспать этой ночью хотя бы несколько часов, а утром явиться в полицию и уладить возникшие проблемы.
Он резко повернулся и, выйдя из палаты, едва не столкнулся в коридоре с медсестрой.
– Похоже, у вас сегодня неудачный день, – сказала она, словно продолжая прерванный разговор.
И только тут Штефану пришло в голову, что это та самая медсестра, которую он сегодня уже видел здесь. Он не мог вспомнить ее имени, однако увидел его на маленьком бэджике на ее халате. Сестру звали Марион.
– Да, не везет мне, – согласился с ней Штефан. – Видимо, надо было предварительно позвонить. А вы не знаете, где моя жена?
– Она ушла, никому ничего не сказав, – ответила Марион, покачав головой. Улыбнувшись, она добавила: – Потому что знала, что мы ее не отпустим. Доктора Крона хватит удар, если он узнает, что ваша супруга опять ушла без разрешения.
Марион снова улыбнулась, отступила на полшага назад и, склонив голову набок, стала рассматривать Штефана, причем, как ему показалось, взгляд у нее был странным. Он даже заподозрил, что она уже знает о том, что сегодня произошло в подземном гараже, однако затем решил, что это маловероятно. Ее поведение было уж слишком непринужденным, чтобы можно было предположить, что она пытается его дразнить.
– По‑моему, она несколько раз пыталась связаться с вами по телефону, – сказала медсестра после небольшой паузы.
«Это были те несколько звонков, на которые я не ответил», – подумал Штефан. Впрочем, он не пожалел, что она до него не дозвонилась: то, о чем он хотел с ней поговорить, было явно не телефонным разговором.
– Меня целый день не было дома, – пояснил он, пожимая плечами. – Наверное, мне все же придется установить телефон в свою машину.
– Не тратьте на это деньги, – покровительственным тоном посоветовала медсестра. – Такие вещи кажутся нужными только тогда, когда их нет. А как только они появляются, понимаешь, что от них мало толку.
Штефан вспомнил, как он сегодня дважды безуспешно пытался дозвониться на мобильный телефон Роберта, и подумал, что медсестра, пожалуй, права.
– Я, наверное, пойду, – произнес он, демонстративно посмотрев на часы. – Мне вообще не стоило приходить сюда так поздно.
– Вы никому не мешаете, – успокоила Марион. – Хотелось бы мне, чтобы у всех пациентов были такие приятные посетители, как у вашей супруги. Вы даже не представляете, какие люди сюда порой приходят.
Марион явно не знала, что сегодня произошло. У Штефана даже появилась надежда, что здесь вообще никто об этом не знает.
Он попрощался, быстрым шагом направился к лифту и спустился на нем на первый этаж. Штефан немного успокоился: ему казалось, что он еще легко отделался. Вообще, с его стороны было довольно глупо приезжать сюда: он мог понапрасну встревожить Ребекку.
Лифт остановился, и Штефан собрался было шагнуть в огромный и теперь практически пустой вестибюль, но вдруг замер в дверях лифта.
Вестибюль больницы, который днем казался тесным и шумным, был переполнен людьми и напоминал железнодорожный вокзал в час пик, теперь был тихим и пустынным. За стойкой, которая была бы более уместной в дорогом отеле, чем в обыкновенной больнице, сидели и тихо о чем‑то разговаривали две медсестры. Они автоматически повернули головы на шум открывшихся дверей лифта и без особого интереса посмотрели на Штефана. Кроме них, в вестибюле находился еще один человек, сидевший на неудобном пластиковом стуле у самого выхода. Он расположился спиной к лифту, но Штефан не сомневался, что это молодой мужчина. Он читал газету и был одет в черную куртку из кожзаменителя. А еще у него были коротко подстриженные светлые волосы.
Двери лифта начали закрываться и, коснувшись плеч Штефана и почувствовав сопротивление, автоматически открылись снова. Это вывело Штефана из оцепенения. Еще до того, как раздалось мелодичное треньканье, которым управляемый компьютером лифт сигнализировал о возникшей проблеме с закрыванием дверей, Штефан вышел из лифта и, шагнув вперед, снова остановился. Его сердце заколотилось, и он, глядя на сидевшего у входной двери человека, почувствовал, как опять начали дрожать его пальцы. Этот человек, похоже, услышал тихое «дзинь» лифта: он поднял голову и, не поворачиваясь, стал разглядывать отражение вестибюля в находившемся перед ним огромном стекле. Штефан по‑прежнему не видел его лица.
Он сидел от Штефана метрах в двадцати, а освещение в вестибюле было таким тусклым, что его хватало только на ориентирование в пространстве, но отнюдь не на то, чтобы можно было узнать в лицо человека, которого раньше видел лишь мельком. Тем не менее Штефан был уверен, что это тот самый парень, с которым он сталкивался сегодня у кофейного автомата, а позднее в кафетерии. Штефану снова стало страшно.
Его сердце бешено заколотилось, а к горлу от страха подступил ком. Первое, что пришло ему в голову, – бежать отсюда со всех ног.
Но он сдержался. Светловолосый мужчина, положив газету на колени, сидел неподвижно и смотрел на отражение в стекле. Штефан чувствовал его взгляд так явно, как будто они находились друг от друга на расстоянии вытянутой руки. Это был очень неприятный, скорее, даже жуткий взгляд. Внутренний голос сказал, нет, крикнул Штефану, что ему лучше уйти отсюда как можно быстрее, но он этого не сделал. Более того, Штефан, собрав все свое мужество, решительно направился к светловолосому мужчине.
Он тут же убедился в том, что этот человек действительно наблюдал за его отражением в стекле: мужчина быстро поднялся, небрежно бросил газету на освободившийся стул и стремительно пошел к двери.
– Эй! – крикнул Штефан.
Мужчина никак не отреагировал на окрик.
Краешком глаза Штефан увидел, что сидевшие за стойкой медсестры прервали свой разговор и посмотрели в его сторону. Он ускорил шаг и еще раз крикнул:
– Эй, вы!
Мужчина не только не остановился – он даже не бросил взгляд назад, наоборот, он пошел быстрее. Чуть‑чуть быстрее. Он ускорил свой шаг лишь настолько, чтобы Штефан не смог нагнать его до того, как он выйдет на улицу.
– Подождите! – крикнул Штефан. – Мне нужно с вами поговорить!
Ему теперь было наплевать на то, что могли подумать о нем медсестры, и на то, что кричал ему внутренний голос, убеждая его не делать глупостей. Вопреки здравому смыслу Штефан шел все быстрее, а затем вообще побежал, увидев, что мужчина уже подошел к автоматической входной двери и она раздвинулась перед ним.
– Подождите! – еще раз крикнул Штефан.
Мужчина двумя быстрыми шагами миновал дверь и свернул направо. Штефан вполголоса ругнулся и побежал еще быстрее, однако было уже поздно. Дверь уже начала закрываться, и той пары секунд, которая понадобилась автоматике, чтобы отреагировать на его приближение и снова раздвинуть створки двери, незнакомцу вполне хватило, чтобы исчезнуть в темноте улицы. Штефан выбежал наружу и, бросившись в том направлении, куда пошел светловолосый мужчина, пробежал с десяток метров. Затем он остановился, чувствуя, как колотится его сердце, и так тяжело дыша, как будто только что преодолел марафонскую дистанцию. На улице, кроме него, никого не было. Незнакомец бесследно исчез, словно он был не человеком, а призраком.
Штефан несколько секунд напряженно прислушивался. Из окружавшей его темноты доносились различные звуки: шум, характерный для находившейся за его спиной больницы, гул проезжавших мимо автомобилей, отдаленный рев двигателей заходившего на посадку самолета, общий звуковой фон большого города. Однако совершенно не было слышно того, что Штефан так жаждал услышать, – звуков человеческих шагов. Незнакомец опережал Штефана всего лишь метров на десять‑пятнадцать, причем он просто быстро шел, а Штефан – бежал. Тем не менее его сейчас нигде не было видно. Он либо действительно был призраком, либо затаился где‑то в темноте и тихонько наблюдал за Штефаном.
Штефану вдруг опять стало страшно, и он наконец прислушался к своему внутреннему голосу, который все это время так упорно игнорировал. Что он, собственно говоря, намеревался сделать? Если он обознался и у этого мужчины случайно оказалась такая же куртка и такой же цвет волос, как у парня, то получается, что Штефан просто свалял дурака и выставил себя в смешном виде. А если это действительно тот самый парень и он в самом деле какой‑то психопат, почему‑то решивший оторваться на Штефане, то тогда, пожалуй, не стоило выбегать сюда, на темную безлюдную улицу.
Штефан поспешно посмотрел по сторонам и, пятясь, прошел половину пути до двери больницы. Он перестал пятиться и повернулся лицом к больнице лишь тогда, когда попал в зону, куда падал проникающий через стеклянную дверь свет. Очень быстрым шагом – еле сдерживаясь, чтобы не перейти на бег, – он вошел в вестибюль и, на всякий случай отойдя от двери шагов на десять‑двенадцать, остановился и посмотрел назад.
Он, конечно же, ничего не увидел. Темнота снаружи и свет в вестибюле превращали стеклянный фасад больницы в большое темное зеркало, скрывающее все, что находилось по другую его сторону. Рассмотрев собственное отражение в стекле, Штефан перепугался: его лицо было белым как мел, а прическа находилась в таком состоянии, будто волосы в прямом смысле слова встали дыбом. «Наверное, так оно и есть», – подумал Штефан.
С трудом оторвав взгляд от своего отражения, он повернулся и прошел дальше в вестибюль. Одна из двух медсестер, дежуривших в ночную смену, сидела абсолютно неподвижно и не сводила со Штефана глаз. Ее левая рука лежала на столе, а другую она засунула куда‑то под стол. Штефан подумал, что, по всей видимости, она держит палец возле кнопки вызова охраны.
Вторая медсестра встала со стула, подошла к Штефану и спросила:
– Что‑нибудь случилось?
Он поспешно покачал головой:
– Нет. Я просто обознался. Мне показалось, что я… знаю этого человека. Но я ошибся.
Штефан уже собирался спросить, не знает ли она, что это был за человек, но тут же прикусил язык: если он ошибся, это не имело никакого значения, а если это был тот самый парень, Штефан все равно не знал его имени.
Он напряженно размышлял секунду‑другую и, мысленно сказав самому себе, что пора бы уже наконец – хотя бы для разнообразия – совершить какой‑нибудь разумный поступок, засунул руку в карман и нащупал там визитку Дорна.
– Здесь есть телефон? – спросил Штефан.
Медсестра молча кивнула и указала куда‑то рукой. Штефан проследил взглядом за направлением ее жеста и увидел три застекленные телефонные будки, находившиеся в опасной близости от входной двери. Теперь, когда кратковременный порыв героизма – или приступ глупости – был уже позади, в душе Штефана снова доминировали более привычные для него чувства. Если кто‑то решит на него напасть, в одной из этих телефонных будок он будет абсолютно беззащитным. Кабинки были отделены от вестибюля рядом намертво прикрепленных к полу пластиковых стульев, и Штефан не смог бы выскочить оттуда быстро, если вдруг опять появится уже достаточно знакомый ему незнакомец.
Он постарался отогнать от себя эти мысли, резко повернулся и направился к телефонным будкам. Если светловолосый парень действительно подкарауливал здесь Штефана, он уже упустил свой шанс. Впрочем, не совсем упустил: Штефану ведь рано или поздно придется выйти на погруженную в темноту улицу. Он мысленно выругал себя за то, что припарковал машину снаружи, пожалев две марки на оплату за парковку в подземном гараже.
Штефан подошел к первой из трех кабинок и, увидев, что по этому телефону надо звонить при помощи карточки, зашел в соседнюю будку. Слегка дрожащими пальцами он прижал визитку перед собой к стенке кабинки и, выбрав один из напечатанных на визитке номеров телефонов, набрал его. Если учесть, что он выбрал номер управления полиции, то было довольно странно, что там долго не брали трубку.
– Управление полиции, Альзерштрассе, комиссариат номер четыре, – ответил чей‑то – не Дорна – голос.
– Добрый вечер, – сказал Штефан. – Инспектора Дорна, пожалуйста.
– Старшего инспектора Дорна сейчас здесь нет, – произнес не назвавший себя человек. – Я могу вам чем‑то помочь?
Штефан молчал. Он был одновременно и разочарован, и удивлен своей собственной наивности. Ну конечно же, Дорна уже нет в управлении полиции. На часах уже почти девять, и он, по всей видимости, уже давно сидит дома и наслаждается заслуженным отдыхом. Штефана поразило то, как глупо он сейчас поступил: ему до сего момента даже и в голову не приходило, что Дорна может не оказаться на службе.
– Что‑то случилось? – снова раздался голос в телефонной трубке после того, как Штефан две или три секунды ничего не отвечал.
– Нет… ничего особенного, – нерешительно сказал Штефан.
Этот ответ почему‑то показался человеку на другом конце провода не особенно убедительным, а потому он добавил:
– Если вы по какому‑то служебному вопросу, то вы вполне можете мне…
– Нет, ничего особенного, – повторил Штефан. – Я скорее… по личному вопросу. Извините за беспокойство.
С этими словами Штефан повесил трубку. «Ну конечно же, Дорна нет на месте, – подумал он. – Полицейских вообще никогда  не бывает на месте, если они кому‑то нужны».
Он улыбнулся этой дешевой шутке, услышанной когда‑то. Ничего более умного ему сейчас в голову просто не приходило. Он снова снял трубку и, бросив в аппарат монетку, стал набирать второй напечатанный на визитке номер, однако уже после третьей цифры остановился. Это был номер домашнего телефона Дорна. Возможно, он сейчас ужинает или же смотрит какой‑нибудь фильм по телевизору, а то и занимается любовью со своей женой… Штефану тут же пришла в голову масса всевозможных причин, почему Дорн может разозлиться, если его потревожат дома. Да и что Штефан может ему сказать? То, что он видел какого‑то мужчину, который со спины, на большом расстоянии и при тусклом свете показался ему похожим на парня, бросившегося в глаза Штефану сегодня днем? И что преступного в том, что человек в девять часов вечера сидит в вестибюле больницы и читает газету?
Штефан повесил трубку, подождал, пока автомат выплюнет его монетку, и засунул ее вместе с визиткой Дорна в карман. Он расскажет Дорну об этом случае, когда придет к нему завтра утром. Если тот ему поверит – если  поверит, – то вполне сможет разыскать по телефону и допросить двух медсестер, которые находились в вестибюле и все видели.
Хотя, возможно, Дорн ему и не поверит. Штефану пришло в голову, что и ему самому, пожалуй, было бы очень трудно поверить человеку, который стал бы рассказывать такую невероятную историю.
Ход его мыслей был прерван мелодичным звуковым сигналом лифта. Штефан невольно поднял глаза и тут же нахмурился: он увидел, что стремительно вышедшая из лифта медсестра Марион заметила его и резко остановилась. Несколько секунд они ошеломленно смотрели друг на друга. Затем медсестра, расплывшись в улыбке, подошла к Штефану и сказала:
– Господин Мевес! Хорошо, что вы еще здесь.
– Моя супруга вернулась? – спросил Штефан.
– Нет, но я знаю, где она находится. Я как раз иду за ней. Не хотите составить мне компанию?
– Идете за ней? Куда?
Марион криво усмехнулась и помахала при этом ладонью так, как будто обожгла пальцы.
– Я же говорила вам: доктора Крона хватит удар, если он узнает, что она опять улизнула из своей палаты. Наверное, лучше, чтобы вы были с нами на обратном пути.
– А позвольте, я угадаю, – сказал Штефан. – Она сейчас в детском отделении.
Марион кивнула, продолжая улыбаться.
– А где же еще? Доктор Крон уже всерьез подумывал о том, чтобы провести туда прямой телефон. Тогда, как только ваша супруга там появится, ему тут же сообщат об этом.
Штефан не нашел в этих словах ничего смешного, однако из вежливости все же хихикнул и хотел было направиться к выходу, как вдруг медсестра замахала руками.
– Нет, нет! – воскликнула она. – Мы пойдем другим путем. Идите за мной!
Они подошли к сидевшим в вестибюле дежурным медсестрам. Марион перекинулась парой слов с одной из них, и та достала и протянула ей огромную связку ключей. Пока они шли к лифту, Марион, проворно перебирая ключи, быстро отыскала нужный и зажала его между указательным и средним пальцами.
Они вошли в лифт. Медсестра нажала на кнопку самого нижнего из трех подземных этажей и, хотя лифт был рассчитан на двенадцать пассажиров, вплотную подошла к задней стенке лифта, на которой висело зеркало, освобождая практически все внутреннее пространство для вошедшего вслед за ней Штефана. «Зачем она забилась в глубь лифта? – мимоходом подумал Штефан. – Наверное, просто по привычке». Марион была весьма привлекательной женщиной, а слухи, которые ходят о распущенности медсестер, по‑видимому, провоцировали многих мужчин на определенные действия. Штефан решил продемонстрировать свое уважительное отношение к ней и остался стоять у дверей лифта.
Наконец они приехали и двери лифта открылись. Из вестибюля больницы, выкрашенного в светлые успокаивающие тона и исключительно чистого, они попали в совершенно другой мир: перед ними простирался длинный коридор со стенами из голого бетона. Под низким потолком вились всевозможные провода и кабели. Воздух был сухим и непривычно теплым. В нем чувствовались одновременно и запах антисептиков, и «аромат» котельной. Штефану показалось, что пол под его ногами слегка вибрирует, как будто где‑то поблизости работали очень мощные механизмы.
– Тайный ход, о котором знают лишь посвященные? – с улыбкой спросил Штефан у шагавшей рядом с ним медсестры.
Она держала зажатый между пальцами ключ перед собой, словно это было оружие, которым она могла отбиться от прячущихся по углам древних демонов и невидимых духов. Улыбка, которой она ответила на реплику Штефана, показалась ему немного нервной, а потому он решил подбодрить себя разговором:
– Наверное, здесь проводятся секретные эксперименты? – спросил он с иронией в голосе.
Марион кивнула и еще быстрее зашагала вперед. Штефан стал искать взглядом дверь, для которой предназначался ключ в руке Марион, но подходящей двери не увидел.
– Именно так, – сказала медсестра. – Мы работаем с мышами‑мутантами размером с человека. Иначе откуда, по‑вашему, мы могли бы взять внутренние органы для трансплантации?
Она засмеялась, затем вдруг снова стала серьезной и, легонько вздохнув и указав кивком на узкую металлическую дверь, находившуюся в правой стене шагах в двадцати впереди них, продолжила:
– Тут, внизу, все наше оборудование. Оно по большей части очень сложное и, наверное, весьма дорогое. Поэтому посторонних сюда обычно не пускают. Возможно, начальство боится, что кто‑нибудь может утащить отопительный котел или аварийную дизельную установку.
Она открыла дверь, подождала, пока Штефан войдет в помещение, и затем закрыла ее. Связка ключей осталась у нее в руке.
Штефан с любопытством осмотрелся. Этот коридор мало чем отличался от предыдущего, если не считать множества расположенных с обеих сторон разных дверей, к тому же он был таким длинным, что отсюда едва можно было рассмотреть его противоположный конец. Штефан подумал, что, наверное, такие подземные коридоры проходят под всей обширной территорией больничного комплекса.
– Я не доставляю вам излишних хлопот? – спросил он.
– Да нет, – ответила Марион и тихо рассмеялась. – По правде говоря, я даже рада, что вы пошли со мной.
– Почему?
– Потому что здесь, внизу, довольно жутко, – пояснила она. – Но так короче, чем через внутренний двор. Да и холодно на улице. Кроме того, мне не очень хотелось идти целых полкилометра по безлюдному парку ночью. Начальство полгода назад приняло решение включать фонари только на центральной аллее: экономят! – Она покачала головой. – Наверное, станут опять включать освещение везде лишь после того, как случится какое‑нибудь ЧП. А вы слышали, что произошло сегодня днем?
Штефан обрадовался, что шел на полшага сзади, а потому медсестра не могла увидеть, как он испуганно вздрогнул. Однако Марион, скорее всего, это все‑таки почувствовала: она обернулась и внимательно посмотрела на Штефана. Он тут же поспешно покачал головой и сказал:
– Нет.
– В подземном гараже какой‑то псих напал на женщину и избил ее до полусмерти, – стала рассказывать медсестра. – Вы только подумайте: средь бела дня и практически у всех на глазах! Эти негодяи уже ничего не боятся.
– А его поймали? – спросил Штефан.
Марион отрицательно покачала головой и состроила гримасу.
– Думаю, что нет. Таких, как он, по‑моему, никто и не ловит. Наверное, этому типу нужно было как минимум кого‑нибудь убить, чтобы его действительно начали искать.
Она несколько секунд помолчала, а затем посмотрела на Штефана, смущенно улыбаясь, и добавила:
– Я и в самом деле рада, что вы сейчас идете со мной. Я имею в виду, если этот парень все еще бродит где‑то здесь…
– Я понимаю, – прервал ее Штефан. – Однако у вас нет оснований для беспокойства. Подобные типы, после того как что‑нибудь натворят, обычно исчезают и никогда уже не появляются на том же месте.
– Вы говорите так, как будто уже сталкивались с такими людьми, – сказала Марион. – Вы ведь журналист, да?
– Фотограф, – поправил ее Штефан. – Обычно я фотографирую официальные приемы и всякие волнующие события, такие как торжественное открытие нового автомобильного моста или художественной выставки. Тем не менее мне понятно, что вы имели в виду. Мы живем недалеко от железнодорожного вокзала, и я сам не очень‑то люблю ходить по темным улицам.
Его слова, похоже, были именно такими, какие и хотела услышать Марион. Она облегченно вздохнула. Его признание в том, что он испытывает такие же страхи, что и она, делали его в глазах Марион ее союзником в этом мрачном подземелье.
Однако остаток пути они прошли молча, и медсестра снова облегченно вздохнула, когда они достигли противоположного конца коридора и через пару секунд вошли в лифт. Штефан узнал его – это был тот самый лифт, на котором он уже несколько раз ездил, когда поднимался в палату интенсивной терапии детского отделения, чтобы навестить девочку. «Еву», – поправил он себя мысленно.
Кабина этого лифта была намного меньше, чем у лифта, в котором они спускались на подземный этаж, а потому медсестра уже не могла отойти от Штефана на достаточное расстояние, чтобы не чувствовать себя стесненно. Но она все же инстинктивно попыталась стать подальше, возможно даже не осознавая этого. Штефан почему‑то подумал, что она, пожалуй, рассказала ему о себе гораздо больше, чем хотела.
– Вам все же следует поговорить со своей супругой, – произнесла Марион. Она не только сменила тему – и ее голос, и ее манера говорить были теперь совсем другими. – Доктор Крон, безусловно, очень терпеливый человек, но ваша жена рано или поздно выведет его из себя. Она, по всей видимости, не осознает, насколько больна.
– Я знаю, – грустно сказал Штефан. – И если бы она это даже и осознавала, все равно не подавала бы виду.
– Но это очень неразумно, – заметила Марион, вновь почувствовав себя в роли медсестры. – Если она не одумается и по‑прежнему будет по полдня разъезжать туда‑сюда на своем кресле, вместо того чтобы лежать в постели, ей придется провести в больнице на несколько недель дольше.
– А что, ситуация действительно серьезная? – спросил Штефан.
– Я, конечно, не врач, – ответила Марион, – но думаю, что да. Организм вашей супруги не очень‑то поддается воздействию лекарств.
Штефан спрашивал не об этом. Он, конечно, знал, что Ребекка довольно часто посещает детское отделение, однако сейчас у него возникло подозрение, что она проводит там еще больше времени, чем он предполагал.
– А как часто она сюда наведывается? – поинтересовался он.
В этот момент лифт остановился и им пришлось выйти в коридор, прежде чем Марион ответила:
– Слишком часто. Лично я забирала ее отсюда раз пять или шесть, а я ведь не каждый день на дежурстве. – Она покачала головой. – Доктор Крон даже два раза приказывал забрать у нее кресло‑каталку, но она снова его где‑то раздобывала.
– Я с ней поговорю, – пообещал Штефан.
– Да, пожалуйста, – сказала Марион. – Только не говорите ей, что именно я попросила вас об этом.
Штефан в знак согласия кивнул и улыбнулся, однако слова медсестры заставили его задуматься. После их возвращения из Боснии Ребекка сильно изменилась: она стала вспыльчивой и агрессивной и гораздо легче выходила из себя, чем раньше. Пока он видел причину такой перемены в том, что она была серьезно ранена и испытывала сильные боли, пусть даже и старалась этого не показывать. Очевидно, на ее состоянии отражалось и то, что сейчас происходило между ними. И в самом деле, независимо от того, спорили они относительно Евы или нет, эта тема грозовой тучей висела в воздухе каждый раз, когда они оказывались вместе. Это было похоже на поединок, но все происходило без каких‑либо внешних проявлений. Раньше Бекки всегда была веселым, оптимистично настроенным человеком, который в случае сомнения был готов скорее признать свою неправоту, чем кого‑то обидеть. Штефану до сего момента не приходила в голову мысль, что изменения, произошедшие с Ребеккой, касались не только их отношений, – это была ужасная мысль. Он вполне мог пережить ссору со своей женой. В их супружеской жизни уже случались серьезные кризисы, один из которых затянулся на несколько месяцев. Однако мысль о том, что их отношения уже никогда не будут такими, какими они были до «приключений» в Волчьем Сердце, казалась просто невыносимой – такой невыносимой, что Штефан, поспешно попытавшись отогнать ее от себя, резко ускорил шаг, как будто хотел физически убежать от этой мысли.
Они подошли к входу в ту часть детского отделения, где находилась палата интенсивной терапии. Дверь оказалась заперта, и неудивительно, ведь было уже позднее время. Штефан нажал на кнопку звонка. Марион механически взяла халат, шапочку и тапочки, но затем, увидев, что Штефан и не собирается следовать ее примеру, пожала плечами и положила все это на место.
Раздался легкий щелчок. Штефан надавил на дверь, вошел внутрь и кивком головы предложил Марион пойти впереди него. Он сделал это не просто из вежливости: он подумал, что будет лучше, если первой Ребекка увидит медсестру – пусть даже Штефан появится за ней всего лишь через долю секунды. Эта мысль лишний раз подтверждала и то, что он сильно боится предстоящего разговора, и то, что их отношения изменились – изменились постепенно и внешне почти незаметно, но кардинально. Раньше, что бы ни происходило, он никогда не боялся встречи с собственной женой. Если между ними случались размолвки, они оба неизменно стремились к откровенному разговору, и такой подход был правильным. Быть может, главной причиной того, что он сейчас шел с бьющимся сердцем позади медсестры и в глубине души отчаянно искал повод для очередного откладывания разговора с Ребеккой, было его малодушие? Он уже слишком долго не применял этот – такой эффективный в прежние времена – способ наладить их отношения.
Они подошли к комнате в конце коридора, открыли дверь и… Штефан замер от неожиданности. В первый момент он даже не смог бы сказать, обрадовался ли он увиденному или не очень. Он просто стоял с открытым ртом и смотрел на помещение за стеклянной перегородкой, в которое ему еще ни разу не доводилось заходить. Дверь в это помещение была широко открыта, и оно – такое вроде бы большое раньше – теперь казалось маленьким и тесным, потому что, кроме Евы и медсестры‑югославки, в нем находились профессор Вальберг, Ребекка на своем кресле‑каталке и… старший инспектор Дорн!
Дорн и Вальберг оживленно о чем‑то разговаривали и поначалу не заметили Штефана. Ребекка же услышала звук открываемой двери, подняла глаза и – без чьей‑либо помощи – развернула свое кресло. Она держала Еву у себя на коленях, крепко обхватив ее обеими руками, и ее лицо выражало такое счастье, что Штефан невольно почувствовал, как его охватывает ревность. Уже в следующий миг он мысленно пристыдил себя за это, но так и не смог полностью отогнать охватившие его чувства. С момента их возвращения в Германию он очень редко замечал, чтобы Бекки улыбалась, и никогда не видел ее такой счастливой, как сейчас. Он нерешительно зашел в отгороженное помещение, а Марион так и осталась стоять за стеклянной перегородкой – возможно, просто потому, что в отгороженном помещении оставалось совсем мало места.
– Штефан! Как хорошо, что ты снова пришел! А откуда ты узнал, что я здесь?
Ребекка одарила его такой лучезарной улыбкой, какой он не видел уже многие недели. Однако Штефан был уверен, что большей частью эта лучезарность была адресована не ему, а сидящему на коленях у Ребекки ребенку. Тем не менее он быстро наклонился к жене и поцеловал ее в щеку, а затем повернулся к Вальбергу и Дорну.
– Господин профессор, господин Дорн! – Штефан поприветствовал их кивком. – А что… вы здесь делаете?
Дорн сложил губы так, что при большом желании это можно было истолковать как успокаивающую улыбку:
– Не переживайте, господин Мевес. Я нахожусь здесь… скорее как частное лицо.
– Частное лицо? – Штефан с сомнением посмотрел на полицейского.
Впрочем, внешний вид Дорна подтверждал его слова: сейчас он был одет не в сшитый на заказ элегантный костюм, а в простенькие джинсы, клетчатую, как у лесорубов, рубашку с открытым воротником и потертый трикотажный жилет. К тому же не было с ним и его «маломерной копии» – Вестманна. Штефан мысленно спросил себя: «Что, собственно, здесь забыл Дорн как частное лицо?»
– Точнее, почти как частное лицо, – уточнил Дорн, пожав плечами. – Я хотел задать пару вопросов вашей супруге, а еще подумал, что, раз уж я сюда пришел, не будет ничего зазорного в том, что я переговорю и с профессором Вальбергом.
– Непонятно, о чем вам с ним говорить, – холодно сказал Штефан.
Вальберг нахмурил лоб, а Дорн казался все таким же невозмутимым.
– Инспектор рассказал мне о том, что произошло, – произнесла Ребекка. – Это просто ужасно!
– Старший  инспектор, – поправил ее Штефан, не сводя глаз с Дорна. Продолжая смотреть на него в упор, он добавил: – Моя жена больна, господин Дорн. Очень больна. Если у вас появляются какие‑то вопросы, задавайте их, пожалуйста, мне.
– Да это мне ничем не повредит! – возразила Ребекка. – Я не настолько больна, чтобы мне нельзя было разговаривать.
Штефан бросил на нее быстрый взгляд, и то, что он увидел, снова вызвало у него острый приступ ревности: хотя Ребекка разговаривала с ним, все ее внимание было обращено на девочку. Она крепко прижимала ребенка к груди, касаясь его щеки своей щекой, а левой рукой поглаживая по голове. Когда Штефан снова повернулся к Дорну и заговорил, его голос звучал резко, так как ревность подействовала на него сильнее, чем то, что произошло между ним и Дорном сегодня днем.
– Я, конечно же, понимаю, что вы мне не поверите, однако знаете, кого я видел десять минут назад?
Дорн слегка склонил голову набок и изобразил на лице вопросительное выражение.
– Того самого парня!
– Молодого человека, которого вы видели сегодня у кофейного автомата?
– Да. Теперь‑то я его вспомнил. А еще я уверен, что именно он сидел рядом с нами, когда мы разговаривали с Хальберштейн в кафетерии.
– Он был здесь? – спросил Дорн. Он смотрел на Штефана очень внимательно, можно сказать, как профессионал, оставаясь при этом абсолютно спокойным.
– В вестибюле главного здания, – уточнил Штефан. – Он сидел на одном из стульев у выхода и читал газету. Когда я направился к нему, он вскочил и убежал.
– Направились к нему? Зачем?
Штефан пожал плечами. Он и сам точно не знал зачем.
– Я… хотел с ним поговорить, – ответил он. – А еще я, пожалуй, хотел удостовериться, что это действительно он.
– Это было не очень разумно с вашей стороны, – сказал Дорн. – Да, не очень. Если вы говорите правду, то…
– Я говорю правду! – рассерженно выпалил Штефан.
Дорн, и глазом не моргнув и даже не изменив тон, продолжил:
– …то этот парень явно не случайно снова оказался здесь: он либо какой‑то психопат, который подыскивает себе жертву здесь, в больнице, либо и в самом деле почему‑то взъелся на вас.
Задумчиво помолчав пару секунд, Дорн затем спросил:
– Вы были один?
Штефан предвидел подобный вопрос и был даже немного удивлен, что он прозвучал так поздно. Утвердительно кивнув, Штефан ответил:
– Да. Однако в вестибюле находились две медсестры, и они все видели. Одна из них заговорила со мной сразу после инцидента. Она может дать описание внешности того парня.
– Тогда я с ней еще поговорю, – сухо заявил Дорн.
Он заметил, что у Штефана заблестели глаза от обиды, и сказал уже более мягким тоном:
– Надеюсь, вы не вцепитесь мне в горло. Я здесь вовсе не потому, что вам не верю. Скорее, наоборот.
– Неужели? – язвительно спросил Штефан, явно не желая искать пути к примирению. – С чего это вы вдруг изменили мнение обо мне?
Дорн покачал головой:
– А кто сказал, что я стал думать иначе? Если мне не изменяет память, вы сегодня днем так и не дали мне возможности выработать свое мнение по этому вопросу. – Он вздохнул. – Знаете, что самое трудное для нас, полицейских? То, что большинство людей, с которыми нам приходится сталкиваться, увидев нас, тут же чувствуют себя в чем‑то виноватыми. Даже когда для этого нет никаких оснований. Я еще не знаю, должен ли я вам верить, но я также не знаю, должен ли я вам не верить.
– Мне абсолютно все равно, верите вы мне или нет, – заявил Штефан.
Его самого удивила агрессивность тона, каким он это сказал, но, кроме того, он вдруг почувствовал, что ему очень нравится хоть раз – для разнообразия – побыть в роли нападающего. А потому Штефан продолжал говорить резким тоном, игнорируя как порицающее выражение лица Вальберга, так и снисходительный взгляд Дорна.
– Почему бы вам не заняться своей работой и не оставить нас в покое, особенно мою супругу? Если вы думаете, что я имею какое‑то отношение к тому происшествию, то арестуйте меня! А пока я настаиваю на том, чтобы вы относились к нам так, как положено относиться к людям, то есть как к невиновным.
– Штефан, что с тобой? – вмешалась Ребекка. – Господин Дорн всего лишь выполняет свой долг. На каком основании ты…
Штефан сердито повернулся к ней и хотел было что‑то возразить, однако в последний миг подумал, что, пожалуй, никто не давал ему права своим плохим настроением портить настроение и ей, болтая все, что придет в голову. Поэтому он глубоко вздохнул, заставил себя успокоиться хотя бы внешне и сказал:
– Я вовсе не хотел быть грубым. Но мне также очень не хочется, чтобы тебя впутывали в эту дурацкую историю. Вполне достаточно и тех неприятностей, которые этот придурок доставил мне.
Едва произнеся эти слова, Штефан осознал, что, очевидно, присутствующим не совсем понятно, кого именно он назвал придурком. Тем не менее он не стал уточнять. До тех пор пока Дорн не доказал, что Штефан имеет какое‑то отношение к нападению на Хальберштейн, он не мог со Штефаном ничего сделать. Кроме того, Штефану все еще доставляло удовольствие выступать в роли нападающего и наносить удары. Ну если не удары, то хоть небольшие уколы.
Ребекка, похоже, была другого мнения, а потому она гневно взглянула на Штефана.
– Ну ладно, хватит! – сказала она. – Я не хочу, чтобы…
Бекки вдруг замолчала: ее лицо исказилось от боли и она судорожно скорчилась на своем кресле. Медсестра тут же подскочила к ней и схватила ребенка. Впрочем, Ребекка, несмотря на сильную боль, по‑прежнему крепко держала Еву и ни за что бы не выпустила ее из рук. Медсестре пришлось почти силой вырвать у нее ребенка.
Штефан поспешно опустился перед Ребеккой на корточки и взял ее за руку.
– Ребекка, что с тобой? – спросил он.
– Ничего, – сдержанно ответила она.
Ребекка сидела, наклонившись вперед и схватившись рукой за левой бок. Она дрожала всем телом, и на ее лбу вдруг появилась тоненькая сеточка из микроскопически маленьких капелек пота. Штефан заметил, что от ее лица отхлынула кровь. Он знал, что ее раны заживали гораздо хуже, чем у него. А еще он знал, что Ребекка время от времени испытывает сильные приступы боли. Однако он сам еще ни разу при этом не присутствовал, а потому даже не представлял себе, насколько это ужасно.
Ребекка сделала пару глубоких вдохов через нос и выпрямилась. Штефану показалось, что на это движение у нее ушли едва не все силы.
– Теперь все в порядке, – проговорила она и повторила: – Все… в порядке.
– Да уж! – воскликнул Штефан. – Я вижу.
Он поднялся на ноги, повернулся и жестом позвал через стеклянную перегородку медсестру Марион.
– Отвезите мою супругу в ее палату, – попросил он. – Я тоже туда приду чуть позже.
– Но в этом нет необходимости! – запротестовала Ребекка. – Я…
– Не спорьте, – перебил ее Вальберг. – Ваш супруг абсолютно прав. Вам в вашем состоянии нельзя перенапрягаться. Если вы будете вести себя неблагоразумно, я больше не буду позволять вам сюда приходить.
Ребекка бросила на профессора гневный взгляд, но ничего не сказала. Ее губы все еще дрожали от боли, а потому у нее, наверное, не было сил на пререкания. А может, она просто серьезно восприняла предупреждение Вальберга.
Медсестра Марион уже начала выкатывать кресло Ребекки в коридор, когда профессор Вальберг вдруг остановил ее жестом и, посмотрев сначала на Штефана, а затем на Дорна, сказал медсестре:
– Если тот полоумный парень действительно еще бродит где‑то здесь, лучше, если вы будете не одни. С вами пойдут два санитара из дежурной смены.
Слова Вальберга явно обрадовали Марион, хотя она, по всей видимости, собиралась пойти обратно тем же путем, по которому пришла сюда со Штефаном. Впрочем, Штефан вполне мог ее понять: он тоже не испытывал бы восторга, если бы ему предстояло идти одному по длинному холодному коридору со стенами из голого бетона.
Он проводил Марион и Ребекку до выхода из отделения и подождал, пока приедет лифт.
– Я приду через десять минут, – пообещал он. – Даю честное слово.
Ребекка подняла голову и с сомнением посмотрела на него, а потому Штефан, выдавив из себя улыбку, добавил:
– А еще я тебе обещаю, что буду хорошим мальчиком и не стану больше дразнить дядю‑полицейского. Ты, в общем‑то, права: он всего лишь выполняет свой долг.
Ребекка кивнула. Приступ боли уже прошел, однако она казалась все еще довольно напряженной и по‑прежнему держалась рукой за левый бок.
– Ты звонил Роберту? – спросила она.
– Ну конечно! – подтвердил Штефан.
Он это сказал, когда двери лифта уже начали закрываться. Он мог бы придержать их руками, но не стал этого делать. Наверное, сегодня он был излишне нервным – вопрос Ребекки снова разозлил его. Черт побери, он хоть и не супермен, но и не какой‑нибудь там беспомощный тупица, которому обязательно нужно обращаться к своему всемогущему и богатому шурину даже для того, чтобы подтереть себе задницу!
Резко повернувшись, чтобы Ребекка не смогла прочесть эти мысли по выражению его лица, он пошел обратно и, остановившись перед закрытой дверью, ведущей в палату интенсивной терапии, задумался. Сегодняшние поступки Штефана не только удивляли его самого, но и уже немного пугали. Он, конечно, оправдывал свое поведение тем, что сегодня вообще был какой‑то сумасшедший день, однако приходилось признать, что Ребекка и в самом деле была права: Дорн всего лишь выполнял свои обязанности. И если он выполнял их должным образом (а в этом у Штефана не было никаких сомнений), то тогда Штефану не только нечего опасаться, но и, пожалуй, следует считать Дорна своим союзником.
Он глубоко вздохнул, надавил на кнопку звонка и, ожидая открытия двери, попытался руководствоваться здравым смыслом. Когда дверь наконец‑таки открылась, он, по крайней мере внешне, был спокоен и, войдя в комнату, где находились Вальберг и Дорн, даже сумел изобразить легкую извиняющуюся улыбку.
– Простите великодушно, – извинился он, не обращаясь ни к кому конкретно. – Я не знал, что дела обстоят настолько плохо.
– Ваша супруга, к сожалению, тоже этого не понимает, – сказал Вальберг. – Или не хочет понимать. – Он покачал головой. – Вам следовало бы с ней серьезно поговорить.
– Да, я поговорю с ней, – пообещал Штефан.
Возможно, потому, что эта тема была для него довольно неприятной, он посмотрел в сторону и невольно обратил внимание на стоявшую возле окна детскую кроватку с хромированной решеткой. Медсестра уложила туда Еву и укрыла ее, однако девочка, по‑видимому, отнюдь не хотела спать: она присела, подтянула колени к животу и обхватила их руками, прижавшись к ним подбородком. Подобная поза придавала ей удивительно взрослый и задумчивый вид. Такое же впечатление производили и ее широко открытые глаза. Ева поочередно смотрела на Штефана, Вальберга и Дорна, и в ее взгляде читались понимание и одновременно какой‑то вопрос. Ее явно недетский взгляд выражал страх, настороженность и… и еще что‑то такое, что Штефан не смог бы описать словами.
– Это и правда удивительный ребенок! – заметил Дорн.
Он подошел ближе к кроватке, оперся левой рукой об ее ограждение и протянул другую руку к лицу Евы, словно намереваясь погладить ее по щеке. Девочка посмотрела на его руку, склонила голову набок и поджала губы. Штефан так и не понял, то ли она улыбнулась, то ли оскалила зубы.
Дорна, скорее всего, охватили такие же сомнения: его рука остановилась на полпути и замерла, а затем он отвел свою руку назад и несколько секунд смотрел на нее так, как будто не знал, что ему теперь с ней делать.
– Да, весьма необычный ребенок, – произнес он. – Ваша супруга рассказала мне, при каких обстоятельствах вы нашли девочку.
Штефан молчал. Было очевидно, что Дорн ждет его реакции, но Штефан предпочел ничего не говорить. Он не знал, что именно рассказала Ребекка этому полицейскому.
– Поразительно, в какие крайности могут вдаваться цивилизованные люди, – сказал Дорн, когда наконец понял, что Штефан так и будет играть в молчанку. – Я имею в виду, что подобных поступков еще можно ожидать от… дикарей, живущих где‑нибудь в дебрях Амазонки, куда еще не ступала нога просвещенного человека. Однако совершать человеческие жертвоприношения здесь, в центре Европы…
– Возможно, это не так, – предположил Штефан.
– Не так?
Штефан, так же как и Дорн, отступил от кроватки на шаг назад, однако при этом еще раз бросил взгляд на лицо Евы и, увидев ее глаза, почувствовал, как у него по спине побежали ледяные мурашки: ему вдруг показалось, что девочка понимает, о чем они говорят. Возможно, не каждое отдельно слово, а только общий смысл произносимых фраз. Штефан с большим трудом заставил себя оторвать взгляд от глаз девочки и повернуться к Дорну.
– Эту историю рассказал наш проводник – один из местных жителей, – пояснил он. – Когда мы нашли эту девочку, его версия казалась весьма правдоподобной. Но теперь я в этом не очень‑то уверен.
– Почему? – спросил Дорн.
– Если вы, изрядно замерзнув, ошалев от страха и изнемогая от усталости и ран, находите ночью в лесу голого ребенка, которого стерегут голодные волки, вы готовы поверить во что угодно, – ответил Штефан. – Однако, вернувшись в цивилизованные условия и здраво поразмыслив, вы начинаете смотреть на подобные вещи уже совсем по‑другому.
Дорн бросил на Штефана задумчивый взгляд. Безусловно, Штефан не рассказал ему ничего нового. Более того, слушая рассказ Ребекки, он, возможно, пришел примерно к такому же выводу, что и Штефан. Но в силу своей профессии Дорн привык подвергать сомнению буквально все, даже самые очевидные вещи, а потому он с вопросительным видом повернулся к профессору Вальбергу и сказал:
– Вы ведь утверждали, что ребенок наверняка пробыл довольно долгое время в условиях дикой природы.
– Я утверждал это лишь в той степени, в какой можно говорить о подобных вещах, неоднократно используя слово «возможно». – Он подошел ближе к кроватке, но взглянул на девочку лишь мельком и остановился от нее дальше, чем Штефан и Дорн. – Если бы мы смогли с ней поговорить, нам было бы намного легче все это выяснить. Но…
– Но она ведь достаточно большая для того, чтобы уметь разговаривать, – заметил Дорн. – Или вам нужен переводчик?
Вальберг покачал головой.
– Это не проблема. – Он указал рукой на медсестру‑югославку, которая, уютно устроившись на стуле возле двери, перелистывала журнал. – Медсестра Данута как раз из той местности. Она разговаривает на нескольких тамошних диалектах. Именно поэтому я и поручил ей ухаживать за Евой. Тем не менее ее знание языка пока не пригодилось: ребенок до сих пор не произнес ни слова.
– Но девочке как минимум четыре года! – Дорн был удивлен.
Вальберг пожал плечами:
– Да, примерно столько.
Дорн снова повернулся к Еве и, нахмурившись, посмотрел на нее. Он о чем‑то напряженно думал, и Штефан поневоле задался вопросом, уж не собирается ли этот полицейский за пару секунд разгадать загадку, над которой врачи этой больницы ломают голову уже целых две недели. И не только врачи.
– Быть может, это как раз один из тех случаев, когда детей выкармливали волки, – пробормотал Дорн.
Вальберг тихонько рассмеялся.
– Поверьте мне, господин инспектор, это всего лишь легенды. Или назовем это современными сказками.
– В самом деле? – Дорн поднял глаза, и на его лице появилось выражение столь свойственного людям его профессии скептицизма. – Я лично слышал несколько историй, которые показались мне довольно правдоподобными.
– Более того, это происходило на самом деле, – сказал Вальберг, но при этом покачал головой. – Вы правы, люди действительно два или три раза наталкивались на детей, выросших среди диких животных.
Дорн кивнул:
– Да, я об этом читал. Несколько лет назад такой случай был во Франции, а еще один – в России.
– Это было в шестидесятые годы, – уточнил профессор Вальберг. – Однако все было совсем не так, как рассказывается в средствах массовой информации. Журналисты совершенно напрасно распространяют байки о том, что если оставить младенца в диком лесу, то его могут взять к себе и вырастить обезьяны или волки. – Он указал на Еву. – Ребенок такого возраста просто не выжил бы: он умер бы с голоду.
– А как же те дети, которым удалось выжить? – спросил Дорн. – Те два случая, о которых вы сами только что говорили?
– Все было совсем не так, – повторил Вальберг и покачал головой. – Я тщательно изучил те два случая, можете мне поверить. И сделал это в течение последних двух недель. Когда упомянутые дети попали к животным, они были старше этой девочки. Ненамного старше, но все же они были в таком возрасте, что могли выжить самостоятельно.
– Среди диких животных? – удивился Дорн. – Ребенок шести или семи лет?
– Где‑то один из тысячи, – ответил Вальберг. – Вы сами подумайте: всего лишь два подтвержденных случая за тридцать лет. Кстати, один из этих двух найденышей через некоторое время умер, а второй, насколько я знаю, до сих пор жив и находится в закрытом отделении психиатрической больницы.
– Потому что он так и не научился вести себя как человек? – предположил Дорн, но Вальберг опять покачал головой.
– Потому что он разучился вести себя как человек, – пояснил он. – Видите ли… Представление о том, что дикие звери могут принять и вырастить беспомощного человеческого детеныша, хотя и очень романтично, но абсолютно ошибочно. Такой ребенок либо умрет с голоду, либо замерзнет в первую же ночь, либо его просто сожрут хищники. Тот несчастный мальчик, которого нашли в России, сумел каким‑то образом выжить, однако потерял рассудок. Хотя, может, он еще раньше двинулся умом, а потому его и бросили родители. Когда его нашли, ему было около двенадцати лет, и он, по‑видимому, и в самом деле прожил в волчьей стае несколько лет. За это время он разучился и говорить, и ходить на двух ногах… В определенном смысле он превратился в волка. Однако вовсе не потому, что был вскормлен волчьим молоком, а потому, что находился среди этих зверей и инстинктивно пытался вести себя так же, как они. И ему даже повезло, что его обнаружили как раз в тот момент.
– Почему? – спросил Дорн.
– Потому что несколькими годами позже он все равно бы погиб, – ответил Вальберг. – Я, конечно, не специалист по поведению волков, однако уверен, что рано или поздно ему пришлось бы вступить в поединок за место в волчьей иерархии. То есть он погиб бы, как только достиг бы возраста половой зрелости.
– А так ему удалось спастись, – сказал Дорн задумчиво, – и он до сих пор жив. Уже тридцать лет. В сумасшедшем доме.
Вальберг сощурился и хотел было что‑то ответить, но Дорн перебил его, извинившись:
– Простите. Я слегка уклонился от темы.
Он прокашлялся и повернулся к Штефану, вопросительно глядя на него.
– Если я вас правильно понял, вы уже не очень уверены в том, что эту девочку бросили родители, да?
– Я вообще ни в чем не уверен, – произнес Штефан. – Я… понятия не имею, что с ней, собственно, произошло. Может, ее и в самом деле просто бросили, а может, с ее родителями произошел какой‑нибудь несчастный случай. – Он пожал плечами. – Наверное, мы этого так никогда и не узнаем.
– Было бы правильнее не привозить ее сюда, – задумчиво проговорил Дорн. – Почему вы не передали ее местным властям?
Штефан рассмеялся:
– Каким властям? Мы были рады уже тому, что сумели выбраться живыми из этой «гостеприимной» страны. Вы, похоже, не имеете никакого представления, что там сейчас происходит.
– Я думал, что война там уже закончилась, – заметил Дорн, и внутренний голос стал лихорадочно нашептывать Штефану, что ему нужно быть осторожным.
В самом деле, Дорн был не из тех людей, с которыми можно смело говорить о чем угодно. Этот внешне вроде безобидный разговор являлся, по сути дела, допросом.
– Да, конечно, – согласился Штефан. – Но мало что изменилось.
Это был совсем не тот ответ, которого ждал Дорн, однако он и на этот раз не выказал своего разочарования. Посмотрев в течение нескольких секунд на ребенка, он задумчиво произнес:
– Я спрашиваю себя, а не связано ли как‑то нападение на Хальберштейн с этой девочкой?
– С Евой? – Штефан изобразил на лице сомнение. – Каким образом?
– Хальберштейн сказала, что нападавший говорил с сильным акцентом, – сказал Дорн.
– А, понятно! – Штефан усмехнулся. – Вы полагаете, что он приехал, чтобы забрать девочку.
– Почему бы и нет? Всякое может быть.
– Вряд ли, – не согласился Штефан. – Для этого им сначала нужно было узнать, что мы находимся именно здесь. Тем людям, с которыми нам там пришлось столкнуться, мы, знаете ли, своих визиток не оставляли.
– Каким людям? – тут же спросил Дорн.
Штефан мысленно обругал себя. По всей видимости, Ребекка рассказала этому полицейскому об их приключениях не так подробно, как своему братцу, и то, что Штефан сейчас сболтнул, невольно вызвало у Дорна живой интерес.
– Это… Я не могу вам сказать. И это не имеет к данному делу никакого отношения.
– Возможно, я смогу лучше понять, имеет или нет.
Штефан пожал плечами и посмотрел в сторону.
– Да, возможно, – произнес он и замолчал.
Дорн нахмурил лоб и собрался что‑то добавить, но передумал и лишь пожал плечами. Но Штефан был уверен, что Дорн еще вернется к данному вопросу. Штефан еще раз мысленно выругал себя за несдержанность. Ему следовало бы внимательнее следить за тем, что он говорит, а главное – кому.
– Все это, так или иначе, кажется очень странным, – сказал Дорн через некоторое время. – Наверное, будет лучше, если вы с супругой некоторое время будете держаться подальше от девочки. По крайней мере до тех пор, пока мы не задержим этого психопата.
То, что его обязательно задержат, не вызывало у старшего инспектора, по‑видимому, никаких сомнений. Штефан в этом отношении был настроен не так оптимистично. Впечатления от встречи с парнем в дешевой куртке были еще свежи в его памяти, и чем больше он думал об этой встрече, тем более странной она ему казалась. Штефан мучился сомнениями, стоит ли ему рассказывать Дорну, как незнакомец сумел буквально раствориться в темноте: он боялся, что инспектор может подумать, будто у него больное воображение. Однако не успел Штефан прийти к какому‑либо решению, как Дорн демонстративно посмотрел на часы.
– Похоже, мне пора, – заявил он. – Пожалуй, я пойду домой, а то моя жена, чего доброго, еще заставит поволноваться моих коллег, подав заявление о моем исчезновении. Увидимся завтра в девять утра в моем кабинете.
– Мне приходить с адвокатом? – спросил Штефан.
– Пока нет. – Полицейский улыбнулся. – Может быть, он вам вообще не понадобится. – Затем Дорн кивнул Вальбергу. – До свидания, господин профессор! – попрощался он и пошел к выходу.
Штефан задумчиво посмотрел ему вслед и, дождавшись, когда за Дорном закрылась дверь, повернулся к Вальбергу.
Профессор выглядел не особенно довольным, хотя Штефан и не мог сказать, кто именно был тому причиной – он или Дорн. Возможно, они оба.
– Мне жаль, что из‑за нас возникло столько проблем, – начал было Штефан, но Вальберг жестом остановил его и согнал со своего лица недовольное выражение.
– У меня нет из‑за вас никаких проблем, – возразил он. – Вы ведь знаете: если есть на свете более надменные и самоуверенные люди, чем полицейские, так это врачи.
Штефан удивленно взглянул на него. Ему было непонятно, произнес Вальберг эти слова в шутку или нет. Однако, зная, какой реакции ждет от него профессор, он тихонько засмеялся, но тут же снова стал серьезным.
– Вы ведь ему рассказали далеко не все, да? – спросил Штефан. Показав рукой на кроватку, он добавил: – Я имею в виду – о ней.
– Я отнюдь не приврал, – уклончиво ответил Вальберг. – Но нежелательно, чтобы он все знал, а то он в следующее полнолуние заявится сюда со священником и пистолетом с серебряными пулями и станет ждать, когда она превратится в оборотня.
Позади них послышался шелест. Штефан оглянулся и увидел, что медсестра уронила журнал и теперь поспешно наклонилась, чтобы поднять его с полу. Ее движения были чрезмерно быстрыми и резкими, словно она пыталась скрыть свою нервозность, а еще она повернула голову в сторону, чтобы Вальберг и Штефан не видели ее лица.
Штефан несколько секунд задумчиво смотрел на медсестру, а затем, сообразив, что это ее смущает, отвернулся и подошел к кроватке. Ева подняла на него глаза, и, так как ее взгляд был жутким и осмысленным, ему опять показалось, что девочка поняла все, о чем они сейчас говорили. Но это же невозможно! Выросла она в волчьей стае или не в волчьей стае – она в любом случае их не понимала, потому что еще две недели назад не слышала, чтобы разговаривали на этом языке. Стало быть, она просто‑напросто не могла  их понимать.
– В ней есть что‑то загадочное, да? – прошептал Штефан.
Он хотел повернуться к профессору, но не смог: взгляд больших темных глаз девочки словно парализовал его каким‑то странным – и, пожалуй, крайне неприятным – образом. Ему показалось, что в этих глазах есть что‑то… знакомое. Что‑то такое, что он уже видел. Но где?
– Я знаю, что вы имеете в виду, – сказал Вальберг. – Она, наверное, и в самом деле провела довольно много времени среди волков, а потому переняла некоторые их повадки. Вам известно, что она рычит, когда ей что‑то не нравится? И что она кусается и царапается вместо того, чтобы кричать, как другие дети ее возраста?
Штефан покачал головой, подумав при этом, что, пожалуй, знает о Еве ничтожно мало. Хотя за последние две недели он приходил сюда несколько раз, он раньше никогда не заходил за стеклянную перегородку.
Наконец оторвав взгляд от девочки, Штефан посмотрел на Вальберга.
– А разве вы только что не говорили, что ребенок такого возраста не смог бы выжить в дикой природе? – спросил он.
– Я сейчас говорю не о нескольких месяцах, а о более коротком сроке, – пояснил Вальберг. – Ей три, максимум – четыре года. Дети в таком возрасте удивительно восприимчивы. И они необычайно быстро подстраиваются под изменение окружающих условий. Ваша супруга рассказывала, что, когда вы обнаружили эту девочку, волки пытались ее защитить. Это правда?
Штефан кивнул.
– Кто знает, в каких условиях она раньше жила, – продолжал Вальберг. – Быть может, эти дикие звери были в ее жизни первыми существами, которых ей не нужно было бояться. И первыми существами, к которым она привязалась.
– Вы хотите сказать, что нам следовало оставить ее там? – спросил Штефан.
Он, конечно же, не вкладывал реального смысла в свой вопрос, однако Вальберг ответил совершенно серьезным тоном:
– Если бы вы не забрали ее оттуда, она бы погибла. Вы и ваша супруга поступили абсолютно правильно, что бы там не говорил этот полицейский‑остолоп. Судя по тому состоянию, в каком эта девочка попала сюда, она пробыла в лесу не так уж долго. Недели две, не больше. А еще через две недели она была бы уже мертва.
– А сейчас с ней все в порядке? – спросил Штефан.
Его голос прозвучал озабоченно, чему он и сам удивился. А еще он, ожидая ответа, почему‑то почувствовал сильный страх.
– Да, – ответил Вальберг. – По крайней мере физически.
– А психически?
– Я не психиатр, – ответил Вальберг. – Но, насколько я могу судить, она в полном порядке. Правда, родители Евы, по всей видимости, не научили ее кое‑каким вещам, но это еще можно исправить – нужно только немного терпения и времени. – Он посмотрел на Штефана. – Ваша супруга хотела бы ее удочерить – это так?
Штефан кивнул.
– Сомневаюсь, чтобы что‑то смогло удержать ее от этого шага.
– Ну а почему нет? – удивился Вальберг. – Если то, что рассказала ваша супруга, правда, тогда стать приемной дочерью – самое лучшее, что может произойти с этой бедняжкой.
Он снова долго молча смотрел на девочку, и у Штефана опять возникло жуткое ощущение, что Ева отвечала врачу гораздо более осмысленным взглядом, чем можно было ожидать от ребенка ее возраста. Затем Вальберг, не поворачиваясь и не меняя интонации, продолжил:
– Когда я узнал, что вы и ваша супруга – журналисты, то слегка забеспокоился. Однако теперь думаю, что зря.
– А в чем причина вашего беспокойства? – спросил Штефан.
– Вы ведь не станете делать из всего этого сенсацию, не так ли? – Вальберг повернулся к Штефану, и Ева, словно его уменьшенная тень, тут же повторила это движение. Штефан почувствовал, как в него буквально впились две пары глаз. – Вы ведь можете благодаря этой истории стать очень известными людьми, к тому же заработать кучу денег.
– Каким образом? – спросил Штефан.
Он, конечно же, прекрасно понимал, что имеет в виду профессор, но ему также было ясно, что Вальбергу трудно говорить о подобных вещах, а Штефан из своего жизненного опыта знал, как помочь в такой ситуации говорящему.
– Это была бы настоящая сенсация, – ответил Вальберг. – Ребенок, выросший среди волков! О вас писали бы в газетах, вас показывали бы по телевидению.
– Но вы же мне только что объяснили, что подобные истории – только вымысел!
Вальберг решительно покачал головой:
– А кого интересует, вымысел это или нет? И я высказал всего лишь свое мнение. Возможно, его разделяет и большинство моих коллег, однако нужно ли мне вам рассказывать, как делаются сенсации? Этот маленький человечек, наверное, смог бы сделать вас и вашу супругу миллионерами.
– И вас тоже, – заметил Штефан. – Но мне кажется, что в данной ситуации никто из нас деньгами не интересуется. Именно по этому поводу вы беспокоились?
Вальберг ничего не ответил, но в этом и не было необходимости. Конечно же, подобные мысли уже посещали Штефана, и не один раз, однако неизменно с одним и тем же результатом. Он снова и снова приходил к выводу, что им не следует – ибо это противоречило их взглядам на жизнь и их воспитанию – использовать вырванного ими у волков ребенка, чтобы устроить масштабное шоу для телевидения и прессы. Более того, им, к сожалению, еще придется помучиться, чтобы попытаться уберечь девочку от назойливых журналистов. Штефан был не очень‑то уверен, что им это удастся. Кроме них двоих об этой тайне знали еще два человека, но круг посвященных рано или поздно будет расширяться.
Штефан покачал головой.
– Я не знаю, что думает по поводу этой истории Дорн, – ответил он, – но мы с Ребеккой постараемся никому об этом не рассказывать. – Он указал на Еву. – Я знаю, что в противном случае может произойти с ней.
Хотя Вальбергу, по‑видимому, было трудно поверить словам Штефана, он вздохнул с облегчением.
– Если это действительно так, то я сделаю все от меня зависящее, чтобы вам помочь.
Затем он, резко сменив тему разговора и точь‑в‑точь подражая недавнему жесту Дорна, демонстративно посмотрел на часы, неестественно сильно – как актер на театральной сцене – вздрогнул и, сымитировав даже тон голоса Дорна, сказал:
– Похоже, мне пора.
– Неужели? Ваша супруга тоже может подать заявление об исчезновении мужа? – съязвил Штефан.
Вальберг засмеялся, и, по‑видимому, искренне.
– Нет, – сказал он. – Меня ждет не семья, а заваленный работой стол. И эту работу никто за меня не сделает. – Он махнул рукой в сторону коридора. – Я пробуду здесь еще минимум час, а то и дольше. Если я вам понадоблюсь, вы сможете найти меня в моем кабинете.
Вальберг отступил на шаг от кроватки и, повернувшись, направился к двери. Он, наверное, предполагал, что Штефан последует его примеру, однако тот остался возле кроватки и наклонился над ней, словно намеревался попытаться заговорить с Евой. На самом деле он не столько смотрел на девочку, сколько вслушивался в то, как Вальберг медленно подошел к входной двери, задержался перед ней на миг и, выйдя из помещения, зашагал по коридору. Как только его шаги стихли, Штефан выпрямился, поспешно отошел на шаг от кроватки и повернулся к медсестре.
Она уже снова положила журнал себе на колени, но смотрела не на его разноцветные страницы, а прямо в лицо Штефану. Медсестра, наверное, лучше разбиралась в людях, чем Вальберг, и догадалась, зачем Штефан решил пока остаться здесь.
Ее лицо было необычайно бледным, а руки и плечи – неестественно напряженными. Она, даже не замечая того, с такой силой надавила ладонями на журнал, что его страницы встопорщились.
– Вам придется провести здесь всю ночь? – попытался завязать разговор Штефан.
Медсестра кивнула, медленно встала со стула и подошла к плоскому шкафу, набитому всевозможными предметами, необходимыми медперсоналу для работы. Ей в этом шкафу сейчас явно ничего не было нужно. Она просто начала переставлять находившиеся там предметы с места на место, пытаясь, по‑видимому, показать Штефану, что она занята. А может, она просто хотела подавить свою нервозность.
– Вы часто дежурите здесь, да? – спросил Штефан. – Я ведь видел вас почти каждый раз, когда приходил сюда.
– Не каждый день, – ответила медсестра. У нее был грудной и очень приятный голос, и говорила она хотя и с сильным акцентом, но вполне внятно. – Я ухаживаю за этим ребенком. Профессор считает, что я лучше других для этого гожусь. Мне дадут отгулы, когда ребенок… будет уже не здесь.
– А вы сами так не считаете, да? – поинтересовался Штефан. – Я имею в виду то, что вы годитесь для этого лучше других?
Данута стояла к Штефану спиной, и он не мог видеть выражения ее лица. Однако он заметил, что ее движения стали еще более резкими и что вся она еще больше напряглась. Штефан понял, что он попал в точку, и тут же подумал, что если станет ходить вокруг да около, то ничего не добьется. Медсестра явно нервничала, и что‑то подсказывало Штефану, что она очень боится, хотя он не мог даже предположить, чего именно. Возможно, для получения ответа на волновавший его вопрос у него не будет более подходящего момента, чем сейчас.
Подойдя ближе к медсестре, Штефан остановился в шаге от нее и коснулся рукой ее плеча.
– Вы что‑то знаете, ведь так? – спросил он.
Медсестра замерла, как только он прикоснулся к ней. Секунду‑другую она никак не реагировала, а затем повернулась, дождалась, когда Штефан уберет свою руку, и посмотрела ему прямо в глаза. Она сейчас стала еще бледнее и слегка дрожала, но, когда она отвечала Штефану, ее голос звучал твердо.
– Нет. Откуда я могу что‑то знать? Я никогда не видела эту девочку до того, как ее привезли сюда.
– Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду, – настаивал Штефан.
Медсестра нервно провела рукой по своему халату. Она пыталась казаться уверенной, но было видно, что она уже с трудом контролирует себя.
– Я… понятия не имею, о чем вы говорите, – сказала она.
Штефан почувствовал, что от ее слов у него в душе вспыхнул огонек гнева, однако он тут же подавил его, спокойно покачал головой и даже попытался улыбнуться.
– Неправда, – возразил он. – Не бойтесь, я никому не расскажу о нашем разговоре. Тем более профессору Вальбергу и тому полицейскому, если вы их боитесь. Вы ведь знаете что‑то необычное про эту девочку, да?
– Ничего необычного, – ответила Данута. – Она – просто ребенок, не более того. Просто ребенок.
– С которым сделали что‑то ужасное, – предположил Штефан. – И вы знаете, что именно.
Данута часто заморгала. Штефан видел, что силы вот‑вот покинут ее, и причиной этому были не столько его слова, сколько те воспоминания, которые они в ней пробудили. Штефану показалось, что в глазах этой женщины вспыхнул древний суеверный страх. Ему не хотелось ее мучить, однако теперь он был абсолютно уверен, что она действительно что‑то знает.
– Вам… Вам не следовало привозить ее сюда, – сказала Данута. – Это было неправильно.
Штефан вздохнул.
– Так вот оно что! – прошептал он. – Значит, эта история – правда. Ребенка бросили в лесу, чтобы его забрали волки. Верно?
Несмотря на то что подобная мысль уже не раз его посещала и он уже неоднократно обсуждал ее с разными людьми, она показалась ему еще ужаснее, чем раньше. Да, еще ужаснее, и именно теперь, когда они вернулись в относительно безопасный цивилизованный мир, чем тогда, когда они находились в полной всяких страхов и опасностей долине.
– Они приносят в жертву своих детей, – пробормотал он. – И все там об этом знают. Что произошло бы, если бы они узнали, что девочка еще жива? Они пришли бы убить ее или просто ждали бы, пока она не умрет с голоду?
Данута заморгала еще чаще, и Штефан осознал, что его слова и в самом деле вызвали в ее душе какие‑то воспоминания, от которых она сейчас отчаянно пыталась отгородиться. По‑видимому, эти воспоминания были для нее более мучительными, чем мысли Штефана для него самого. Наверное, тайна, о которой он говорил, действительно была ужасной и невероятной.
– Это всего лишь легенды, – ответила медсестра. – Россказни стариков. А эта девочка – всего лишь ребенок, не более того.
– Как часто это происходит? – не унимался Штефан. – Раз в год? Каждое полнолуние? Или один раз в течение жизни каждого поколения?
Он не очень рассчитывал на то, что Данута ответит на подобные вопросы: она, скорее всего, не знала на них ответов. Штефану просто нужно было сейчас что‑то говорить, чтобы побороть охвативший его ужас.
– Тамошние жители – простоватые люди, – сказала Данута. – А потому они всему пытаются найти простое объяснение и совершают примитивные поступки.
– Приносят в жертву детей? – спросил Штефан.
От его слов медсестра вздрогнула так сильно, как будто он дал ей пощечину. Штефан невольно упрекнул себя за то, что терзает эту женщину.
– Та долина – проклятое место, – сказала Данута. – Люди не смеют даже произносить ее названия. А те, кто живет рядом, пребывают в постоянном страхе.
«В таком страхе, что даже вынуждены приносить в жертву своих детей?» – подумал Штефан. Он понимал, что это – единственно возможное объяснение, но ему почему‑то не хотелось верить в подобное. Дорн был прав, когда говорил, что речь ведь идет не о диких племенах из недоступных районов амазонских лесов, а о местности, до которой отсюда неполный час лету.
– Так Дорн был прав? – озвучил свою мысль Штефан. – Скажите мне, Данута: может ли быть так, что этот парень приехал, чтобы забрать ребенка?
– Нет! – замотала головой медсестра. И в этом движении, и в ее голосе чувствовался ужас. – Никто не стал бы этого делать. Это… воук. 
– Воук ? – Штефан на секунду задумался, а затем кивнул. – Это означает «волк», да? Вы хотите сказать, что этот ребенок предназначался для жертвоприношения волкам?
– Никому нельзя его трогать, – сказала Данута.
Однако они с Ребеккой его тронули. По телу Штефана пробежала нервная дрожь. Они не просто тронули  этого ребенка – они спасли его, тем самым отняв у волков их жертву и, возможно, нарушив нечто более глубокое, более древнее и, может быть, более опасное, чем им казалось до сего момента. Традиция этих варварских жертвоприношений, по‑видимому, тянулась из средневековья, а то и из более древних времен. Вполне можно предположить, на что способны люди, в течение многих и многих поколений привыкшие проливать кровь своих детей.
Его отношение ко всему этому, конечно же, было однозначным: подобное варварство должно прекратиться! И он знал, что нужно было делать с этой жуткой тайной: он должен был обратиться в соответствующие инстанции, чтобы они попытались положить конец дикой традиции человеческих жертвоприношений. Но затем Штефан посмотрел в глаза Дануты, и ему показалось, что у нее взгляд, как у Евы. Каким‑то невероятным и ужасным образом это было действительно так! На короткий и одновременно бесконечно долгий миг Штефан почувствовал, что к нему прикоснулось что‑то невидимое, таившееся в этой комнате. Он невольно повернулся и посмотрел на девочку – и прочел в ее глазах то, что в глубине души понимал и сам: он не станет ничего предпринимать и не станет никому рассказывать об этой ужасной тайне. Не станет лишь потому, что это означало бы потерять Еву и накликать на себя то, чего опасался профессор Вальберг. И не он один.
Секунд десять, а то и двадцать Штефан стоял и неотрывно смотрел в глаза девочки. Наконец медсестра оправилась от охватившего ее оцепенения и, пройдя быстрыми шагами мимо Штефана, подошла к кроватке.
– Я никому ничего не расскажу, – пообещал Штефан.
Данута никак не отреагировала на его слова, как будто была абсолютно уверена в том, что он их произнесет, а потому эти слова были даже излишними. Она наклонилась над кроваткой и привычно взяла Еву на руки. Штефан еще несколько секунд смотрел на нее, а затем молча повернулся и ушел.

Как Штефан и обещал, он зашел к Ребекке в палату, однако, пробыв там лишь полчаса, поехал домой. Разговор с Данутой так поразил его, что он совсем позабыл о светловолосом парне. Только когда он снова оказался в своей квартире и закрыл за собой дверь, ему пришло в голову, что по дороге домой было как минимум двадцать мест, где на него могли внезапно напасть. Эта мысль испугала Штефана, но не очень: он тешил себя надеждой на то, что светловолосый парень выбирал себе случайные жертвы и вовсе не охотился конкретно за ним.
Штефан лег спать, но сон его был тяжелым, и ночью он несколько раз просыпался.
На следующее утро Штефан проснулся еще более уставшим, чем был накануне вечером, и с неприятным привкусом во рту. Тем не менее ему пришлось подняться с постели, чтобы не опоздать на встречу с Дорном.
Он готовился к этой встрече со смешанными чувствами. Вчера вечером старший инспектор был совсем не таким враждебным и недоверчивым, как при их первой встрече, однако Штефан понимал, что это еще ничего не означает. Даже если Дорн ему и верил (в чем Штефан, в общем‑то, сомневался), ситуация от этого не становилась лучше. Считал ли Дорн его подозреваемым или потенциальной жертвой, а возможно, и тем, и другим – предстоящий день явно сулил Штефану лишь одни неприятности.
Выпитые три чашки крепкого черного кофе хотя и не сняли усталости, но зато так его взбодрили, что он, пожалуй, смог бы теперь продержаться ближайшие два или три часа, а то и дольше. Штефан стер все до единой записи из памяти автоответчика, не слушая их, а затем несколько секунд размышлял над тем, не отключить ли ему автоответчик. В таком случае, когда он вернется домой, его, по крайней мере, не будут поджидать плохие новости.
Выйдя из квартиры и начав спускаться по лестнице, он увидел стремительно идущую ему навстречу девушку. В ее внешности было что‑то странное, а потому Штефан, проходя мимо, внимательно оглядел ее. Ей было на вид не более двадцати пяти лет, и она вполне могла бы считаться красавицей, если бы уделяла своей внешности хоть немного внимания. Одета она была в черную юбку, простенькую белую кофточку и короткую кожаную куртку, вышедшую из моды еще лет пять назад. Впрочем судя по состоянию куртки, можно было предположить, что ее носили не дольше месяца. Волосы девушки доходили до плеч и были такими черными, каких Штефан еще никогда не видел. В них выделялись две несимметричные светлые крашеные пряди. Вся шевелюра девушки была необычайно растрепанной, и поневоле складывалось впечатление, что к этим волосам еще никогда не прикасалась расческа.
Девушка двигалась очень быстро – она почти бежала вверх по ступенькам. Если она поднималась в таком темпе все четыре этажа от входной двери, то должна была уже сильно запыхаться. Проходя мимо Штефана, она подняла на него свои огромные неестественно черные глаза. Ее взгляд был одновременно и дружелюбным, и оценивающим. Он вызвал у Штефана еще большее раздражение, чем ее неухоженный вид. Штефан остановился и, оглянувшись, успел еще раз окинуть девушку взглядом, прежде чем она исчезла за поворотом лестницы. Звук ее быстрых шагов по бетонным ступенькам раздавался все в том же темпе. Она либо была в исключительно хорошей физической форме, либо очень торопилась.
Штефан попытался думать о чем‑нибудь другом и заставил себя идти дальше. В их доме было почти сорок квартир, и, хотя они с Ребеккой жили здесь уже более пяти лет, они мало кого знали из соседей. С точки зрения Штефана, это было даже хорошо. Хотя он высоко ценил дружбу и имел широкий круг знакомых, он все‑таки предпочитал, чтобы друзья жили от них на достаточном расстоянии. И Штефан, и Ребекка старались избегать таких отношений с соседями, которые приводили бы к тому, чтобы все вместе по воскресеньям пили кофе или каждый третий вечер наведывались друг другу в гости. И если кто‑то из жильцов их дома поддерживает дружбу с этой молодой «хиппи», то Штефана это не касалось. Тем более что его голова в этот момент была забита совсем другими проблемами.
Когда он выходил из подъезда, то едва не натолкнулся на высокого парня, который стоял у самой двери и даже не соизволил отступить в сторону, хотя и заранее увидел выходившего Штефана. Тот лишь в последний миг сумел уклониться от столкновения, пробормотав привычное «извините». И вдруг у него появилось чувство, что он знает этого человека. Это было хотя и мимолетным ощущением, но все же достаточно сильным для того, чтобы он поневоле еще раз посмотрел на парня – уже более внимательно.
Нет, этот парень был ему незнаком. Однако уже через секунду Штефан понял, почему этот парень показался ему знакомым: он был явно из одной компании с девушкой «хиппи», вихрем пронесшейся мимо Штефана по лестнице. Его старомодный коричневый костюм был таким помятым и грязным, как будто он целую неделю ночевал на скамейке в парке, а узел галстука действительно был узлом.  Этот парень показался бы смешным, если бы не суровое выражение его лица и не колючий взгляд его карих глаз. Парень был очень высоким – метр девяносто, если не больше – и таким широкоплечим, что казался непропорционально сложенным. Кроме того, он, наверное, посещал того же парикмахера, что и девушка, встретившаяся Штефану на лестнице: его волосы были такими же растрепанными и неухоженными, как и у нее. А еще в его волосах тоже были светлые крашеные пряди. Впрочем, даже и без них он имел бы точь‑в‑точь такой же экзотический вид, как и та девушка.
Верзила, похоже, почувствовал, что на него смотрят. Он резко обернулся и бросил такой свирепый взгляд на Штефана, что тот опустил глаза и ускорил шаг. Этот парень, по всей видимости, был достаточно вспыльчивым и мог затеять ссору буквально из‑за пустяка, а в нынешней ситуации Штефану меньше всего хотелось попасть еще в какую‑нибудь переделку.
Максимально быстрым шагом, хотя и стараясь, чтобы со стороны это не выглядело бегством, Штефан пошел к своей машине, сел в нее и сразу же заблокировал двери – еще до того, как вставил ключ зажигания. Впрочем, подобная мера была излишней: когда он посмотрел в зеркало заднего вида, то обнаружил, что парень так и стоял возле дома и, высоко задрав голову, рассматривал его фасад. Он, должно быть, уже забыл о Штефане, даже если вообще обратил на него внимание.
Повернув ключ зажигания и с нетерпением ожидая, когда же заведется мотор его старенького авто, Штефан попытался собраться с мыслями. Он, конечно, имел все основания для того, чтобы нервничать, и еще больше оснований быть настороженным, однако ему вряд ли стоило впадать в крайности и видеть в каждом незнакомце потенциальную угрозу. Штефан понимал, что он в данный момент не просто нервничает – он физически изможден, а кофеин, уже попавший в его кровь и взбодривший нервную систему, не произвел ожидаемого эффекта: от его воздействия Штефан стал не столько бодрым, сколько взбудораженным.
Мотор, чихая, наконец‑то завелся. Штефан дождался, изнывая от нетерпения, когда шум двигателя стал ровным, включил передачу и тронулся с места. Позади него тут же раздался разъяренный звуковой сигнал. Послышался визг шин, и какой‑то автомобиль проскочил так близко, что Штефан инстинктивно втянул голову в плечи, ожидая через миг услышать скрежет сминаемого металла. Однако водитель этого авто в самый последний момент сумел избежать столкновения: его автомобиль ловко обогнул автомобиль Штефана и – к облегчению последнего – помчался дальше, не остановившись.
Штефан закрыл глаза и медленно про себя сосчитал до десяти, пытаясь успокоиться. По его вине сейчас чуть не произошла авария: он даже не удосужился посмотреть в зеркало заднего вида, прежде чем тронуться с места, и аварии удалось избежать лишь благодаря быстрой реакции второго водителя. Штефан просто обязан был взять себя в руки.
По дороге в управление полиции он еще дважды вынуждал других водителей давить на тормоза. Хотя это были уже не такие опасные инциденты, как первый, они наглядно продемонстрировали, что Штефан находится в состоянии нервного перенапряжения. Он не мог толком понять, чем это вызвано. Конечно, предыдущие два дня были очень напряженными, а прошлой ночью ему удалось поспать лишь несколько часов, однако он – в силу своей профессии – был вполне привычен к такому режиму. По‑видимому, пережитое за последнее время сказывалось на нем намного сильнее, чем можно было предположить.
Он припарковал свою машину перед управлением полиции с десятиминутным опозданием и, войдя в здание, спросил у дежурного, как ему пройти в кабинет Дорна. Но там его ждал небольшой сюрприз: хотя Дорн и не удержался от едкого замечания по поводу опоздания Штефана, его не допрашивали. Дорн всего лишь запротоколировал показания Штефана о вчерашних событиях и попросил его расписаться в конце протокола. О том, что произошло вчера вечером в больнице, Дорн даже и не упомянул.
– Пока, пожалуй, все, господин Мевес, – сказал Дорн, после того как Штефан подписал бумагу с текстом протокола и Дорн небрежно швырнул ее в ящик своего письменного стола. – Мы свяжемся с вами, как только наше расследование к чему‑нибудь приведет.
Штефан удивленно посмотрел на полицейского.
– Это все? – спросил он. – И ничего наподобие «не покидайте пределов города» или «сообщите нам, если решите куда‑то поехать»?
Дорн засмеялся так безрадостно, насколько это вообще было возможно, и ответил Штефану, очень выразительно произнося слова:
– Мы – не персонажи американского детективного фильма, господин Мевес. И вас не подозревают в намерении облить президента кислотой. Вы сейчас – всего лишь свидетель.
Последнюю фразу он сказал таким тоном, чтобы было ясно, что он считает тему исчерпанной. Штефан послушно встал со стула. Возможно, такому поведению Дорна имелось очень простое объяснение: у него, по всей видимости, было много других, более сложных дел, а это дело было таким заурядным и незначительным, что у него сейчас просто не хватало на него ни времени, ни нервов.
Тем не менее Штефан спросил:
– А вчера еще что‑нибудь произошло?
– Я вчера никого не видел, если вы об этом, – ответил Дорн все еще слегка недовольным тоном.
Он протянул руку к телефону и начал набирать какой‑то номер, однако после третьей цифры остановился и, прижав трубку к плечу и слегка покачивая кистью левой руки над кнопками телефона, добавил:
– Кстати, обе сидевшие тогда в вестибюле медсестры подтвердили ваши показания. Они действительно видели молодого человека, похожего на описанного вами.
– И это все? – спросил Штефан.
Дорн закатил глаза.
– Конечно, нет! – воскликнул он. – Я немедленно подниму на ноги два отряда спецназа, объявлю общефедеральный розыск и распоряжусь блокировать все городские магистрали. А еще закрыть аэропорт и железнодорожный вокзал. – Он нервным движением положил телефонную трубку и пристально посмотрел на Штефана. – Я понимаю вашу обеспокоенность, господин Мевес, но поверьте мне: я сделаю все, что от меня зависит. А потому наберитесь терпения и не мешайте мне работать.
– Да, конечно, – сказал Штефан. – Простите, я не хотел…
– И еще кое‑что, – перебил его Дорн. – Мне, наверное, не следовало бы вам это говорить, однако, если быть честным, я вам верю. Но позвольте дать вам один совет: не пытайтесь ничего предпринимать самостоятельно, особенно в отношении Масена и Хальберштейн. Не надо идти сейчас в больницу и пытаться с ней поговорить.
Штефан с удивлением посмотрел на полицейского: именно это он и собирался сегодня сделать перед тем, как пойти к Бекки.
– А почему бы и нет? – спросил он.
– Потому что это вызовет у нее лишние волнения, – ответил Дорн. – К тому же она может расценить ваш приход как еще одну попытку ее запугать.
Пожалуй, Дорн был прав, но мысль о том, что в одной больнице с Ребеккой и девочкой находится пациентка, считавшая Штефана виновным в своих страданиях, а возможно и в тех, которые ей еще предстояло перенести, была для Штефана крайне неприятной. Его всегда отличало обостренное чувство справедливости, и ему очень не нравилось чувствовать себя виновным в том, к чему он на самом деле не имел никакого отношения.
– Да, и еще кое‑что! – произнес Дорн, вздыхая. – Угомоните своего шурина.
– Моего шурина? Роберта? А он тут при чем?
– Его счет за телефон в этом месяце будет громадным, – ответил Дорн и слегка кивнул на стоявший перед ним телефонный аппарат. – Эта штука то и дело звонит с того самого момента, как я зашел в кабинет. Ваш шурин, похоже, довольно влиятельный человек, и, кроме высшего руководства страны и командного состава НАТО, он поднял на ноги едва ли не всех, кто обладает хоть какой‑то властью. По‑видимому, он искренне хочет вам помочь, однако, поверьте мне, толку от его усилий абсолютно никакого.
Штефан ничего не ответил. Его не особенно удивило то, что он сейчас услышал. Наверное, можно было удивляться масштабам и быстроте действий Роберта, но отнюдь не тому, что он стал предпринимать подобные шаги.
– А сейчас позвольте с вами попрощаться, господин Мевес, – сказал Дорн. – У меня очень много работы. Обещаю, что немедленно сообщу вам, как только что‑нибудь выяснится.
Штефан, поблагодарив Дорна, вышел из кабинета и пошел к своей машине, глубоко задумавшись. После всего, что в последнее время произошло, он ничуть не удивился, если бы его сейчас не отпустили из полицейского управления на все четыре стороны, а быстренько зашвырнули бы в следственный изолятор. И хотя этого не произошло, Штефан почему‑то не испытывал особой радости. Он сотню раз видел подобные ситуации в кино и тысячу раз читал о них в романах, однако в реальной жизни все было иначе. Если то, что с ним в последнее время происходило, имело какой‑то тайный смысл, то он, Штефан, был просто не в состоянии его понять.
Он сел в машину, включил мотор и, прежде чем тронуться с места, посмотрел на встроенные в панель приборов часы. Его разговор с Дорном занял намного меньше времени, чем он предполагал. Если он сейчас поедет в больницу, чтобы навестить Ребекку, то будет там только мешать: первая половина дня была заполнена у Ребекки осмотрами, процедурами и лечебной гимнастикой. Кроме того, он побаивался возобновлять вчерашний разговор. Самым разумным сейчас было поехать домой и поспать еще хоть пару часов. Но после того как невероятные события так внезапно вторглись в его жизнь, пытаться здраво рассуждать Штефану было уже не по душе. Быть может, он просто боялся осознать, что это ему уже не поможет.
Он ехал, сам еще не зная куда. Поехать в больницу он не мог, а домой – не хотел. Перечень тех мест, куда он мог бы направиться в это время дня, был не очень большим, если только он не хотел нарваться на какого‑нибудь чересчур рьяного журналиста. Хотя он не уставал повторять Бекки, что расползавшиеся относительно их поездки слухи его абсолютно не волнуют, им обоим было ясно, что они сейчас для их коллег – тема номер один. Они перед поездкой старались никому не рассказывать, куда намерены отправиться и, главное, с какой целью. Тем не менее попытки сохранить что‑то в тайне в реальной жизни обычно не приводят к нужному результату, и с момента возвращения Штефана и Ребекки слухи о них стали расти еще быстрее. Судя по многочисленным записям на его автоответчике, журналистская свора не отстанет от них, пока они не бросят ей хотя бы пару косточек.
Не придумав ничего лучшего, Штефан решил поехать в «Рихтунг сити». Припарковав машину в том же подземном гараже, где он оставил БМВ Роберта, Штефан заказал себе поздний завтрак. Ему нужно было подумать, и выполненный из металла, стекла и пластика невыразительный интерьер ресторана представлялся как раз подходящим местом для этого. Штефан заказал кофе с булочкой и, когда официантка принесла заказ, сразу же расплатился. Затем он попытался сконцентрировать все свои мысли на еде.
Но это ему не удалось: его мысли отказывались двигаться в указанном им направлении. У Штефана все больше усиливалось ощущение, что происходившее с ним в последние дни было отнюдь не случайностью, а, наоборот, соответствовало чьему‑то вполне определенному плану.
Понятному другим людям, но не ему. Он‑то как раз не понимал абсолютно ничего. Штефан расправился с булочкой, собрал пальцами крошки с тарелки и допил кофе. Однако он чувствовал, что не насытился. Скорее, наоборот. После событий вчерашнего вечера ему даже в голову не приходили мысли о еде, а потому съеденная сейчас булочка лишь возбудила аппетит. Он поспешно просмотрел меню, подозвал жестом официантку и заказал большую порцию яичницы‑болтуньи со шпиком и чуть ли не целый чайник кофе. Молодая официантка молча приняла заказ, собрала, слегка наморщив лоб, посуду со стола и ушла. Штефан догадывался, о чем она подумала: если не само содержание, то, по крайней мере, последовательность его заказов была не совсем обычной. Но ему было наплевать: он вдруг почувствовал себя чрезвычайно голодным. Уже от одной мысли о еде в животе у него забурчало, причем так сильно, что он украдкой посмотрел на посетителя за соседним столиком, надеясь по его лицу убедиться, что он не услышал этого бурчания.
Лучше бы Штефан этого не делал: за соседним столиком он увидел светловолосого молодого человека в кожаной куртке и джинсах.
Штефан от неожиданности так сильно вздрогнул, что человек за соседним столиком заметил это и повернул голову. Одну‑единственную – но показавшуюся Штефану бесконечно долгой – секунду они смотрели друг другу прямо в глаза, и в течение этой бесконечной секунды Штефан был на сто процентов уверен, что это не кто иной, как его преследователь, – химера, почему‑то решившая вмешаться в судьбу Штефана и превратить его жизнь в кошмар. Сердце Штефана бешено заколотилось, и он отчетливо почувствовал,  как в его кровь устремился адреналин и в теле отчаянно напрягся буквально каждый нерв.
– Что‑то не так? – спросил блондин.
Его голос прозвучал резко и требовательно. Это был вовсе не тот парень, которого Штефан встретил в больнице. Он был значительно моложе, и его лицо ни капельки не было похоже на лицо того парня. Взвинченные нервы Штефана сыграли с ним злую шутку – только и всего.
– Нет, – пробормотал Штефан. – Я… Извините, я обознался.
Он поспешно повернулся на своем стуле и посмотрел в другую сторону. Его руки дрожали, а сердце все еще сильно колотилось. Он чувствовал, что юноша за соседним столиком по‑прежнему смотрит на него. Штефан подумал, что повел себя как полный идиот и что если он хочет навредить себе, то именно так ему и следует себя вести.
Однако вдруг ему это не просто причудилось? Вдруг сейчас что‑то и в самом деле произошло?  Он почти физически ощутил,  как вокруг него что‑то возникает, сгущается. Что‑то вроде грозы, которая пока еще далеко, за горизонтом, однако ее клокочущая энергия уже ощущается здесь, рядом. И эта гроза имеет какое‑то отношение к нему. К нему, к Ребекке и ко всему тому, что произошло в Волчьем Сердце.
Воук. 
Он не забыл это слово, сказанное вчера вечером медсестрой Данутой. Ни само слово, ни тем более то, как она испугалась, произнеся его. В голосе медсестры Штефану почудился необычайно сильный страх. Впрочем, Штефан тогда, пожалуй, находился под впечатлением версии, выдвинутой Дорном. В современном невыразительном интерьере ресторана, где он в этот момент находился, подобные предположения казались просто смешными. Тем не менее Штефан не мог избавиться от мысли – а вдруг они и в самом деле натолкнулись на силы, с которыми им лучше было бы не связываться?
Пришла официантка и принесла его заказ. Судя по величине принесенной порции, Штефан, наверное, со стороны казался несусветным обжорой. Однако ему вдруг почему‑то совсем расхотелось есть.
Штефан расплатился, дав официантке чересчур большие чаевые, и вышел из ресторана. Юноша за соседним столом проводил его хмурым взглядом, и у Штефана возникло ощущение, что этот человек сейчас встанет и пойдет за ним, чтобы на улице потребовать объяснений или без долгих разговоров затеять драку.
Чушь какая‑то!
Штефан поспешно отошел на несколько шагов от входа в ресторан – как раз настолько, чтобы его не было видно изнутри, – и, остановившись, заставил себя несколько раз глубоко вдохнуть и выдохнуть. Вслед за ним из ресторана никто не вышел, и уж, конечно, не тот светловолосый юноша. Да, он действительно посмотрел Штефану вслед – ну и что из этого? Он, наверное, уже забыл про Штефана, а если и нет, то забудет максимум через час. Может, как‑нибудь вечером он расскажет своей подружке или коллеге по работе об одном чудаке, который под его взглядом чуть не упал от страха со стула в ресторане. Вот и все. Этот юноша уже наверняка забыл, как выглядит Штефан.
Тем не менее Штефан на всякий случай бросил еще один взгляд на входную дверь ресторана и лишь затем повернулся и пошел к подземному гаражу, где остался его автомобиль.
Этот путь не занял у него много времени. В этой части города едва ли не под каждым третьим домом находился подземный гараж, к тому же Штефан, учитывая неустойчивость погоды, не стал далеко отходить от гаража, а зашел в первый попавшийся ресторан. Идя теперь к невзрачному зданию, у которого было несколько наземных и, пожалуй, столько же подземных этажей, Штефан запустил руку в карман в поиске монетки, которую нужно было опустить в автомат. В кармане оказалось пусто. Ну конечно, он же отдал все свои мелкие деньги официантке в ресторане, и теперь у него оставались только банкноты по сто марок. Их в гараже не разменяешь.
Штефан вздохнул: излишняя щедрость, по‑видимому, иногда оказывается весьма некстати.
Он окинул взглядом улочку. С каждой ее стороны находилось по полдесятка домов, а здание гаража – украшенный синими и желтыми пластиковыми полосками бетонный великан – возвышалось в конце улочки. Этот вид почему‑то вызывал ощущение тоски и безысходности. Штефан на секунду задумался, выбирая между сигаретным киоском, находившимся впереди в двадцати шагах, и отделением банка, до которого было в два раза ближе, однако к нему пришлось бы возвращаться. Выбор пал на киоск, потому что Штефан, в силу одного из своих немногочисленных суеверий, не любил возвращаться тем же путем, которым только что прошел, предпочитая сделать крюк. Штефан вообще очень не любил делать одно и то же два раза подряд.
Он вошел в киоск, вытащил из кармана аккуратно сложенную вдвое банкноту в сто марок и, взглянув на киоскера, тут же понял, что на этот раз ему лучше было пренебречь своими суевериями и пройтись немного в обратном направлении.
– Извините, – начал Штефан, – не могли бы вы разменять сто марок? Мне нужно забрать машину из гаража, а автомат там не принимает крупные банкноты.
– Вам здесь что, обменный пункт? – возмутился киоскер. Он был на целую голову выше Штефана, но при этом был настолько худым, что одежда болталась на нем, как на огородном пугале. – Чтобы я мог открыть кассу, вам нужно что‑то купить. А вообще в пятидесяти метрах вниз по улице есть банк.
Штефан хотел ответить что‑нибудь грубое, но сдержался. Хотя киоскер разговаривал с ним не особенно приветливо, закон не предписывал ему обращаться с каждым подошедшим человеком с исключительной вежливостью. Решив добиться своего, Штефан вознамерился купить что‑нибудь очень дешевое и секунду‑другую размышлял, попросить ли ему коробок спичек или какую‑нибудь безделушку из стакана, стоявшего возле кассы, но передумал. В конце концов, не было смысла вступать в конфликт с киоскером из‑за какой‑то ерунды.
Пожав плечами, он отступил на шаг в сторону и стал рассматривать стенд с газетами и журналами, занимавший всю заднюю стену киоска. Тут было полно всевозможных изданий – от крикливых цветных обложек «желтой прессы» до номера журнала GEO полуторамесячной давности. Под недоверчивым взглядом киоскера Штефан стал перебирать газеты, взял один из иллюстрированных журналов и, нерешительно полистав, поставил его на место. Когда он снова повернулся к стойке киоскера, ему бросился в глаза какой‑то человек, стоявший на улице и смотревший в его сторону. Однако этот человек, слава Богу, не был светловолосым, да и одет он был не в джинсы и кожаную куртку и смотрел не прямо на Штефана, а пытался через стекло витрины разглядеть обложку журнала, который Штефан только что листал.
Штефан подошел к стойке киоскера, положил свою банкноту возле кассы и сказал:
– Дайте мне, пожалуйста, пачку «Camel»… нет, лучше три. А еще зажигалку.
Человек за стеклом витрины зашевелился: он сделал шаг в сторону, словно пытался лучше рассмотреть что‑то внутри киоска. Штефан с трудом подавил в себе желание повернуть голову и пристально посмотреть на этого человека.
– Девятнадцать восемьдесят, – произнес киоскер.
С его унылого лица исчезло выражение недовольства. Он привычным жестом открыл кассу, небрежно бросил в нее банкноту Штефана и достал оттуда сдачу, почти не глядя на деньги. Последние десять марок он отсчитал монетами и сказал:
– Это для автомата.
После недавнего не очень вежливого разговора Штефана удивило то, как доброжелательно теперь смотрел на него киоскер. А тот даже, пожав плечами, добавил:
– Вы уж меня простите. Дело в том, что сюда постоянно заходят люди и просят разменять деньги. У кого угодно может лопнуть терпение.
– Да ладно, ничего.
Штефан рассовал по карманам сигареты, зажигалку и сдачу, оставив в левой руке две монеты по пять марок. Пока он это делал, киоскер неожиданно спросил:
– Парень, что стоял на улице, – он с вами?
– С чего вы взяли? – Штефан бросил взгляд через витрину, но возле киоска уже никого не было.
– Да так, ни с чего. Просто мне показалось, что он на вас смотрел. Кстати, имейте в виду, что тут в последнее время бродит много всякого отребья.
Штефан в ответ лишь пожал плечами, повернулся и, подойдя к двери, остановился. Только что стоявший у киоска человек как сквозь землю провалился, причем именно тогда, когда Штефан – всего на несколько секунд – упустил его из поля зрения. Впрочем, это вполне могло быть всего лишь случайным совпадением.
Он вышел из киоска, не попрощавшись, и, повернув направо, быстрыми шагами направился к гаражу. И тут он невольно обратил внимание на то, какой тихой и безжизненной была эта улочка: на ней не оказалось ни одного прохожего и даже общий шумовой фон города был здесь еле заметным, хотя Штефан сейчас находился почти в центре одного из самых больших городов Европы. А еще у Штефана возникло чувство, что за ним наблюдают. Даже, пожалуй, не наблюдают, а… подсматривают. И между этими двумя понятиями была большая разница. Штефан толком не смог бы объяснить, в чем она заключалась, но она была.
Он в который раз попытался успокоиться, уверяя себя, что ему это все только кажется. В самом деле, он сегодня сильно перенервничал, переутомился, да и вообще был не в духе. В подобном состоянии человеку очень трудно оценивать ситуацию объективно. Просто нужно было взять себя в руки и успокоиться.
Однако успокоиться ему так и не удалось.
Возникшее в его душе жуткое чувство не исчезало. Более того, оно стало усиливаться, как будто попытки Штефана взять себя в руки приводили как раз к противоположному результату.
Перед тем как войти в гараж, он еще раз остановился и оглянулся.
Улица словно вымерла. Человек, которого он заметил возле киоска, умудрился исчезнуть в течение нескольких секунд, хотя этого времени явно не хватило бы для того, чтобы добежать до угла улицы. Он, должно быть, юркнул в один из ближайших домов.
Или в гараж…
Уж лучше бы эта мысль не приходила Штефану в голову. Он вдруг почувствовал, как снова заколотилось его сердце, а монетки в руке стали ледяными и каждая теперь весила с центнер. Штефан всерьез задумался над тем, что, может, ему лучше сначала погулять где‑нибудь с полчасика, пока его преследователю не надоест сидеть в засаде и он уйдет, или же подождать, пока появится еще кто‑нибудь, кому нужно будет забрать машину из гаража, или…
…или вызвать полицейских, чтобы они сопроводили Штефана к его автомобилю на один из подземных этажей гаража? 
Нет, это было бы уже чересчур. Он и так казался себе полным болваном, не хватало еще выставить себя на посмешище перед всем миром. Никто за ним не подсматривал. И никто его не преследовал. Все, баста!
Тем не менее ему потребовалось сделать некоторое усилие, чтобы заставить себя войти в полутемное помещение гаража, в котором находились кассовые автоматы. Впрочем, «полутемное» было не совсем подходящим словом – в этом помещении было просто темно. Темнее, чем обычно бывает в подобных помещениях, и ощутимо холоднее. А еще в воздухе чувствовался странный запах: пахло не только бензином, машинным маслом, металлом, но и… еще чем‑то. Чем‑то… первозданным и абсолютно здесь неуместным.  Возможно, свежевыпавшим снегом.
Конечно, это были всего лишь его домыслы. Здесь стояла такая темень потому, что в гараже не было окон и попадавший через вход дневной свет постепенно растворялся в темноте еще на середине пути до кассовых автоматов. А странный запах исходил, по‑видимому, от мочи, которой оросила один из закутков гаража человеческая особь того же, что и Штефан, пола, посчитавшая путь до ближайшего общественного туалета слишком долгим. Так что вся кажущаяся необычность ситуации была всего лишь плодом разыгравшегося воображения.
Именно так и следовало воспринимать окружающую действительность – с точки зрения здравого смысла. Однако эта самая действительность неожиданно перестала подчиняться законам здравого смысла, словно Штефан вошел не в подземный гараж, а в какой‑то заколдованный мир – мир, в котором все объекты приобрели несколько иной смысл и тени были уже не просто тенями, а тишина – не просто тишиной. Все, что находилось вокруг, словно куда‑то исчезло, превратившись в черные дыры этой новой действительности и уступив место другим объектам и явлениям, о которых Штефан раньше ничего не знал. Впрочем, ему об этом лучше было и не знать.
Штефан изо всех сил попытался отогнать от себя эти бредовые мысли, но результат был тем же, что и раньше: его усилия вызвали противоположный эффект. Когда он засовывал в кассовый автомат парковочный талон и две монеты по пять марок, его взгляд скользнул по ровным рядам припаркованных автомобилей, и Штефан неожиданно для себя увидел намного больше, чем ожидал увидеть и чем вообще может увидеть обыкновенный человек. Штефану показалось, что острота его органов чувств стала просто невообразимой. Тени между автомобилями зашевелились.  Там никого не было, лишь пустота, но Штефан теперь воспринимал эту пустоту как нечто телесное, и оно колыхалось и вибрировало. Ему раньше и в голову не приходило, что можно услышать такие звуки: легкое потрескивание остывающих моторов, шелест электрического тока, бегущего по вмонтированным в стены проводам, щелканье реле, чей‑то тихий разговор этажом выше, а может даже на два или три этажа. А еще он почувствовал запахи, которые раньше были для него неразличимы: интенсивный аромат духов, исходивший из стоявшего в двадцати метрах от Штефана автомобиля «фольксваген поло», и запах кожи новенького «мерседеса», припаркованного в темном углу налево от входа. Кроме того, из «мерседеса» исходил такой сильный мускусный запах, что у Штефана едва не возникла эрекция. На заднем сиденье этого автомобиля кто‑то, наверное, еще совсем недавно занимался сексом.
Штефан закрыл глаза, сжал пальцы в кулаки и так сильно сдавил челюсти, что стало больно зубам. Тем не менее он сжал челюсти еще сильнее. Острая боль колющей искрой проскочила из его челюсти прямо в мозг. Это помогло.
Когда Штефан открыл глаза, окружающий мир снова вернулся в свое нормальное состояние. Тени снова стали тенями, тишина – тишиной, а гараж – гаражом. Такими они всегда и были.
Штефан покачал головой. Он все еще сжимал кулаки и не хотел их разжимать. Он был зол на самого себя из‑за своей трусости, которая, в общем‑то, являлась единственной причиной этих жутких галлюцинаций. Старинная поговорка о том, что храбрец умирает лишь один раз, а трус – раз сто, сейчас была как раз к месту.
Медленно разжав кулаки, Штефан взял из автомата парковочный талон и сдачу и пошел к лифту, находившемуся в противоположном конце помещения. По дороге он невольно поискал взглядом машину, стоявшую в углу налево от входа. Там было так темно, что нельзя было разглядеть даже марку автомобиля, и находился этот автомобиль как минимум в двадцати метрах от кассовых автоматов. Стало быть, Штефан вряд ли смог бы почувствовать какой‑либо запах, исходивший из этой машины, – ему это только почудилось. Это была галлюцинация – не более того.
И он себе сейчас это докажет.
Уже почти дойдя до лифта, Штефан резко повернул налево и быстрыми шагами направился к стоявшему в углу автомобилю, однако на полпути остановился как вкопанный.
Внутри автомобиля что‑то шевелилось.
Нет, не что‑то.
Кто‑то.
То, что он почувствовал во время недавней галлюцинации, оказалось правдой. Он стоял теперь так близко от автомобиля, что мог уже не только различить его марку – это был «мерседес» – и цвет, но и отчетливо видел, что на его заднем сиденье двигаются две человеческие фигуры, которые, слившись в объятиях, так увлеклись любовными утехами, что, по‑видимому, не заметили бы Штефана, даже если бы он подошел еще ближе.
«Но ведь этого не может быть! – с ужасом подумал Штефан. – Это просто невозможно!»
С того места перед кассовыми автоматами, где он только что стоял, Штефан вряд ли смог бы хоть что‑то разглядеть. Обе висевшие непосредственно над «мерседесом» лампы то ли перегорели, то ли были выключены, и именно по этой причине здесь было так темно. А еще, по‑видимому, именно по этой причине парочка, резвившаяся сейчас в «мерседесе», решила припарковать свою машину именно здесь. И Штефан ну никак не мог что‑либо здесь заметить, а тем более ощутить запах.
И все‑таки…
Штефан почувствовал, как волосы на его голове встали дыбом. Он задрожал всем телом. Что же, черт возьми, с ним только что произошло?
Он нерешительно сделал еще один шаг к машине, снова остановился и отчаянно попытался навести хоть какой‑то порядок в своих мыслях.
Ритм движений за затемненными стеклами «мерседеса» неожиданно изменился. Штефан знал, что за этим может последовать, но был совершенно не в состоянии ни сдвинуться с места, ни начать мыслить здраво. И вдруг он осознал, на кого он сейчас похож: на соглядатая, незаметно подкравшегося к своей жертве и стоявшего теперь с пристыженным выражением лица.
Однако осознание этого пришло слишком поздно.
Словно в подтверждение его мыслям задняя дверь «мерседеса» резко распахнулась и из нее появился мужчина с искаженным от гнева лицом. Это произошло так быстро, что Штефан в первый миг инстинктивно выставил перед собой руки, как будто был уверен, что мужчина без долгих разговоров набросится на него с кулаками. Однако энергия порыва владельца «мерседеса» иссякла почти сразу же, и он остановился. Этот мужчина хотя и смотрел на Штефана гневно и вызывающе, выглядел при этом очень смешно: левой рукой он поддерживал свои брюки, чтобы они не упали, а правой пытался заправить за пояс рубаху. Свободные концы его ремня болтались в воздухе, и пряжка громко тренькала. Этот звук, отдававшийся жутким эхом от голых бетонных стен, показался Штефану похожим на звон колокольчиков собачьей упряжки, разливающийся ночью над покрытой снегом равниной. Подобная ассоциация была, конечно же, абсурдной, но уже через секунду Штефану показалось, что он отчетливо видит эту заснеженную равнину. Его фантазия снова начинала играть с ним в жуткие игры.
– В чем дело? – рявкнул мужчина. – Что тебе здесь нужно?
В его словах прозвучал вызов, который явно не соответствовал внешнему виду мужчины. Хотя этот человек был выше ростом и тяжелее Штефана, его тело скорее было жирным, а не тренированным, а по выражению его лица было видно, что он боится Штефана не меньше, чем тот его, а то и больше. Пожалуй, больше, потому что чувство, которое сейчас испытывал Штефан, было вовсе не страхом. Да, он до глубины души был потрясен недавней галлюцинацией и возникшая ситуация с каждой секундой становилась для него все более мучительной, однако он испытывал сейчас не страх, а… что‑то почти противоположное страху.
Кроме испуга, который исходил от владельца «мерседеса» с такой интенсивностью, что стал почти осязаемым, в поведении и голосе этого человека чувствовался вызов, пусть даже и порожденный страхом, но все‑таки вызов. И что‑то внутри Штефана отреагировало на этот вызов, словно даже радуясь ему. На долю секунды Штефану показалось, будто что‑то внутри него с нетерпением ждет, когда же этот мужчина бросится на него, чтобы можно было тут же заехать ему в ответ кулаком по физиономии и…
Штефан изо всех сил постарался подавить в себе эту странную агрессивность, отступил на полшага назад и с беспомощным видом выставил руки перед собой.
– Я… – пробормотал он. – Я прошу прощения. Я не хотел…
– А ну‑ка проваливай отсюда, гнусная ищейка! – рявкнул мужчина.
Он воинственно поднял кулаки, сделал еще один шаг в сторону Штефана и снова остановился. В его взгляде чувствовалась неуверенность, а на шее пульсировала артерия – так сильно, что Штефан отчетливо видел ее с расстояния в пять шагов. Быть может, слова Штефана придали этому человеку храбрости, которая удивила его самого и которой он не мог толком распорядиться. А может, он просто находился сейчас в состоянии стресса и сам не знал, что творит.
Штефан мимоходом подумал, что если бы он действительно был тем, за кого его принял владелец «мерседеса», то подобная тактическая ошибка могла бы обойтись этому человеку очень дорого.
И тут у Штефана снова появилась уже почти подавленная им агрессивность, а в голове зароились такие мысли, какие там сроду не возникали. Это была просто какая‑то шизофрения. Он ощутил, как болезненно он воспринимает происходящее – настолько болезненно, что в животе у него начались мучительные спазмы. Но вместе с тем что‑то внутри Штефана всячески удерживало его от попыток сгладить конфликт, не говоря уже о том, чтобы совершить единственный разумный сейчас поступок – развернуться и броситься наутек. Штефан вдруг осознал, насколько опасной была эта ситуация. Стоило владельцу «мерседеса» сделать еще хотя бы один шаг в сторону Штефана, или снова сказать что‑нибудь грубое, или совершить хотя бы одно неверное движение – и… Штефан уже не мог бы поручиться, что ему удастся сдержать все возрастающее желание ответить агрессией на агрессию.
Однако опасный момент миновал без каких‑либо последствий. Возможно, владелец «мерседеса» почувствовал, что  сейчас происходит в душе Штефана, или же увидел это по его лицу, ведь та буря, которая вот‑вот готова была разразиться в сознании Штефана, не могла не отразиться на его лице. Две или три секунды они стояли, пристально глядя друг на друга, а затем владелец «мерседеса» отступил на шаг назад и потупил взор, тем самым словно бы отказываясь от только что брошенного им вызова.
– Что вам здесь нужно? – спросил он, все еще довольно резким, но все же другим тоном.
Более цивилизованным? 
Штефан почувствовал, как громадная волна ощущений, чуть было не захлестнувшая его, вдруг исчезла, как исчезает, появившись на миг, вспышка света при взрыве. Ему вдруг стало понятно, что именно с ним произошло: в течение последних нескольких секунд он был не столько человеком, сколько неким существом, которое подчиняется лишь своим инстинктам и выработавшимся рефлексам, но отнюдь не логическому мышлению. Но теперь все это было уже позади.
– Ничего не нужно, – ответил Штефан. – Пожалуйста, извините меня. Произошло… недоразумение.
Он увидел по лицу стоявшего перед ним человека, что тот напряженно о чем‑то думает. Он, наверное, хотел поверить Штефану, очень хотел, но почему‑то не мог. И только тут Штефан заметил, что брюки, которые мужчина все еще удерживал рукой, чтобы они не сползли на пол, являются частью исключительно дорогого костюма. Да и машина, из которой он только что вылез, была одним из самых дорогих автомобилей. Стало быть, он привез свою спутницу для любовных утех в подземный гараж явно не потому, что не мог позволить себе снять номер в отеле. И по всей видимости, он принял Штефана совсем не за того, кем он был на самом деле.
– Извините меня, – еще раз сказал Штефан. – Я искренне сожалею, что так получилось. Я, пожалуй, пойду.
Он поспешно развернулся, отошел на несколько шагов от «мерседеса» и затем так быстро зашагал к лифту, что со стороны могло показаться, что он бежит. Однако не успел он дойти до лифта, как кто‑то, вероятно, нажал кнопку вызова на другом этаже: двери закрылись буквально за секунду до того, как Штефан протянул к ним руку, и кабина лифта с тихим гудением уехала.
Штефан, чертыхнувшись себе под нос, вдруг почувствовал себя ужасно беспомощным и от отчаяния так надавил на кнопку вызова лифта, что кровь отхлынула от его пальца и ноготь побелел. При этом Штефан нервно оглянулся и увидел как раз то, что и опасался увидеть: владелец «мерседеса», уже сумевший к тому моменту подавить в себе страх, двинулся вслед за Штефаном. Перед этим он, по‑видимому, наконец‑то додумался застегнуть ремень, чтобы не надо было постоянно поддерживать брюки руками. Выражение его лица не сулило Штефану ничего хорошего.
– Подождите! – крикнул мужчина, ускоряя шаг. – Мне нужно с вами поговорить!
«А мне с тобой не нужно! – подумал Штефан. – Исчезни! Не подходи ко мне. Ради себя самого, не подходи ко мне! Пожалуйста!»
Однако, даже если бы Штефан произнес эти слова вслух, мужчина, по всей видимости, все равно бы поступил по‑своему: он еще больше ускорил шаг и приближался так быстро, что у Штефана уже не оставалось времени что‑либо предпринять. Его палец по‑прежнему с силой давил на кнопку вызова лифта, но абсолютно безрезультатно.
– Пожалуйста! – сказал владелец «мерседеса». – Мне всего лишь нужно с вами поговорить, ничего больше.
– Послушайте, – Штефан лишь повернул голову и разговаривал теперь через плечо, – я уже сказал вам, что очень сожалею о случившемся. Единственное, что я мог бы сделать, – это извиниться перед вами. То, что произошло, – всего лишь… дурацкое недоразумение!
– Вас прислала моя жена? – неожиданно спросил мужчина.
По тону его голоса было заметно, насколько нелегко ему было задать этот вопрос. Он даже не стал дожидаться ответа, а – хотя уже и совсем другим тоном – быстро затараторил дальше:
– Да, это она. Вас прислала она. Сколько она вам заплатила?
– Да ничего она мне не платила! – резко ответил Штефан. – Я вообще не знаком с вашей женой. И с вами я не знаком и отнюдь не горю желанием познакомиться. Вам понятно? Я оказался здесь совершенно случайно!
Мужчина в упор посмотрел на Штефана, подошел еще на полшага и поднял руку, словно собираясь положить ее Штефану на плечо. Штефан мысленно взмолился, чтобы этого не произошло: он не знал, какую реакцию вызовет у него это прикосновение. Странная агрессия, совсем недавно чуть было не овладевшая им, не исчезла полностью. Это чувство, затаившись, выжидало.
– Этот инцидент для меня так же неприятен, как и для вас, – продолжал Штефан. Из шахты лифта послышался какой‑то щелчок. Возможно, кабина лифта начала двигаться вниз. Штефан перестал лихорадочно давить на кнопку, но и не стал поворачиваться к наседавшему на него мужчине. У него во рту вдруг так пересохло, что он едва мог говорить. – Да поверьте вы мне, в конце‑то концов! Будет только хуже, если мы сейчас станем молоть языками, вместо того чтобы разойтись в разные стороны.
– Вам нужны деньги, – заявил владелец «мерседеса». Он, похоже, даже не услышал последних слов Штефана. В его голосе теперь не чувствовался гнев, а наоборот, мужчина, пожалуй, испытывал облегчение. – Это не проблема. Скажите, сколько вам заплатила моя жена, и получите в два раза больше. Прямо сейчас.
Прибыла кабина лифта, и одновременно с этим послышался шум мотора въезжающей в гараж машины. На секунду по ровным рядам припаркованных автомобилей скользнул свет фар, и еще даже меньше, чем на секунду – буквально на миг, – все вокруг стало не таким, каким было всегда. 
Окружающий мир словно оказался за вращающейся двустворчатой дверью, за которой находилась совершенно другая, жуткая действительность, лежавшая не только за пределами всего привычного, но и далеко за гранью воображаемого, но при этом кажущаяся, как ни странно, удивительно знакомой. 
Органы чувств Штефана вдруг фантастически обострились. Он с такой интенсивностью стал воспринимать запахи, слышать звуки и – прежде всего – ощущать местонахождение предметов в пространстве, что это причиняло ему почти физическую боль. Двери лифта еще не открылись, а он уже знал, что оттуда выйдет женщина – уже не очень молодая, но и отнюдь не старая. Он чувствовал запах ее дезодоранта, а если бы сконцентрировался, то смог бы сказать, что она ела вчера на ужин. 
Присутствие владельца «мерседеса» в такой близости от Штефана было для его органов чувств просто ударом наотмашь. И не только из‑за исходивших от него запахов, ощущаемых Штефаном с невероятной остротой. Он, непонятно как чувствовал, где этот человек был вчера вечером, как выглядят помещения, в которых он находился, и чем он питался в последние четыре‑пять дней. Если бы Штефан попытался сосредоточиться в определенном направлении, то смог бы сказать, какие духи использовала женщина, оставшаяся в «мерседесе», и с какими мужчинами она уже была сегодня утром. Более того, Штефан определенно знал, что этот мужчина у нее сегодня отнюдь не последний. 
Но это было еще не все. Далеко не все. Словно в качестве компенсации за внезапно обострившиеся другие чувства у него вдруг резко ухудшилось зрение. Окружавшие предметы в его глазах стали черно‑белыми, с зернистой поверхностью и размытыми контурами, как на видеозаписи, сделанной на дешевой пленке и являющейся тридесятой копией оригинала. Тем не менее он теперь видел то, чего никогда не видел раньше. Понятие «мимика» вдруг приобрело совершенно иное значение. Стоявшему возле Штефана человеку уже не нужно было озвучивать то, о чем он думал: Штефан и сам мог это «увидеть», понять – не только по его манере держаться, напряжению мускулов на его лице, взгляду его темных глаз, в которых смешались паника и отчаянная решительность, его запаху и звучанию голоса – он ощущал это по огромному количеству различных, едва уловимых признаков, которые в своей совокупности давали гораздо больше информации, чем Штефан мог себе представить. Даже время стало каким‑то другим: поскольку он теперь за тот же промежуток времени получал в сотню раз больше впечатлений, чем раньше, время словно бы растянулось и каждая секунда стала маленькой вечностью. 
Двери лифта открылись (Штефан почувствовал, что одно из колесиков в очень старом механизме лифта износилось и потому уже практически не работало), и из него вышла женщина. Звук автомобильного мотора приблизился, и свет фар на полсекунды ослепил стоявшего возле Штефана человека, заставив его заморгать. В его глазах отразился блеск фар, а затем… 
…а затем все вернулось на свои места.
Вращающаяся дверь завершила круг еще до того, как Штефан смог прошмыгнуть через нее в параллельную реальность. Окружающий мир снова приобрел свои обычные цвета и запахи, но они при этом, казалось, потеряли девяносто процентов своей яркости и силы. Штефану было понятно, что это всего лишь его субъективное восприятие, но он удивился тому, каким плоским, блеклым и словно бы задымленным стал окружающий мир. После того как его органы чувств на долю секунды приобрели необычайную остроту и затем утратили ее, прежнее – обычное – восприятие мира показалось Штефану притупленным, как будто кто‑то задернул его глаза полупрозрачной пеленой и насовал ваты в его нос и уши. Вращающаяся дверь, казалось, втянула его довольно далеко. Но затем она одним рывком вернулась на свое обычное место, и Штефан стал воспринимать окружающий мир так, как всегда.
– Извините, – сказала вышедшая из лифта женщина, пытаясь протиснуться между Штефаном и владельцем «мерседеса», опустив глаза, но при этом украдкой все‑таки чиркнула взглядом по обоим мужчинам.
И тут до Штефана дошло, что со стороны они воспринимались не просто как стоящие рядом мужчины, а как готовые ринуться в бой противники.  Он сделал поспешный шаг в сторону, чтобы пропустить женщину, намереваясь сразу же заскочить в лифт. Это был его единственный путь отступления. Ему необходимо было сейчас же убраться отсюда как можно быстрее.
Однако владелец «мерседеса», похоже, решил этому воспрепятствовать: он сделал шаг к лифту и протянул вперед руки. Штефану в первое мгновение показалось, что «противник» хочет схватить его за плечо, но на самом деле тот просто пытался не дать закрыться дверям лифта. То, что он при этом толкнул женщину, чуть не сбив ее с ног, он даже не заметил.
– Подождите!
В его голосе теперь слышался легкий истерический тон, дополнявшийся лихорадочным блеском его глаз. Штефан еще больше насторожился. Владелец «мерседеса» явно находился в состоянии неустойчивого равновесия между паникой и яростным гневом, и любое действие могло спровоцировать перевес в ту или иную сторону. Штефан сделал еще один шаг и уперся спиной в заднюю стенку лифта. При этом он почти одновременно нажал кнопку самого нижнего подземного этажа – не потому, что там находился его автомобиль, а просто наугад. А возможно, потому, что самый нижний этаж находился дальше всего от этого места и от этого сумасбродного мужчины. Штефаном сейчас управляли в большей мере инстинкты, чем здравый смысл.
– Да подождите же вы! – вскричал владелец «мерседеса».
Он стоял в весьма гротескной позе: одна рука была протянута вперед, а нога, оторвавшись от пола, зависла в воздухе, как будто он хотел войти в кабину лифта, но не решался. Может быть, мужчина чувствовал, что, когда он окажется за этим порогом, исчезнет безопасная дистанция между ним и Штефаном, а возможно, среди хаоса страха, гнева и паники, которым был охвачен его мозг, еще оставалось немного здравого смысла, подсказывавшего ему, что у него еще есть последний шанс избежать опасного развития событий.
– Мне нужно с вами поговорить. Пожалуйста!
– Нам не о чем разговаривать, – заявил Штефан.
При этом он мимоходом заметил, что только что въехавший в гараж автомобиль не двигался дальше, а, по всей видимости, остановился. Остановился хотя и где‑то не далеко, тем не менее за пределами поля зрения Штефана. Двери лифта, начав закрываться, тут же раскрылись снова.
– Вы меня с кем‑то спутали, – сказал Штефан. – Я совсем не тот, за кого вы меня принимаете.
– Сколько она вам заплатила? – не унимался мужчина. Он впился взглядом в лицо Штефана, то ли пытаясь увидеть какой‑нибудь признак того, что Штефан лжет, то ли выискивая проявление слабости. – Я… я дам вам десять тысяч! Прямо сейчас. Выпишу чек. Прямо сейчас дам вам чек!
– Да не нужны мне ваши деньги, черт бы вас побрал! – воскликнул Штефан.
Он уже еле сдерживал себя, чтобы не взорваться. Ситуация была нелепой, но отнюдь не комической. На секунду он подумал о том, что, может, ему и впрямь стоит взять предложенный чек – не ради денег, а ради того, чтобы этот мужчина наконец‑то от него отвязался и на затянувшемся дурацком инциденте была бы поставлена точка. Однако для этого ему пришлось бы, находясь уже на грани нервного срыва, возвращаться к «мерседесу» и ждать, пока мужчина будет заполнять чек. И одному Богу известно, что за это время могло бы произойти. А потому Штефан сказал:
– Забудьте о том, что вы меня вообще когда‑либо видели. Хорошо?
Еще не договорив эти слова, Штефан осознал, что совершил роковую ошибку. Владелец «мерседеса» тут же предпринял два действия: шагнул в лифт и преодолел границу между страхом и агрессивностью.
– Ах ты, гнусный мерзавец! – вскричал он. – Тебе доставляет удовольствие пакостить другим людям, да? Деньги его не интересуют! Так тебе просто нравится смотреть, как другие страдают, да? Но со мной этот номер не пройдет!
Еще до того, как Штефан понял, что, собственно, происходит, владелец «мерседеса» протянул руки и грубо схватил Штефана за отвороты куртки – то ли чтобы встряхнуть его как следует, то ли чтобы стукнуть о заднюю стенку лифта. Мужчина, наверное, сумел бы это сделать: он был выше Штефана и, по‑видимому, намного сильнее, а паника и гнев придали ему дополнительные силы. Однако он допустил одну ошибку: грубо схватив Штефана и так его приподняв, что ему пришлось встать на цыпочки, он невольно заставил своего противника посмотреть ему прямо в глаза, и в этот миг – в буквальном смысле этого слова – внутри Штефана все переменилось. Штефан – точнее, даже не Штефан, а таившееся в нем агрессивное существо, явно принадлежащее к миру по ту сторону вращающейся двери, – прочел в глазах этого мужчины вызов и тут же на него отреагировал.
Слегка ошеломленный, но при этом проявляя какое‑то почти научное любопытство по поводу того, что же сейчас произойдет, Штефан наблюдал за тем, как его руки сжались в кулаки и резко вскинулись вверх. Ударом предплечий оттолкнув от себя руки противника, Штефан тут же так двинул его плечом в грудь, что сумел не только вышибить воздух из его легких, отчего гневное сопение его противника сменилось судорожным хватанием воздуха ртом, но и отбросил его назад, к дверям лифта. Створки лифта, уже начавшие закрываться, чтобы увезти двоих драчунов на нижний этаж, тут же замерли и затем – как бы нехотя – снова открылись. Но это было еще не все. Действуя как бы не по всей воле – а если точнее, то вопреки ей, – Штефан бросился к противнику и, подняв руки, молниеносно и очень сильно толкнул его обеими руками в грудь. Мужчина удивленно охнул, вылетел из лифта и лихорадочно замахал руками, пытаясь сохранить равновесие и не упасть. Ему это вряд ли удалось бы, если бы он не уперся в стоявший поблизости автомобиль.
– Все, хватит! – заявил Штефан. – Повторяю в последний раз: оставьте меня в покое! Мне нет до вас никакого дела! Лучше убирайтесь отсюда, а то я за себя не ручаюсь!
Двери лифта начали закрываться, однако Штефан понял, что в его столкновении с этим человеком еще не поставлена точка. Неожиданная гневная реакция Штефана ошеломила не только его самого, но и его противника: тот целую секунду стоял неподвижно, с широко раскрытыми от удивления глазами, опершись о так кстати оказавшийся рядом автомобиль, но затем в его глазах вспыхнули огоньки, и Штефан понял, что это не просто отражение света фар: в глазах владельца «мерседеса» снова был вызов. Мужчина не только не собирался уходить отсюда, но и намеревался немедленно броситься в кабину лифта, и на этот раз между ними должна была произойти уже настоящая схватка, в результате которой выяснится, кто же из них…
Нет, не выяснится! Двери лифта наконец‑то закрылись буквально за долю секунды до того, как до них добежал владелец «мерседеса». Он хотя и стал что‑то гневно кричать, но этот крик доносился уже чуть ли не в десять раз тише, словно бы из той, параллельной действительности, находившейся по другую сторону вращающейся двери.
Закрытый лифт еще пару мгновений стоял на месте. Владелец «мерседеса» вовсю тарабанил кулаками в двери, выкрикивая то ругательства, то какие‑то нечленораздельные звуки. Если бы он додумался нажать кнопку лифта, дверь открылась бы и началась бы схватка не на жизнь, а на смерть.
И тут пол под ногами Штефана вздрогнул и кабина лифта пошла вниз.
Напряжение спало, как будто Штефан сбросил поношенную одежду. Он шумно вздохнул и, откинувшись в изнеможении назад, больно ударился затылком и плечами о металлическую заднюю стенку лифта. Это заставило его слегка податься вперед. На смену бурлящему гневу и непреодолимому желанию рвать и метать пришел страх. Руки Штефана так сильно задрожали, что его ногти стали шумно стучать по стенке лифта. Сердце бешено колотилось, а во рту появился неприятный металлический привкус.
О Господи, да что же с ним происходит? Что? Он слышал, как тот здоровый придурок где‑то наверху все еще тарабанит в двери лифта, грохоча чуть ли не на весь гараж. Шахта лифта, наверное, усиливала эти звуки, и они были похожи на пулеметные очереди, сопровождаемые такими воплями владельца «мерседеса», как будто его и вправду пронзали пули.
Затаив дыхание, Штефан дождался, когда лифт наконец доехал до нижнего этажа, и стремительно вышел из кабины. Его машина стояла двумя этажами выше, там же, где и автомобиль Роберта. Штефан решил не подниматься на лифте, а бросился гигантскими шагами к двери, которая вела на лестницу, рванул ее и стремительно зашагал вверх по бетонным ступенькам, подгоняемый все нарастающим страхом. Удары и крики прекратились, но это отнюдь не означало, что владелец «мерседеса» наконец угомонился. Что, если он вдруг вынырнет навстречу Штефану из‑за поворота лестницы? Или притаится за дверью на два этажа выше, вооружившись монтировкой и с пеной у рта поджидая, когда появится его противник?
Глупости. Несмотря на недавние треволнения, он вполне мог здраво мыслить и понимал, что такого не может быть по той простой причине, что этот человек не знает, на каком именно этаже находится машина Штефана.
Тем не менее он не только не сбавил скорости, но так стремительно проскочил в дверь нужного этажа, что больно ударился о косяк плечом. И в этот момент он решил, что воспользуется БМВ Роберта. Последние метры до автомобиля Штефан преодолел уже бегом.
Он так сильно нервничал, что поначалу даже забыл, что автомобиль Роберта оснащен электронным противоугонным устройством, и раз пять без толку пытался включить зажигание, прежде чем ему пришло в голову набрать определенную комбинацию цифр на клавиатуре. Мотор взревел, как раненый зверь: Штефан уж слишком сильно вдавил педаль газа. Прежде чем Штефан осознал, что он находится сейчас не в своем видавшем виды «фольксвагене», а в БМВ, двигатель которого был раз в пять мощнее, машина рванула с места в карьер, оставив за собой на бетоне два черных параллельных следа от шин и едва не натолкнувшись на стоявший неподалеку автомобиль. Испуганно вскрикнув, Штефан отчаянно крутанул руль и каким‑то чудом сумел избежать столкновения. БМВ стремительно скользнул по гаражу, проскочив буквально в миллиметре от еще двух автомобилей, и, пронзительно взвизгнув шинами, остановился: у него заглох двигатель.
Штефан опустил голову на руль, закрыл глаза и задышал так шумно, что это дыхание отозвалось в ушах болезненным криком. Он дрожал всем телом. В нос ему ударил резкий запах его собственного пота, а пульс достиг едва ли не двухсот ударов в минуту. Он не знал, сколько времени он так просидел, прижав лоб к рулю, дрожа всем телом как осиновый лист и чувствуя, как лихорадочно колотится сердце. Когда он наконец поднял голову и посмотрел в зеркало, то увидел там не себя, а какого‑то незнакомого человека, похожего на призрака: с ввалившимися щеками, бледного, с блестящим от пота лицом. Его сердце билось так сильно, что в зеркале было видно, как пульсирует артерия на его шее, а попытавшись убрать руки с руля, он в первую секунду не смог этого сделать.
Прошло довольно много времени, прежде чем его состояние более‑менее стабилизировалось и он нашел в себе силы снова завести двигатель. Затем он включил фары и кондиционер и, вдруг почему‑то испугавшись, что может задохнуться, опустил все четыре стекла на дверцах, а еще приоткрыл люк в крыше автомобиля. Проехав несколько метров, он снова остановился и прислушался. В подземном гараже, конечно же, не было слышно ничего, кроме шума двигателя его машины, да и то так сильно искаженного, что он больше походил на шум работы какого‑то гигантского – ржавого, древнего и жуткого – механизма, словно установленного здесь еще в доисторические времена неким давно вымершим народом. Штефан постарался отогнать подобные мысли. Похоже, что не только рефлексы, но и его фантазия, его воображение уже почти не подчинялись ему. А значит, нужно было выбираться отсюда как можно быстрее.
На этот раз он ехал намного осторожнее: Роберт, наверное, лишился бы дара речи или засыпал бы его упреками, если бы Штефан вернул ему машину с выработанным сцеплением, способную двигаться лишь со скоростью улитки. Перепуганный недавним резким стартом, Штефан никак не мог отделаться от впечатления, что машина и теперь ехала слишком быстро. Перед самым выездом из гаража он так снизил скорость, что двигатель мог заглохнуть во второй раз. А еще Штефан напряженно размышлял над тем, что станет делать, если тот сумасбродный мужчина снова появится перед ним и преградит ему путь.
Однако на этот раз судьба почему‑то решила – может, в порядке исключения – обойтись с ним благосклонно. Правда, ему поначалу показалось, что он заблудился, потому что выезд из гаража выглядел совсем не так, как запечатлелось в его памяти: не было видно ни того сумасбродного мужчины, ни его «храма любви на колесах». Более того, кто‑то словно подменил и все остальные стоявшие здесь машины, вероятно тот же, кто отодвинул слегка в сторону автоматических контролеров у въезда в гараж.
И только теперь Штефан вспомнил, что в этом гараже въезд и выезд не были совмещены, а находились в противоположных концах здания. Замечательно. Теперь, по крайней мере, он уже не встретит того сумасбродного владельца «мерседеса».
Штефан медленно поехал дальше, остановился перед автоматическим контролером и несколько секунд лихорадочно искал в своем кармане парковочный талон. Он нашел его не сразу, но все‑таки достаточно быстро для того, чтобы не успеть впасть в панику и начать теряться в догадках, не выронил ли он его во время недавней стычки. Когда Штефан наконец засунул талон в автомат, поднялся автоматический шлагбаум и он выехал из гаража. Правда, он проехал лишь несколько метров и остановился, выжав сцепление, но не заглушая двигатель.
В салоне БМВ вдруг стало очень холодно. Яркий свет предполуденного солнца сулил тепло, но это впечатление было обманчивым: не то время года. Штефан поспешно выключил охлаждение салона и тут же включил обогрев. Тем не менее он не стал поднимать стекла на дверцах, а сидел и глубоко вдыхал свежий воздух, чувствуя, как покалывающий холод превращает пот на его лбу и щеках в тонкую пленку. Ему нужно было как следует расслабиться, потому что он был просто не в состоянии ехать по забитым машинами улицам, чувствуя на душе камень. Внешне он был спокоен, но это состояние было обманчивым.
А успокоиться надо было обязательно. В конце концов, то, что произошло, было всего лишь незначительным инцидентом. Просто курьезный случай – из тех, на которых основан сюжет многих великих комедий: много шуму из ничего. И то, что его при этом действительно испугало, было отнюдь не агрессивным поведением владельца «мерседеса». Будучи прирожденным трусом, Штефан морально был готов к такому поведению со стороны любого из окружавших его людей и в течение своей жизни выработал определенную тактику, как ему в подобных ситуациях действовать.
Однако сегодня он не только не применил эту тактику – он даже и не вспомнил о ней. Вместо этого он действовал быстро и бескомпромиссно, то есть совсем как те люди, которых он обычно больше всего боялся. Штефан в результате долгих размышлений по этому поводу решил, что во время произошедшего инцидента он испугался отнюдь не сумасбродного владельца «мерседеса», а того, что могло произойти. Точнее говоря, того, что Штефан чуть было не сделал.
И он теперь понимал, что было этому причиной.
Она не имела никакого отношения ни к человеку, с которым он столкнулся в гараже, ни к некой потусторонней действительности. То, что ему почудилось в гараже, теперь, при ярком солнечном свете, с каждым мгновением казалось все нелепее.
Причина заключалась в нем самом, и только в нем. У него, похоже, начала развиваться паранойя, с которой ему нужно было как‑то бороться.
И он, пожалуй, знал как.

Через два с лишним часа Штефан Мевес вошел в лифт, и, конечно же, произошло то, чего он в глубине души ожидал и побаивался: окружающая обстановка вызвала неприятные воспоминания. Едва он зашел в кабину лифта, как почувствовал себя подавленным. Впрочем, это чувство вызвала вполне определенная причина – в этом лифте ему, наверное, стало бы не по себе, даже если бы у него перед глазами и не стояли события сегодняшнего утра. Лифт двигался вверх, сильно скрипя и с черепашьей скоростью. Иногда пауза между сменой светового индикатора этажа над дверью тянулась так долго, что Штефану начинало казаться, будто лифт застрял, а два или три раза кабина сильно вздрагивала, и Штефан в эти моменты был просто уверен, что лифт уж точно застрял. Кабина была довольно маленькой, а истертые стенки были испещрены рисунками в стиле граффити и неприличными надписями, излагавшими мнение их авторов по поводу этих рисунков. Штефан с облегчением вздохнул, когда на индикаторе над дверью наконец засветилась цифра «12» и двери со скрипом открылись. И в более приличных местах после вызова аварийной службы приходилось дожидаться ее часами – если она вообще приезжала. Здесь же он был готов поспорить на большую сумму денег, что кнопка вызова аварийщиков вообще не работает.
Коридор, в котором он очутился, внушал не больше доверия, чем лифт: он представлял собой почти бесконечный, плохо освещенный проход, с каждой стороны которого виднелось чуть ли не по миллиону дверей. Дневной свет сюда не попадал, а две из трех ламп, и без того находившихся друг от друга невообразимо далеко, не горели. Поначалу Штефану было даже трудно сориентироваться, и он пошел не в том направлении, но затем повернул назад и, с некоторым трудом найдя нужную ему квартиру, надавил на кнопку звонка.
Он ничего не услышал: то ли звонок был очень тихим, то ли – чему Штефан ничуть не удивился бы – он попросту не работал. Этот дом и снаружи выглядел заброшенным, а то, каким он был внутри, не поддавалось никакому описанию. Тем не менее квартирная плата в нем была, наверное, отнюдь не маленькая. Штефан прекрасно знал, что представляют собой подобные дома, потому что они с Бекки не так давно делали репортаж об этих современных гетто. Он с неохотой вспоминал о том репортаже: его вера в социальную справедливость и в то, что жизнь в общем не так уж плоха, тогда очень сильно пошатнулась.
Он позвонил еще раз, а затем наклонился вперед и, напрягая глаза, попытался разглядеть написанную от руки табличку с фамилией, прикрепленную у двери. Это ему не удалось: почерк был неразборчивым, да и сама надпись была такой бледной, что почти ничего не было видно. Штефан поднял руку, отступил на полшага назад и постучал в дверь. Раз. Другой. Третий. Наконец послышались шаги. Дверь открылась, и он увидел изумленное женское лицо в обрамлении темных волос.
Штефан в первый момент удивился не меньше, чем эта женщина. Без униформы медсестры, белого чепчика и стянутых сзади волос Данута выглядела совсем по‑другому, и Штефан ее еле узнал. Она сейчас казалась не только лет на десять моложе, но и вообще какой‑то… более женственной.
До Штефана вдруг дошло, что до сего момента он никогда не смотрел на Дануту как на женщину: она была для него чем‑то вроде существа среднего пола, главным образом из‑за ее униформы. Однако теперь он понял, что она не просто женщина, а очень привлекательная женщина.
Охватившие Штефана ощущения поразили его самого, и он сильно смутился, хотя и был уверен, что при таком плохом освещении по его лицу вряд ли что‑то можно было прочесть. Он удивился самому себе. За те годы, которые он прожил в браке с Ребеккой, он не бросил ни одного взгляда на других женщин, причем не в силу каких‑либо моральных убеждений, старомодных представлений о супружеской верности или религиозных предрассудков, а по той простой причине, что они с Бекки были счастливы вместе и он получал от нее все, что ему было нужно.
– Это вы? – изумленно спросила Данута. – Что…
Она замолчала, сделала полшага назад, не отпуская при этом дверную ручку, и снова уставилась на Штефана со смешанным выражением изумления и недоверия на лице. Возможно, ей вспомнился вчерашний вечер. Штефан поймал себя на том, что смотрит на нее уж слишком пристально, и попытался улыбнуться. Это не потребовало от него особых усилий. Через секунду он уже спрашивал себя, какого черта он сюда пришел. Ему следовало прислушаться к совету Дорна и не пытаться строить из себя детектива‑самоучку.
– Добрый день, – смущенно сказал он. – Надеюсь, я не… не помешал?
Данута ответила не сразу. Ее взгляд красноречиво говорил о том, что она относится к его визиту явно без восторга. А еще она не только не отступила в сторону и не сделала каких‑либо других движений, которые можно было бы расценить как приглашение войти, но, наоборот, сделала шаг к Штефану и потянула за ручку дверь, немного прикрыв ее. Затем она покачала головой и сказала:
– Нет, не помешали, но… откуда вы узнали мой адрес?
Штефан уже собирался объяснить Дануте, насколько просто ему было узнать ее телефонный номер и адрес, но передумал. В конце концов, он пришел сюда вовсе не для того, чтобы читать ей лекции о базах данных, которыми пользуются во Франкфурте.
– Мне нужно с вами поговорить. Это важно. Можно войти?
«Нет, вам нельзя входить, – ответил ее взгляд. – Ни в коем случае». Но вслух она сказала:
– Не знаю. У меня… мало времени. Моя смена начинается через час, и я…
– Мне это известно, – перебил ее Штефан. – Но я не надолго. К тому же это очень важно. Секунду помолчав, он добавил: – Я тоже потом поеду в больницу. Если хотите, я могу вас подвезти, и вы сэкономите полчаса.
Данута пропустила это предложение мимо ушей.
– Чего вы хотите? – спросила она.
Ее голос прозвучал хоть и не резко, но достаточно недружелюбно.
– Я всего лишь хочу с вами поговорить, – заверил ее Штефан. – О том, о чем мы говорили вчера вечером. Я…
– Тогда нам не о чем разговаривать, – перебила его Данута. – Мне непонятно, что вам от меня нужно.
Не успел Штефан что‑то ответить, как раздались приближающиеся шаги, дверь полностью открылась и появился довольно высокий, но очень худой мужчина с черными волосами до плеч и трехдневной щетиной. Он враждебно посмотрел на Штефана поверх плеча Дануты. Одет он был в красные спортивные штаны и майку. Не отрывая взгляда от Штефана, но обращаясь явно к Дануте, он что‑то спросил на своем родном языке. Насколько Штефан мог судить, это был не хорватский, а какой‑то другой, хотя, по‑видимому, славянский язык.
Данута ответила по‑немецки.
– Это из больницы. Муж одной из пациенток. – Она отступила на шаг и одновременно сделала приглашающий жест рукой. – Ну хорошо. Заходите. Но лишь на пару минут. Мне еще нужно собраться на работу.
Черноволосый мужчина не очень обрадовался такому решению, тем не менее послушно отступил в сторону, чтобы пропустить Штефана. Проходя в квартиру, Штефан подумал, что, если бы не этот мужчина, он, пожалуй, так и остался бы в коридоре. Данута явно не хотела впускать его в квартиру, однако, по всей видимости, не рискнула устраивать шумные разборки на пороге.
– Хотите кофе? – спросила Данута, закрыв дверь и проходя мимо Штефана. – Это не займет много времени: он уже готов.
Штефан, прежде чем ответить, посмотрел на черноволосого мужчину, как будто ему требовалось его разрешение, и сказал:
– С удовольствием.
Данута провела Штефана в маленькую жилую комнату, обставленную просто, но со вкусом, и указала на кушетку.
– Присаживайтесь. Я сейчас вернусь.
Пока Штефан устраивался на кушетке, Данута юркнула в соседнюю комнату – наверное, это была кухня – и стала разговаривать там с последовавшим за ней черноволосым мужчиной. Ее голос звучал тихо, но очень взволнованно. Она предложила Штефану кофе не просто из вежливости – ей нужно было время, чтобы поговорить с мужчиной в майке. Судя по их голосам, они о чем‑то спорили. Штефан спросил себя, какое он имеет право врываться в жизнь этой мало знакомой ему женщины и устраивать ей допрос.
Но ему позарез нужно было кое‑что выяснить. Отказаться от попытки заставить Дануту дать ему ответ на кое‑какие вопросы означало бы так и не получить ответ на один‑единственный, но действительно важный для него вопрос: преследует ли его кто‑то или же он просто потихоньку сходит с ума?
Дожидаясь, когда снова появится Данута со своим приятелем, Штефан внимательно осмотрел жилую комнату медсестры. То, что он при этом увидел, полностью соответствовало его ожиданиям и одновременно настолько им противоречило, насколько это вообще было возможно. Комната была обставлена недорогой, хотя и не очень старой мебелью, подобранной, по‑видимому, с большой тщательностью. Впрочем, по внутреннему убранству квартиры было видно, что ее обитатели не собирались здесь оставаться надолго. Штефан подумал, что Данута, наверное, планировала прожить в Германии лишь несколько лет. Быть может, пока не нормализуется положение в ее родной стране или же пока она не заработает достаточно денег, чтобы хорошо устроиться в Германии. А возможно, была еще целая куча всяких соображений, о которых Штефан мог только догадываться.
Однако вскоре Штефан обратил внимание на множество деталей, которые говорили совершенно об обратном. Несколько изысканных предметов обстановки вряд ли подошли бы для простого хорватского крестьянского дома, здесь же находился современный компьютер, который, по‑видимому, уже давно не включали. На стене висел рекламный проспект агентства недвижимости.
Штефан попытался не думать об этом. В конце концов, планы Дануты на будущее не имели для него никакого значения. И тут Данута и ее приятель вернулись в комнату: она – со стеклянным кофейником, полным дымящегося кофе, а он – с подносом, на котором лежали необходимые принадлежности.
– Извините, что заставили вас ждать, – сказала Данута. – Сахар? Молоко?
– Все, что бесплатно, – машинально ответил Штефан избитой шуткой, которая изначально была не очень‑то остроумной, не говоря уже о том, как она звучала после многотысячного повторения.
Данута слегка улыбнулась, налила Штефану кофе и села с противоположной стороны стола. Ее приятель задал какой‑то вопрос, на который она ответила на родном языке парня и тут же, даже не переведя дыхание, обратилась к Штефану:
– Пожалуйста, не обижайтесь на Андреаса. Мой брат понимает ваш язык, но говорит на нем не очень хорошо.
– Ничего страшного, – успокоил ее Штефан. – Это я должен извиниться за внезапное вторжение. Мне вовсе не хотелось доставлять вам неудобства, но… мне нужно, чтобы вы ответили на кое‑какие вопросы.
Говоря это, он внимательно смотрел на Дануту, однако, к его удивлению, она никак не отреагировала. Взгляд Андреаса стал еще более недоверчивым, но и он ничего не сказал. Штефан на секунду задумался над тем, какой вопрос следовало бы задать в первую очередь, а затем откинул все свои тактические ухищрения и напрямик спросил:
– Что вы знаете об этой долине?
– О Волчьем Сердце?
Спокойствие, с которым Данута отреагировала на этот вопрос, свидетельствовало о том, что она его ждала. Она покачала головой и ответила:
– Ничего.
– Вчера вечером у меня сложилось совсем другое впечатление.
– Я не знаю ничего, кроме того, что вчера уже рассказала вам, – заявила Данута. – Так, парочка романтических легенд.
Штефану отнюдь не казалось романтическим то, что происходило с ним со вчерашнего утра, не говоря уже об отчаянной схватке не на жизнь, а на смерть, в которую ему пришлось вступить в Волчьем Сердце. Данута, похоже, в кухне успела не только успокоить своего братца, но и подготовиться к предполагаемым вопросам Штефана. Поэтому, вместо того чтобы затевать явно проигрышную для него игру в кошки‑мышки, Штефан выдержал секундную паузу и сказал:
– Я вам не верю.
Это было своего рода выстрелом в небо, тем не менее, как ни странно, он оказался результативным. Данута на долю секунды потеряла контроль над выражением своего лица. Она озадаченно заморгала, и в глазах у нее появился тот же испуг, что и вчера вечером. Она тут же снова взяла себя в руки, однако, похоже, при этом осознала, что маска с ее лица все равно слетела, а потому решила не притворяться и, чтобы выиграть время, взяла со стола свою чашку с горячим кофе и отхлебнула из нее.
– Я не требую сообщать мне ничего такого, что навлекло бы на вас какую‑либо опасность или доставило бы вам неприятности, – продолжил Штефан. – Но мне необходимо знать, что же это все‑таки за долина. Это для меня важно. Мне необходимо знать, то ли я… сумасшедший, то ли…
– То ли? – переспросила Данута, когда Штефан запнулся.
Штефан выждал секунду и затем продолжил:
– У меня такое ощущение, что меня кто‑то преследует, и мне необходимо знать, то ли это мне просто кажется, то ли это происходит на самом деле.
– А чем я могу вам помочь? – спросила Данута с удивительной деловитостью.
– То, что происходит, имеет какое‑то отношение к Еве?
– К девочке?
Данута пожала плечами и снова отхлебнула кофе. Штефан теперь был абсолютно уверен, что она что‑то знает, однако, похоже, она оказалась более искусной актрисой, чем он предполагал. Ее брат тут же задал ей какой‑то вопрос, но Данута его просто проигнорировала.
– Вчера вечером вы сказали, что мне не следовало привозить ее сюда, – напомнил Штефан, – и я отчетливо видел, что вы были напуганы, произнося эти слова. Так что не надо водить меня за нос!
– А я этого и не делаю, – ответила Данута. – Вы совершили ошибку. Этот ребенок…
Она стала мысленно искать подходящее слово.
– Воук, – подсказал Штефан. – Вы пытались вспомнить именно это слово?
Краем глаза Штефан увидел, что Андреас вздрогнул и сильно побледнел.
– Это слово на вашем языке означает «волк», – сказала Данута, все еще контролируя себя, хотя было видно, что она немного нервничает.
– Мне известно, что оно означает на нашем языке, – раздраженно произнес Штефан. – Но какой в него вкладывается смысл?
– А какой тут может быть смысл? – Данута сделала вид, что не понимает Штефана. – Я вам уже говорила – всего лишь легенды, глупые суеверия. Больше я вам ничего сказать не могу.
Штефан вздохнул:
– Да поймите же, Данута, я не желаю вам ничего дурного. Но вы знаете не хуже меня, что  произошло вчера. Вы ведь не забыли того полицейского? Вчера вечером он меня спрашивал, нет ли взаимосвязи между тем, что происходит здесь, и тем, что произошло в долине. Теперь я задаю вам тот же самый вопрос: имеют ли происходящие события какое‑то отношение к Еве?
– А я откуда знаю?
– Вы это знаете, – заявил Штефан. – Если не все, то по крайней мере кое‑что. Я понял это по выражению вашего лица и готов дать руку на отсечение, что Дорн тоже это понял. Поймите меня правильно, Данута. Я не собираюсь вам угрожать или давить на вас. Как раз наоборот. Я обещаю вам, что постараюсь не впутывать вас в эту историю. Однако мне необходимо знать, что же все‑таки происходит. Скажите мне откровенно: я действительно двинулся рассудком или с Евой все‑таки связано что‑то экстраординарное?
– Не знаю! – ответила Данута. На этот раз ее голос прозвучал искренне. Она сделала большой глоток кофе, со стуком поставила чашку на стол и нервно провела ладонью по лицу. – Мне очень жаль, что так получилось. С моей стороны было очень глупо рассказывать вам весь этот вздор.
– Вздор?
Андреас что‑то сказал, и на этот раз Данута ему ответила. Тогда он раздраженно выпалил еще несколько слов, и Данута что‑то сказала ему в том же духе. Где‑то с полминуты они ожесточенно о чем‑то спорили, но Данута при этом ни разу не посмотрела на своего брата. Затем она кивнула и снова повернулась к Штефану.
– Ну ладно. Думаю, Андреас прав.
– Прав в чем? – спросил Штефан.
Данута рассмеялась – коротко и очень нервно.
– В том, что вы не успокоитесь до тех пор, пока я не расскажу вам все, что знаю о легенде, связанной с Волчьим Сердцем.
– Я, наверное, ему уже сильно надоел, – предположил Штефан.
– Андреас выразился по этому поводу немного иначе. Не очень вежливо.
– Его можно понять, – произнес Штефан.
– Но я должна вас кое о чем предупредить. Вы, скорее всего, посчитаете меня чокнутой.
– Вряд ли, – успокоил ее Штефан. – В крайнем случае, просто не поверю в ту историю, которую вы собираетесь мне рассказать. Итак?
– Она вовсе не такая драматичная, как вы, может быть, думаете.
Данута встала, подошла к шкафу и достала оттуда большую истрепанную книгу. На ее обложке виднелось тесненное золотыми буквами заглавие на хорватском или каком‑то другом языке, которого Штефан совсем не знал. Данута положила книгу перед собой на стол, но оставила ее закрытой.
– Страна, откуда я родом, очень… отличается от вашей страны, господин Мевес, – начала она. – Сомневаюсь, чтобы вы отдавали себе в этом отчет, когда поехали туда вместе со своей женой.
– Нас об этом предупреждали, – возразил Штефан. – Причем довольно настойчиво.
– Вы меня не поняли, – сказала Данута. – Я говорю не о войне и не о том, что там происходит в течение нескольких последних лет. Я говорю о людях, которые там живут. И об их образе жизни.
Штефан напряженно слушал. Он не был уверен, что понимает, к чему клонит Данута. Тем не менее у него появилось не очень хорошее предчувствие. Внутренний голос подсказывал Штефану, что Данута сейчас будет рассказывать не об особенностях менталитета ее соотечественников и не о том, какие ужасные поступки они совершали – например, об облаве на мирных туристов или о предоставлении убежища находящимся в международном розыске террористам.
– Моя страна, возможно, не так уж и далеко расположена от вашей, – продолжила Данута после многозначительной паузы, – но вы и представить себе не можете, какая между ними разница. Даже я до конца не осознаю этой разницы. Возможно, я уже слишком долго прожила здесь, у вас. – Она пожала плечами, однако ни в этом жесте, ни в ее словах не чувствовалось ни малейшего сожаления. – Мои соотечественники все еще имеют склонность ко всему жуткому и мистическому. Они знают то, что большинство людей уже давно забыли. Неслучайно так много страшных историй и легенд родилось именно в той местности.
– Кое‑кто даже полагает, что мрачное средневековье на Балканах еще не закончилось, – сказал Штефан.
– Истории, о которых я говорю, – гораздо древнее, – произнесла Данута с таким серьезным видом, что это в первое мгновение показалось Штефану не совсем уместным. Однако он тут же осознал, что таким образом Данута как бы отгораживалась от того, что говорила Штефану, когда врала. Она покачала головой и продолжила: – Я сейчас говорю не о… не о Дракуле, трансильванских историях и прочем вздоре – это всего лишь выдумки. А рассказы про Волчье Сердце – нет. Это совсем другое, – заметила Данута. – Быть может, все эти бредни про вампиров и заколдованные замки были придуманы для того, чтобы отвлечь внимание от чего‑то другого. Видите ли, люди часто поднимают шумиху по поводу какой‑нибудь истории, чтобы тем самым отвлечь внимание от другой. Вот, смотрите.
Она, не глядя, протянула левую руку вперед, открыла книгу и повернула ее к Штефану. Шрифт на пожелтевших страницах был еле различимым, но не было необходимости читать какие‑то слова. То, что показывала Штефану Данута, было очень старой картой территории, которую до сих пор еще по привычке называли Югославией, хотя этого искусственно созданного государства не существовало уже несколько лет. Несмотря на старинный шрифт и неизвестный язык, Штефан сумел прочесть названия некоторых городов.
– Ну и что? – Он не мог понять, чего от него хочет Данута.
– Найдите Волчье Сердце, – попросила она.
Штефан удивленно посмотрел на нее.
– Вы же знаете, что я не смогу этого сделать. Кроме того, этой карте как минимум сто лет.
– Вы не нашли бы его и на современной карте, – заверила Данута. – Так же как и с десяток других мест.
– Что вы имеете в виду? – Штефан, слегка наклонив голову, смотрел то на Дануту, то на ее брата, то на карту. Он попытался засмеяться, но это у него не получилось. – Вы хотите сказать, что этой долины в действительности не существует и что мы с Ребеккой побывали в… каком‑то другом измерении? В некой заколдованной стране, куда можно попасть лишь каждый седьмой год, причем только в полночь и в полнолуние?
Данута осталась серьезной.
– Эта долина, безусловно, существует, – невозмутимо произнесла она. – И там были и вы, и ваша супруга, и Ева. Но я имею в виду то, что про эту долину никто никогда не говорит. Никогда.  О ней и о других, еще более жутких местах.
– Более жутких? – Штефан изо всех сил попытался поместить слова Дануты в своем мозгу в то место, где им и надлежало находиться, – в ящичек с ярко‑красной наклейкой, на которой светилась надпись: «ПРИЗНАКИ СЛАБОУМИЯ». Но у него ничего не получилось: из закоулков окружающей действительности выползло что‑то неведомое и придало словам медсестры явно не свойственную им правдивость.
– Вы верите в силы зла? – спросила Данута. – Я имею в виду настоящее, так сказать, «чистое зло», без какого‑либо смысла и цели. Верите в существование сил, которые не пытаются осмыслить свои действия или преследовать какую‑то цель, а просто‑напросто являются тем, чем они есть, – силами зла?
– Это какой‑то вздор! – воскликнул Штефан, но вовсе не так убежденно, как ему хотелось бы.
Он что, и в самом деле верил в силы зла? Например, в то, что некое существо живет по ту сторону вращающейся двери? Конечно же, нет. Нервно улыбнувшись, он сказал:
– А теперь вы, скорее всего, расскажете мне, что в этой долине живут оборотни.
– Вы сами об этом попросили, – напомнила ему Данута.
Штефан, пристально посмотрев сначала на нее, а затем на ее брата, увидел в их глазах нечто такое, что заставило его содрогнуться.
– Вы… вы, наверное, шутите, – сказал он. – Вы не можете верить в подобное.
– Не имеет никакого значения, верю ли я, – возразила Данута, – или вы, или ваша супруга, или тот полицейский. Важно лишь то, что в это верят тамошние жители. Теперь вам понятно? Вопрос не в том, что правда, а что – нет. Те, кто живут там, просто верят в подобные вещи. Это вселяет в них страх, однако они придумали способ, как с этим ужиться. Придумали очень‑очень давно.
– Понимаю, – тихо произнес Штефан.
– Сомневаюсь, чтобы вы понимали, – сказала Данута. – Тамошние жители совершают поступки, которые ни вы, ни я не сможем понять, и они совершают их из соображений, которые опять же ни вы, ни я не сможем понять. Но как бы там ни было, они поступают так, а не иначе и у нас нет никакого права вмешиваться в их дела.
– Но ведь они убивают детей! – возмутился Штефан. – Неужели вы хотите сказать, что мы должны смириться с тем, что они живьем скармливают своих детей диким зверям?
– А почему бы и нет?
– Почему бы нет? – у Штефана даже дыхание перехватило от волнения. – Да есть целая тысяча причин пресечь это варварство. Например, можно вспомнить, что речь идет, в общем‑то, о человеческой жизни.
– Которая является священной и неприкосновенной? Самым дорогим из всего, что существует в этом мире? – Данута тихонько рассмеялась. – Кто вам сказал, что это действительно так?
– Кто…
Штефан был настолько потрясен, что едва мог говорить. Его охватило смешанное чувство возмущения, ярости и гнева, почти лишившее его дара речи.
– Это… это ужасно, – наконец еле слышно произнес он.
– Я знаю, – согласилась Данута. Она вдруг улыбнулась, правда какой‑то очень грустной улыбкой. – Я ведь тоже так думаю. А вот в тех местах люди имеют свои взгляды на жизнь. И хотя я не могу их принять, я, несмотря на это, не могу и осуждать их.
– Понимаю, – сказал Штефан.
На этот раз Данута не стала с ним спорить. Возможно, она почувствовала, что он говорил искренне. Вряд ли имело смысл кого‑то или что‑то осуждать. Пусть эта мысль и казалась ему циничной, было абсолютно неважно, какой из этих двух миров, столь разных, что они казались антиподами, был устроен правильно, а какой – нет, и неизвестно, можно ли было вообще говорить о какой‑то правильности. Данута была права: живущие там люди имели свои взгляды на жизнь и ему, Штефану, оставалось лишь примириться с ними, нравилось ему это или нет.
– Если кто‑то из тамошних жителей и впрямь приехал сюда по вашу душу, господин Мевес, то вам угрожает серьезная опасность. Вам нужно быть готовым к чему угодно.
Штефан был разочарован: он получил совсем не те ответы, на которые рассчитывал. Тем не менее он почувствовал некоторое облегчение. Возможно, то, что его мучило последнее время, было не страхом, а менее ощутимым, но не менее могущественным чувством – неопределенностью.
– Я… я благодарю вас, – нерешительно сказал Штефан. – Вы, пожалуй, помогли мне даже больше, чем можете себе представить, Данута. – Он встал и изобразил на лице улыбку. – Мое предложение все еще в силе. Подвезти вас в больницу?
Он, конечно же, не рассчитывал на то, что она согласится, и оказался прав. Данута поднялась со стула и отрицательно покачала головой:
– В этом нет необходимости. Меня может подвезти Андреас. Думаю, мы с вами сегодня вечером еще увидимся.
– Возможно, – сказал Штефан.
Могло в принципе случиться и так, что Бекки сегодня – в порядке исключения – откажется от своей ежевечерней вылазки в детское отделение. Впрочем, это было маловероятно.
Он развернулся и пошел к выходу, однако у самой двери остановился и, повинуясь внезапному порыву, произнес:
– Наверное, будет лучше, если вы возьмете отпуск на несколько дней. Я имею в виду на тот случай, если… если я и в самом деле не схожу с ума и за мной действительно охотится какой‑то психопат. Вы ведь в таком случае тоже подвергаетесь опасности.
– Я? – Данута засмеялась. – А я‑то ему зачем нужна?

Часть 3

Хотя уже наступило время посещения Ребекки, Штефан поехал не в больницу, а домой. Он чувствовал себя необычайно взбудораженным – почему‑то даже сильнее, чем после инцидента в подземном гараже. Поэтому он решил, что лучше вначале навести порядок в своих мыслях и чувствах, а потом уже ехать разговаривать с Ребеккой.
Кроме того, ему нужно было решить множество небольших практических вопросов.
Его почтовый ящик был забит до отказа. Он не забирал оттуда почту уже дней пять и, открыв его крышку, удивился, какое огромное количество писем и прочих почтовых сообщений там находилось. Часть из них он рассортировал, поднимаясь по лестнице. Это были рекламные листки; уже не первое сообщение о том, что он почти выиграл жилой дом с гаражом и лимузином – при условии, что заполнит прилагаемый выигрышный купон, который при более внимательном рассмотрении выглядел скорее как бланк заказа; счета; два или три настоятельных напоминания о том, что нужно за что‑то заплатить (он в тайне от себя надеялся, что эти вопросы уже уладил Роберт); куча писем с неизвестными ему отправителями. Штефан подумал, что прочтет эти письма позже, возможно вечером.
Сегодня он даже смотреть не мог на лифты, а потому стал подниматься пешком по лестнице и, дойдя до своего этажа, изрядно запыхался. Вставляя дрожащими руками ключ в замочную скважину, он услышал, что позади него открылась чья‑то дверь, и оглянулся. Это была одна из соседок. Они уже лет пять жили на одном этаже, однако Штефан до сих пор не знал ее имени, да и не очень‑то хотел его знать. По выражению ее лица – «Уже давно пора быть дома!» – было понятно, что она довольно долго высматривала из окна, ожидая его появления.
– Вам передали сверток, господин Мевес, – сказала она, поздоровавшись.
При этом она подняла руку и протянула ему маленький, размером с сигаретную пачку, сверточек в коричневой упаковочной бумаге, на котором была этикетка темно‑золотого цвета. Штефан подошел к соседке и, беря сверток, спросил:
– Вы что‑то за это заплатили?
– Нет. Я только расписалась.
Она удерживала сверток в руке дольше, чем было необходимо, так что Штефану пришлось почти силой забрать его из руки. Во взгляде женщины читался упрек.
– Скажите, господин Мевес, вчера днем к вам приходили из полиции, да? – спросила она.
«А тебе какое до этого дело?» – сердито подумал Штефан. Однако он подавил в себе желание сказать какую‑нибудь колкость и, стараясь выглядеть как можно более печальным, ответил:
– Да. Произошла ужасная история.
– Вот как?
– Все в рамках профессионального риска, – пояснил Штефан, пожимая плечами. – Поневоле начинаешь задумываться над тем, не следует ли сменить профессию. А то иногда приходится иметь дело с людьми, с которыми лучше не иметь никаких дел.
Больше он не стал ничего говорить. Такого объяснения было вполне достаточно для того, чтобы эту женщину еще долго мучило любопытство, – это было маленькой местью Штефана. Он часто так поступал с такими людьми, как его соседка.
– Вы говорите случайно не о тех людях, которые сюда недавно приходили?
Похоже, месть Штефану не удалась.
– Недавно?
– Девушка и молодой мужчина. У них был такой странный вид!
Его маленькая месть не только не сработала, но и бумерангом ударила по нему самому. До того как соседка успела сказать что‑то еще или он успел задать ей какой‑нибудь подобающий случаю вопрос, его воображение вдруг словно взорвалось каскадом воспоминаний и то, что он когда‑то слышал об относительности времени, ему довелось в этот момент ощутить более чем наяву. Буквально за малую долю секунды перед его внутренним взором промелькнула целая череда умопомрачительных видений, в которых фигурировал и светловолосый парень в куртке из кожзаменителя, и владелец «мерседеса», повстречавшийся Штефану в подземном гараже.
– Странный вид? – спросил Штефан.
– Они выглядели как люди из низов общества. Очень неопрятные. Я подумала, что они – иностранцы.
– Только потому, что они неопрятные? – Нервозность Штефана не позволила ему удержаться от подобных слов, однако он ничуть не пожалел об этом.
– Потому что они говорили с акцентом, – холодно ответила соседка. – По крайней мере девушка. А парень вообще молчал. Мне было трудно понять, что эта девушка говорила. Они, кажется, хотели позже прийти сюда еще раз.
– Спасибо.
Штефан с удовольствием прочел в ее глазах вопрос, на который он, впрочем, вряд ли смог бы ответить: а не являются ли эти иностранцы причиной вчерашнего появления полиции в этом благопристойном доме? Штефан, возможно, еще с удовольствием поиздевался бы над соседкой, если бы в этот момент его воображение опять не начало чудить, однако теперь перед его внутренним взором мелькало лицо не блондина в дешевой куртке, а красивой черноволосой девушки странного вида. Сильно встревожившись, Штефан молча повернулся и, войдя в свою квартиру, без всякого смысла громко хлопнул за собой дверью. Он догадывался, кем были эти «странные» незнакомцы. Точнее говоря, он не знал конкретно, кто они такие, но осознавал, что это именно те люди, которых он сегодня уже видел. Еще бы: он ведь чуть не столкнулся на лестнице с черноволосой красавицей, у которой действительно был странный – и даже немного жуткий – вид. Штефан пожалел, что не попытался заговорить с ней утром. Независимо от того, что именно было нужно от Штефана этим двоим, возникшая теперь неопределенность доставит ему ничуть не меньше головной боли.
Он небрежно бросил сверток на комод, снял по дороге в жилую комнату куртку и, подойдя к письменному столу, без особого удивления обнаружил, что на его автоответчике опять накопилось с десяток записей. Впрочем, большинство из них были из категории «мусора», которым Штефан сейчас не был намерен заниматься. Однако было и три звонка, на которые ему следовало ответить, – Дорну, Роберту и Ребекке.
Первым делом Штефан позвонил в больницу, но Ребекки – а как же иначе? – в ее палате не оказалось. Для человека, едва способного двигаться, она отличалась удивительной непоседливостью. С Дорном ему тоже не повезло, и Штефан оставил ему сообщение, предупредив, что в ближайший час будет находиться дома, а завтра утром позвонит еще раз.
В последнюю очередь Штефан позвонил Роберту в отель в Цюрихе. Соединение произошло так быстро, как будто Роберт сидел у телефона и ждал его звонка.
Похоже, так оно и было. Хотя Роберт уже довольно подробно знал о событиях вчерашнего дня, он заставил Штефана рассказать ему о том, что произошло, не упуская малейших деталей. Закончив свой рассказ, Штефан даже по телефону смог почувствовать, как обеспокоен Роберт, и представил, какое у него сейчас было, наверное, встревоженное лицо.
– Не нравится мне все это, – сказал Роберт. – Ох как не нравится! Я возвращаюсь во Франкфурт.
– С чего это вдруг? – спросил Штефан. – Только потому, что кто‑то напал на эту женщину из Управления по делам молодежи?
– Потому что тебе и твоей жене, по‑видимому, угрожает опасность, – резко ответил Роберт.
Ему хватило тактичности сказать «тебе и твоей жене», а не «тебе и моей сестре». Впрочем, формулировка не имела большого значения: Штефану и так было понятно, что на самом деле хотел сказать Роберт.
– Ты только не сгущай краски. – Штефан старался говорить спокойно. – В таком городе, как Франкфурт, на людей нападают прямо посреди улицы едва ли не каждый день.
– Ты и вправду такой придурковатый или только прикидываешься? – сердито спросил Роберт. – Неужели тебе непонятно, что тот полицейский, скорее всего, прав? И вполне возможно, что светловолосый парень либо почему‑то решил на вас оторваться, либо его прислали забрать девочку.
– И чтобы это сделать, он напал на женщину из Управления по делам молодежи и постарался произвести как можно больше шуму? – Штефан рассмеялся. – Глупости!
– Может, и глупости. – Роберт выразил свое негодование тем, что громко фыркнул. – Но я лучше предприму что‑нибудь еще до того, как Ребекка окажется в могиле. Я возвращаюсь завтра утром первым же самолетом. А ты поезжай в больницу и присмотри там за женой и дочерью.
«Это не моя дочь, черт тебя побери! – подумал Штефан. – И с какой стати ты опять мной командуешь?»
– А как же твои дела?
– Я могу их отложить, – ответил Роберт. – Это всего лишь бизнес. Если сделка сорвется, я заключу другую. Поезжай сейчас к Ребекке. Я постараюсь прислать вам кого‑нибудь на подмогу. Да, кстати, поставь завтра утром БМВ у своего дома. Я кого‑нибудь за ним пришлю.
– Да, конечно, – холодно сказал Штефан. – Что‑нибудь еще?
Он почувствовал, как в нем нарастает леденящий душу, вот‑вот готовый вырваться наружу гнев. Хотя Штефан уже давно знал Роберта, он никак не мог привыкнуть к его манере себя вести. Кем шурин, собственно говоря, себя считает по отношению к Штефану? Опекуном?
– Нет, больше ничего, – ответил Роберт. Затем его голос стал звучать более миролюбиво. – Извини, я не хотел тебя обидеть. Однако ты, похоже…
– Не в состоянии позаботиться о своей жене? – перебил его Штефан.
– …ты, похоже, не отдаешь себе отчета в том, с какими людьми нам, по‑видимому, придется столкнуться, – невозмутимо продолжил Роберт. – Может, ты и прав и все произошедшее – лишь вереница неприятных совпадений. Однако, если есть хоть малейшая вероятность, что это не так, тебе, безусловно, следует быть начеку. А что об этом узнал тот полицейский?
Смена темы разговора охладила воинственное настроение Штефана – так, наверное, и было задумано Робертом. Теперь у Штефана не было повода сердиться и его гнев исчез так же быстро, как и возник.
– Ничего, – машинально ответил Штефан. – По крайней мере от меня. Впрочем, я не знаю, что ему рассказала Ребекка.
– Наверняка не больше, чем ты, – заявил Роберт. – Ну ладно! Обсудим все, когда я вернусь. Будь осторожнее.
Он положил трубку. Штефан несколько секунд смотрел на телефон, ожидая, что в его душе вновь вспыхнет гнев. Но он так этого и не дождался, хотя повод для гнева, конечно же, был: для него ведь было очевидно, что Роберт в который раз обошелся с ним весьма бесцеремонно. Роберт наверняка почувствовал, что Штефан разозлился, и решил эту проблему простым и не очень оригинальным способом: резко сменил тему разговора, а затем быстро попрощался и положил трубку.
Тем не менее Штефан так и не сумел по‑настоящему разозлиться. Возможно, в глубине души он понимал, что Роберт прав – пожалуй, прав еще больше, чем мог предположить, – ведь Штефан не рассказал ему ни о том, что произошло сегодня утром, ни о двух визитерах со «странной» внешностью. Так или иначе, если была хоть малейшая вероятность того, что светловолосый парень – не просто какой‑нибудь накачанный наркотиками панк, наугад подыскивающий себе жертву, а человек, присланный из неведомой, жуткой части мира по следам Штефана и Бекки, то они и впрямь должны быть начеку.
Штефана вдруг снова охватило беспокойство. Держа трубку в одной руке, другой он поспешно несколько раз нажал на клавишу телефонного аппарата и, дождавшись длинных гудков, набрал номер больницы, который уже знал на память. Ребекки по‑прежнему не было в ее палате: она, видимо, все еще находилась в детском отделении. Позвонив туда, Штефан убедился, что так оно и есть.
– Алло! – послышался голос Ребекки, слегка удивленный, но не особенно радостный. – Ты где? Я ждала тебя еще час назад.
– У меня были дела, – пояснил свое отсутствие Штефан. – Но я…
– Я знаю, – перебила его Ребекка. – Ты шастал по квартирам малознакомых женщин.
– Что‑о? – удивился Штефан, но тут же понял, что Ребекка имеет в виду. – Ты, наверное, разговаривала с медсестрой Данутой?
Бекки засмеялась.
– Да. Надеюсь, ты не веришь в этот вздор?
– Не знаю, – признался Штефан.
– Не знаешь? Неужели можно верить в оборотней, слуг дьявола, темные силы и всякое такое?
– Нет, в это я не верю, – поспешно сказал Штефан и подумал: «Возможно, и существует нечто, обитающее во тьме и ждущее, когда ему откроют дверь. Но это нечто – вовсе не вампир и не заклинатель дьявола или еще какой‑нибудь нереальный персонаж. Безусловно, нет!»  – Однако твой брат, возможно, прав.
– Мой брат?
Она еще не знала о его последнем разговоре с Робертом, и поэтому Штефану нужно было объяснить поподробнее, и он обрадовался, что сделает это по телефону.
– Мы подняли много шуму. Может, даже слишком много.
Ребекка молчала. Штефан почувствовал, что она о чем‑то напряженно думает. Она была неглупой и сообразительной женщиной. Наконец она сказала:
– Да. Возможно.
– Я еду к тебе, – сказал Штефан. – Пожалуйста, оставайся там, где сейчас находишься. Может, доктор Крон будет меньше сердиться, если тебя обратно привезу я, а не одна из медсестер. И не вступай ни в какие разговоры с теми, кого ты не знаешь.
– Договорились. – Голос Ребекки вдруг стал напряженным и встревоженным. – А ты поторопись!
В телефоне раздались короткие гудки. Штефан, положив трубку, направился к входной двери, чтобы, как и обещал, тут же поехать в больницу. Он вдруг встревожился еще сильнее – намного сильнее, чем до телефонного разговора с Ребеккой. Казалось, что его же слова и разбудили в нем страх, который, хотя уже давно зародился в его душе, но до этого момента как бы дремал. Теперь же этот страх окончательно проснулся и изо всех сил пытался заявить о себе.
Штефан посмотрел на свое отражение в зеркале, стоявшем на комоде, покачал головой и состроил отражению забавную рожицу. Ему очень нужно было внутренне расслабиться. Напряженно размышлять о чем бы то ни было вредно для психики, тем более учитывая состояние, в каком находились теперь они с Ребеккой.
Его взгляд упал на лежавший на комоде сверток. Он взял его и взглянул на наклейку с адресом. Оказалось, что сверток предназначался не ему, а Ребекке. Отправителем являлась какая‑то неизвестная Штефану лондонская фирма, занимающаяся торговлей по почте. Пожав плечами, он снова положил сверток на комод, открыл входную дверь и… увидел перед собой самое красивое женское лицо из всех, какие ему когда‑либо доводилось видеть.
Это была девушка, которую он встретил сегодня утром на лестнице. Штефан сразу ее узнал, хотя было непросто соотнести представшую перед ним темноволосую экзотическую богиню и чудаковатую «хиппи», которая так неприятно поразила его утром. Однако не могло быть ни малейших сомнений: перед ним стояла именно та девушка – не просто похожая, а именно та, хотя перемены с ней произошли просто разительные. Девушка, встретившаяся ему на лестнице сегодня утром, показалась тогда Штефану очень неухоженной, но личико у нее было симпатичным, и оно явно не соответствовало ее общему виду. На нее можно было взглянуть раз или два – не больше.
Теперь же перед ним стояла настоящая богиня. Ее лицо было узким, но отнюдь не худосочным, как у большинства современных фотомоделей, которые, кстати, абсолютно не нравились Штефану. Кожа на ее лице имела равномерный темноватый оттенок, идеально гармонирующий с ее иссиня‑черными волосами. Глаза девушки были большими, темными и какого‑то непонятного цвета – пожалуй темно‑зеленые, с поблескивающими коричневыми, синими и черными крапинками. Ее глаза походили на разноцветные звезды в последние мгновения их свечения. Ее губы были чувственными, полными и такой формы, что складывалось впечатление, будто они все время слегка растянуты в улыбке. Хотя она по‑прежнему была непричесанной и одетой так же, как и утром, Штефан был абсолютно уверен, что под ее неказистой одеждой скрывается идеально красивое тело – под стать лицу.
Однако сейчас происходило примерно то, что и в подземном гараже: мировосприятие Штефана опять было совокупностью многочисленных отдельных малюсеньких ощущений. Все его органы чувств неожиданно стали воспринимать окружающее пространство совсем по‑другому, словно оптика дешевого фотоаппарата, вдруг попавшая под необычайно мощную вспышку, и причиной этой вспышки было лишь одно присутствие стоявшей перед Штефаном девушки. На этот раз не потребовалось никаких монстров из потустороннего мира и никаких взрывов в его воображении. Окружающий мир остался таким, каким и был, и только эта девушка одним своим присутствием в сотни раз обострила ощущения Штефана.
– Господин Мевес?
Звучание ее голоса вывело Штефана из охватившего его оцепенения. Это был удивительный голос – бархатный, с легкой хрипотцой и такой же божественный, как и ее облик. Тем не менее он вернул Штефана на грешную землю. Штефан кивнул, отступил на полшага назад и тут же сделал большой шаг вперед: он вспомнил, что соседка рассказывала ему о двоих  визитерах.
– Да, это я, – сказал Штефан, одновременно окинув быстрым взглядом коридор в обе стороны от своей квартиры. – Чем могу вам помочь?
– Я – Соня, – представилась девушка.
У нее был примерно такой же акцент, как и у медсестры Дануты, хотя и более заметный. Впрочем, это отнюдь не делало его неприятным. Скорее, наоборот, в ее акценте чувствовалась некая эротичность.
Штефан снова отступил на шаг, чтобы еще раз посмотреть на ее глаза, в этот раз стараясь быть объективным. Теперь, когда он мог здраво мыслить и чары ее глаз были развеяны, он не только показался сам себе излишне впечатлительным, но и почувствовал какое‑то разочарование и даже страх. Перед ним стояла вполне обычная девушка, а не богиня с лучезарным ликом, одно присутствие которой чуть не парализовало его. Безусловно, эта девушка была необычайно привлекательной, но не более того. Штефан теперь и сам не мог понять, почему она только что произвела на него такое сильное впечатление.
Несколько секунд Соня неподвижно стояла с таким видом, что было ясно: она ожидала от него какой‑то определенной реакции на ее слова.
– Значит, Соня, – наконец сказал Штефан. – Это имя должно для меня что‑то значить?
– Возможно, нет, – признала она. – Я – сестра Лидии.
– Вот как. – Штефан слегка наклонил голову. – Боюсь, что я по‑прежнему ничегошеньки не понимаю. Я не знаю никакой… Лидии.
– Возможно, вы дали ей другое имя, – произнесла Соня. – Да и откуда вам знать ее настоящее имя?
Штефан пристально посмотрел на нее, чувствуя, что его правая щека начала слегка подергиваться. Впрочем, это было единственное движение, на которое он был сейчас способен. Он, конечно, уже догадался, о ком говорила Соня, однако в его голове словно появился какой‑то барьер, всячески пытавшийся оградить его от подобных мыслей.
– О чем… о чем вы вообще говорите? – еле выдавил он из себя.
На эти несколько слов ушли едва не все его душевные силы.
– Вы прекрасно это знаете, – сказала Соня и улыбнулась. – Я и мои братья приехали сюда, чтобы забрать Лидию.
Она подняла руку, театральным жестом указала пальцем на дверь и спросила:
– Она здесь?
Не обращая ни малейшего внимания на растерянный взгляд Штефана и его не менее растерянное выражение лица, она прошла мимо него в квартиру, пересекла прихожую и остановилась у входа в жилую комнату.
– Нет, – сказала она. – Здесь ее нет. Где она?
Штефан наконец поборол свое оцепенение, прикрыл входную дверь и, стремительно шагая, направился за Соней. В голове у него лихорадочно роились мысли.
– Что это значит? – затараторил он. – Кто… кто вы такая? И о чем вы вообще говорите? Я не знаю никакой Лидии, да и вас я тоже не знаю. Кроме того, я что‑то не припомню, чтобы я приглашал вас войти.
Соня даже не взглянула на него, а начала быстро поворачивать голову то вправо, то влево, осматривая жилую комнату. Когда он видел ее голову в профиль, то замечал, как раздуваются ее ноздри. Со стороны казалось, что она… принюхивалась, чтобы взять след?!
– Послушайте, я с вами разговариваю! – воскликнул Штефан.
Он стоял позади нее так близко, что вполне мог схватить ее за плечи и силой повернуть к себе, однако он не посмел к ней и прикоснуться. В том взвинченном состоянии, в котором он сейчас находился, он не мог бы за себя ручаться, если ему вдруг пришлось бы коснуться ее.
– Я вас поняла.
Она медленно – явно провоцируя Штефана – повернулась к нему и долго и пристально рассматривала его с головы до ног.
– Что все это значит? – спросил Штефан.
Мысли по‑прежнему лихорадочно роились в его голове, и, хотя его голос был довольно громким, в нем не чувствовалось должной уверенности и твердости. Скорее, наоборот, в его голосе ощущалась истерическая агрессивность – это с самого начала делало позицию Штефана проигрышной.
Соня, даже не удосужившись взглянуть ему в лицо, продолжила осмотр квартиры – совершенно невозмутимо и в своей трудно описываемой словами манере. От того, как она вела себя, Штефану не только было не по себе – его постепенно начала охватывать самая настоящая паника.
– Ее здесь нет. И твоей жены тоже. Где они?
– Да, они не здесь, – машинально ответил Штефан и тут же мысленно чертыхнул себя за собственную глупость. – О чем вы говорите? – добавил он более резким тоном. – И кто вы такая? Что вам нужно?
Вместо того чтобы ответить на эти вопросы, Соня повернулась и начала быстрыми мелкими шагами ходить взад‑вперед по комнате. Она ничего не трогала, однако беззастенчиво разглядывала полки, шкафы и прочую мебель. Внимательно осмотрев письменный стол, она заглянула за кушетку, а потом, присев на корточки, под кресло.
Штефан по‑прежнему стоял у двери и смотрел на девушку со смешанным чувством растерянности и негодования. Если бы на ее месте был кто‑то другой, Штефан охарактеризовал бы подобные действия одним словом – бесстыдство. Ее действия и правда можно было так назвать, однако в них чувствовалось что‑то еще, что не просто трудно, а практически невозможно было выразить словами. Где‑то на подсознательном уровне это настолько испугало Штефана, что почти лишило его возможности говорить и двигаться. Он инстинктивно осознавал, что над ним нависла какая‑то опасность. Глядя на эту стройную, двигавшуюся с некоторой подростковой угловатостью девушку, он и представить себе не мог, в чем заключалась нависшая над ним опасность, тем не менее он ее отчетливо чувствовал и боялся так, как боятся огня дикие звери, даже никогда не испытывавшие его воздействия.
Соня, наконец закончив свой осмотр, подошла к окну и секунд на пять замерла, глядя на улицу. Штефан находился слишком далеко и не мог видеть, что она разглядывает, но он и так это понял. Соня пришла не одна. Внизу ее наверняка ждал парень, которого Штефан видел у подъезда сегодня утром. А может, с ним был и кто‑то еще.
– Почему она не здесь?
Соня повернулась к Штефану и посмотрела на него. Штефан бесконечно долго – целую секунду – смотрел прямо в ее лучезарные глаза, а затем сделал гневный жест рукой и вошел в комнату. Как ни странно, у него при этом возникло ощущение, что он сейчас находится не в собственной квартире, а на какой‑то чужой территории. «Если я не возьму себя в руки, – подумал он, – то через десять секунд мне уже придется просить у нее разрешение на каждый свой шаг!»
– Моей жены и Евы здесь сейчас нет, – ответил он недружелюбным тоном. – Однако мне непонятно, что…
– Ее здесь еще никогда не было, – перебила его Соня. – Эта квартира ей не понравилась бы.
– Почему? – спросил Штефан. – Потому что здесь никто не пытался бы ее убить?
Соня слегка улыбнулась. Штефан засомневался, что она поняла то, что он сейчас сказал. Ей, похоже, это было и неинтересно.
– У тебя есть что‑нибудь попить? – неожиданно спросила она. – Я хочу пить.
Штефан состроил недовольную гримасу.
– На этот случай в городе имеются кафе и рестораны, – сказал он и, не переводя дыхания, тут же произнес совершенно противоположные по смыслу слова: – Кофе? Или чего нибудь холодненького?
– Кофе? – переспросила Соня и часто заморгала.
Штефан вдруг осознал, что она не понимает значения этого слова. Как, черт возьми, объяснить ей, что значит «кофе»?
– Я его быстро приготовлю, – сказал он. – Я и так собирался сварить себе чашечку. Присаживайтесь. Нам нужно вначале успокоиться, а затем попытаться во всем разобраться.
Он вышел из комнаты, однако направился не прямиком в кухню, а к входной двери, чтобы запереть ее. На всякий случай он закрыл ее и на цепочку. Хотя парень, стоявший сегодня утром у подъезда, выглядел истощенным, как будто он голодал, он, как показалось Штефану, принадлежал к тем людям, которые с ножом в спине и парой‑тройкой пуль в животе способны еще долго и упорно драться.
Его поступок, конечно же, не остался незамеченным. Когда он вернулся в комнату и прошел через нее в кухню, Соня снова начала улыбаться, однако на этот раз уже однозначно насмешливо. Конечно же, если ее сотоварищи захотят проникнуть в квартиру, их вряд ли остановят замок и цепочка. Их они, может быть, и не сломают, но дверь представляла собой древесностружечную плиту с тонкослойным покрытием, которую и сам Штефан, наверное, смог бы выбить ударом ноги. Кроме того, своими последними действиями он наглядно – лучше всяких слов – продемонстрировал свою боязливость. Штефан мысленно чертыхнул себя. Однако эту ошибку уже не исправить, и ему оставалось лишь стараться не допустить еще какие‑нибудь оплошности.
Когда он наливал в кипятильник воду и насыпал в фильтр три ложки молотого кофе, его руки дрожали. Тем не менее хаос в его мыслях постепенно улегся. По всей видимости, он правильно сделал, занявшись приготовлением кофе: ему должно было хватить этих двух‑трех минут, чтобы прийти в себя.
Первым делом нужно было подавить в себе панику – его теперешнее состояние можно было охарактеризовать именно этим словом. Быть может, это была какая‑то тихая паника и в этом состоянии он не вопил что есть мочи и не бегал, как перепуганная курица, туда‑сюда, но, несмотря на это, испытывал холодящий душу ужас. Он лихорадочно размышлял, но так и не смог прийти к какому‑то разумному решению, а потому просто не знал, что ему сейчас следует предпринять.
При этом он, безусловно, должен быть готов к тому, что может произойти. Возможно, не очень скоро и без каких‑то жутких катаклизмов, но что‑то все же произойдет. Вообще, с их стороны было глупо рассчитывать на то, что им удастся вот так просто забрать ребенка из чужой страны и оставить его у себя, как приблудившегося котенка.
Дожидаясь, пока закипит вода, он тихонько подошел к двери в жилую комнату. Выходя в кухню, он прикрыл ее за собой, однако оставил небольшую щель, чтобы можно было понаблюдать за гостьей незаметно для нее. Впрочем, ничего особенного он не увидел: Соня неподвижно сидела на кушетке, положив руки на колени. Эта поза не только говорила о том, что она чувствует себя не в своей тарелке, но и вообще казалась абсолютно для нее неестественной.
Штефан снова невольно залюбовался красотой этой девушки. Быть может, слово «красота» было не совсем подходящим, поскольку, если быть объективным, Соня не совсем соответствовала общепринятым канонам красоты. Эта девушка обладала… экзотической красотой, от которой Штефану становилось не по себе.
С трудом отогнав от себя эти мысли, он попытался сконцентрироваться на более насущных проблемах, например на том, как ему дальше реагировать на ее вторжение.
Послышался зуммер кофеварки. Штефан подошел к ней, вылил вскипевшую воду в фильтр и, дожидаясь, когда вода просочится через него, поставил на поднос чашки, сахарницу и кувшинчик с молоком. Он делал это гораздо тщательнее, чем обычно, как будто надеялся, что эти тривиальные хлопоты помогут ему вернуть свою взбудораженную психику в обычное состояние.
– Долго ты возился! – воскликнула Соня, когда он наконец вернулся в комнату и стал переставлять посуду с подноса на стол.
Штефан проигнорировал ее слова, налил кофе себе и ей и, присев к столу, взял свою чашку и сказал:
– Итак, вы утверждаете, что приходитесь этой девочке сестрой. Надеюсь, вы можете это чем‑то доказать?
– Доказать? – Соня часто заморгала и слегка наклонила голову набок.
Штефан, отхлебнув из своей чашки, обжег кончик языка и губы и невольно поморщился.
– Надеюсь, у вас есть с собой какие‑нибудь документы, удостоверяющие вашу личность? К примеру, паспорт.
Соня отрицательно покачала головой.
– У вас придают такое большое значение документам… Но в них нет никакой необходимости. Когда вы забирали с собой Лидию, у нее разве были документы?
– Нет, – спокойно ответил Штефан. Он уже полностью пришел в себя. Быть может, его выбила из колеи необычная внешность Сони и ее еще более необычное поведение. Но Соня уже лишилась преимущества, полученного благодаря неожиданности ее появления, и Штефан, почувствовав, как к нему постепенно возвращается уверенность в себе, попытался перехватить инициативу. – Однако в них тогда действительно не было необходимости. Мы обнаружили ребенка, которому явно угрожала смертельная опасность. В подобных ситуациях обычно даже и не вспоминают о каких‑то там документах.
На короткий миг в глазах Сони вспыхнул гнев, и Штефан мысленно поздравил себя с еще одним выигранным раундом. Ему, безусловно, пока удавалось направлять разговор в нужное русло. При этом он чувствовал себя сильнее Сони, и она, конечно же, это ощутила. Штефан заметил, что она хотела сказать что‑то резкое, но в последний момент передумала и, промолчав, потянулась к своей чашке. А еще Штефан очень удивился, увидев, что она, не моргнув и глазом, одним глотком выпила горячий кофе, который только что обжег Штефану язык и губы.
– Вам все это только показалось, – наконец произнесла Соня. – Впрочем, я не стану тебя упрекать. Вы ничего не знаете об обычаях и традициях нашей страны. Все, что произошло, – лишь недоразумение.
Ей на руку упала капля кофе. Она тут же слизнула ее языком.
– Неужели? – спросил Штефан. – И вы это называете недоразумением? Или в вашей стране вполне нормально бросать трехлетнего ребенка голышом посреди леса зимой?
– Я уже сказала, что это было недоразумение, – настаивала на своем Соня. Штефан почувствовал, что теперь они поменялись ролями и соответствующим образом изменилось и их настроение. Выражение лица у Сони стало совсем другим, хотя Штефан вряд ли смог бы выразить произошедшую в ней перемену словами. – Мы здесь не для того, чтобы…
– Мы? – перебил ее Штефан.
– Я и мои братья. Те самые, которых ты, похоже, так боишься.
– Никого я не боюсь! – соврал Штефан.
– А у тебя и нет оснований их бояться. Скажи мне, где Лидия, и мы уедем.
Штефан рассмеялся.
– Вы что, с ума сошли? Уж этого я точно не сделаю.
– Мы смогли бы тебя заставить.
– Может, и смогли бы, – признал Штефан, снова почувствовав, как в нем начинает нарастать паника, но он сумел сохранить внешнее спокойствие. – Однако это ничего не изменит. Ребенок находится не у нас. Если вы хотите забрать Еву, вам нужно обратиться в соответствующие инстанции. Впрочем, вы туда и так уже обратились, да?
Штефан впился взглядом в лицо Сони, пытаясь по ее реакции угадать ее мысли. Однако, если он и огорошил ее последними словами, она, тем не менее, не подала и виду.
– Зачем ты все так усложняешь? – спросила Соня. – Лидия – моя сестра. Она принадлежит нашей семье, а не вам. Здесь ей будет плохо.
– Тогда поведайте мне, пожалуйста, почему ее семья решила обречь ее на верную смерть? – резко сказал Штефан. – Если бы мы с Ребеккой появились хотя бы на пять минут позже, она была бы уже мертва.
– Ничего подобного! Волки ничего бы ей не сделали.
– Тогда она погибла бы от холода. – Голос Штефана стал еще более резким. – Мне больше даже не хочется обсуждать эту тему. Сообщите мне хотя бы одну вразумительную причину, почему я должен отдать Еву людям, которые явно обрекли ее на верную смерть или даже пытались убить таким образом. По крайней мере, они бросили ее на произвол судьбы, чтобы не марать свои руки.
Штефан не случайно произнес именно эти слова: он не хотел, чтобы Соня действительно поняла, что он имеет в виду, и пытался запутать ее, вынуждая совершить какой‑нибудь промах. Штефан в мыслях уже пожалел о том, что не додумался незаметно включить диктофон, чтобы записать разговор, – такая запись, наверное, вызвала бы самый живой интерес у Дорна.
Однако Соня в который раз удивила его: несмотря на то что он говорил не на родном для нее языке, она, похоже, поняла все, что он сказал. Но отреагировала она совсем не так, как ожидал Штефан: кипучий гнев в ее глазах погас, а вместо него там появилось выражение разочарования и искреннего сожаления.
– Иногда все оказывается совсем не таким, каким представляется вначале, – задумчиво произнесла она.
– Это верно, – согласился с ней Штефан. – Я, к вашему сведению, вовсе не глупец, и меня не так‑то легко запугать. Неужели вы думали, что можете вот так явиться ко мне и я тут же отдам вам Еву только потому, что вы меня об этом попросили?!
– Вы не хотите меня понять, – печально сказала Соня. – Очень жаль.
«Сейчас самый подходящий момент для того, чтобы закончить этот разговор и вытурить ее отсюда», – подумал Штефан. Этот разговор ему вообще не следовало даже и начинать. Он растерянно подумал о том, что он, собственно говоря, сейчас делал: он вполне серьезно обсуждал судьбу Евы с девушкой, которая каких‑то две недели назад пыталась убить девочку варварским способом! Ему следовало немедленно вышвырнуть ее отсюда. Или вызвать полицию. А лучше сделать и то, и другое.
Проблема заключалась в том, что он просто не мог так поступить.
Он теперь не боялся Сони и, по крайней мере в данный момент, не очень‑то боялся ее спутников, пусть даже и испытывал определенное беспокойство и поначалу чуть было не запаниковал.
Однако уже само присутствие этой девушки почему‑то делало его бессильным. Он даже и представить себе не мог, что сможет вступить с этой девушкой в противоборство, – это казалось ему просто смешным.
И он сам не знал почему.
Соня встала, причем сделала это таким движением, какого Штефан еще никогда не видел и не смог бы описать словами, – это было похоже одновременно и на прыжок, и на почти змеиное скольжение, и в этом движении чувствовались и сила, и быстрота, и необыкновенная грация. Такое телодвижение напугало Штефана больше, чем все ее предыдущие действия и слова. На долю секунды он снова почувствовал сильный страх перед ней.
– Скажи мне, где она, – потребовала Соня.
Ее голос теперь был под стать ее грациозности и силе. Ни в голосе, ни в движениях не чувствовалось какой‑либо угрозы – так, лишь намек на нее. Тем не менее Штефан тут же чуть было не проболтался, где находятся Ева и Ребекка.
– Не скажу! – заявил он.
Чтобы произнести эти два слова, Штефану потребовались собрать все свои силы. Его сердце начало колотиться. Он почувствовал себя маленьким и беспомощным, как мальчуган, над которым вдруг нависла фигура профессионального боксера с кровожадным выражением лица.
– Лидия принадлежит нам, – заявила Соня. – Вы не сможете отнять ее у нас.
– Обраща… обращайтесь в соответствующие инстанции, – еле выдавил из себя Штефан.
Ему по‑прежнему было трудно говорить. Однако при этом он ощущал в себе решимость дать этой девушке надлежащий отпор. Он тоже – хотя и не так уверенно, но, по крайней мере, стремительно – поднялся на ноги и указал рукой на дверь.
– А теперь уходите! – воскликнул он, слегка нервничая и не осмеливаясь посмотреть Соне в глаза. – Иначе я вызову полицию.
– Этого ты не сделаешь, – сказала Соня, улыбнувшись. – Но я действительно сейчас уйду. Очень жаль, что ты оказался таким неблагоразумным.
– Что это значит? Вы мне угрожаете?
Дрожь в голосе Штефана явно не соответствовала вызывающему тону, каким он попытался произнести эти слова. Впрочем, интуиция подсказывала Штефану, что Соня проигнорировала бы даже самый решительный тон.
– Нет, – произнесла она. – У тебя нет оснований нас бояться. Нам нужно лишь то, что и так принадлежит нам.
– А если я подам на вас заявление в полицию по поводу незаконного проникновения в жилище и психического насилия? – спросил Штефан. Взглянув на Соню, он осознал, что она абсолютно не поняла, что он сейчас сказал. – Ладно, уходите. Мне еще нужно кое о чем… подумать.
– Да, подумай, – охотно согласилась Соня. – Завтра мы снова придем.
Ничего больше не сказав и не удостоив Штефана даже взгляда, она направилась к выходу.
Штефан проводил ее до коридора и тщательно закрыл за ней дверь – на ключ и на цепочку. Затем он стремительно подошел к окну.
Он увидел то, что и ожидал увидеть: на тротуаре перед домом стояли двое оборванцев с растрепанными волосами, в поношенной одежде, которая вышла из моды еще лет двадцать назад. Одного из них Штефан уже знал: он видел его у своего подъезда этим утром.
Дождавшись, когда Соня выйдет из дома, Штефан быстро шагнул в сторону от окна, хотя и стоял за шторой и его невозможно было увидеть с улицы. Впрочем, если бы его и увидели, что он делал такого предосудительного? При этом он не спускал глаз с Сони и ее внушающих ужас спутников. Он, конечно, не мог разобрать, о чем они говорили, однако многое было понятно по их возбужденным жестам и по взглядам, которые все трое время от времени бросали на его окно. У Штефана, мягко говоря, словно камень с плеч свалился, когда они наконец куда‑то пошли, пропав из его поля зрения.
Он тут же подошел к телефону и набрал номер кабинета Дорна, но инспектора на месте не оказалось. Штефан записал на автоответчик просьбу срочно ему перезвонить и стал набирать номер палаты Ребекки в больнице. Однако уже на четвертой цифре он остановился и, немного поразмыслив, положил трубку. Он решил, что то, о чем ему с ней нужно было поговорить, – не телефонный разговор.

Штефан – хотя и без особой радости – решил поехать в больницу на БМВ Роберта, а не на своем автомобиле. Он принял это решение интуитивно (как выяснилось позднее, интуиция его не подвела) и, лишь когда уже сел в машину, подумал, что подобное решение многое говорит о его нынешнем психическом состоянии. Что‑то на подсознательном уровне подсказало ему, что лучше поехать на более мощном и – главное – более быстром  автомобиле, чем его старенький «фольксваген».
Штефан покачал головой, мысленно пытаясь посмеяться над собой, но на самом деле ему было не до смеху. Как раз наоборот. Он, как обычно, несколько раз безуспешно пытался включить зажигание, прежде чем вспомнил о том, что находится в автомобиле с электронной системой защиты. В нем снова стала нарастать нервозность, а вместе с ней и недоброе предчувствие, от которого ему после инцидента в подземном гараже так до сих пор не удалось полностью избавиться.
Он набрал код, завел двигатель и, прежде чем тронуться с места, посмотрел в зеркало заднего вида. Дорожное движение было довольно оживленным, как и обычно в это время дня. Ему в глаза бросился автомобиль, водитель которого, не включив светового сигнала, как раз пристроился позади машины Штефана во втором ряду. Это был очень большой импортный автомобиль неизвестной Штефану марки. За его затемненными стеклами прорисовывались контуры двух человек. Именно двух, а не трех. Кроме того, Соня и оба ее спутника ушли прямо в противоположном направлении. Конечно, не было никакой гарантии, что они не могли сюда вернуться, пока он…
Штефан попытался отогнать от себя эти мысли: незачем было без причины все так усложнять. Этот автомобиль наверняка принадлежал какому‑нибудь бесшабашному человеку, который просто кого‑то ждал, и ему было наплевать, что он мешает дорожному движению. Штефан покачал головой, включил передачу и нажал на педаль газа. Мощный двигатель – сколько же в нем лошадиных сил? – буквально катапультировал машину с ее места стоянки, и Штефан тут же оказался посреди плотного потока автотранспорта, едва не стукнув бампером ехавший впереди автомобиль. Он поспешно притормозил, перешел на более низкую передачу и затем снова повысил скорость, чтобы успеть попасть в «зеленую волну». Ему это удалось, хотя краем глаза он заметил, что на мелькнувшем мимо светофоре уже загорелся желтый сигнал, а расстояние до едущей впереди машины вновь стало опасно маленьким.
Поспешно притормаживая машину, Штефан невольно улыбнулся, вдруг подумав, что он, по крайней мере на своем уровне, является таким же лихим водителем, как и Роберт. Впрочем, кое‑какое значение имело и то, что он теперь сидел в другом автомобиле.
Однако он, похоже, был на этой улице в данный момент не единственным бесшабашным водителем. Прямо за ним взвизгнули тормоза и раздалось короткое возмущенное бибиканье. Штефан посмотрел в зеркало заднего вида и…
…внутри него все похолодело.
Его улыбка превратилась в гримасу – своего рода язвительную насмешку, которую он адресовал самому себе. Он почувствовал – не в воображении, а на самом деле, – как его сердце на миг остановилось, а затем быстро и ритмично заколотилось снова. Штефан заметил, что метрах в десяти позади него через перекресток на красный свет проскочил тяжелый импортный лимузин с затемненными стеклами.
Штефан все‑таки вспомнил, какой он был марки – это была «хонда» – одна из огромных машин со сверхмощным двигателем, которые редко встречаются в Европе. У таких автомобилей под капотом больше лошадиных сил, чем у их водителей волос на голове. «Хонда» стремительно приближалась к автомобилю Штефана. Штефан машинально нажал на педаль газа и, почувствовав, что его машина резко дернулась вперед, тут же был вынужден нажать на тормоза, чтобы не врезаться в автомобиль впереди него. «Хонда» нагнала машину Штефана и ехала теперь так близко, что Штефан уже не мог видеть номерной знак на ее бампере. Стекла «хонды» были такими темными, что сидевшие в ней два человека казались Штефану лишь безликими тенями. Однако они как будто бы увеличились в размерах, став раз в десять больше. От них исходила какая‑то угроза – серьезная угроза.
Штефан стал лихорадочно взвешивать свои шансы. Так или иначе, БМВ была, пожалуй, более скоростной машиной, чем эта «хонда», а потому он вполне мог оторваться от своих преследователей, по крайней мере теоретически.
Да, лишь  теоретически. Они сейчас находились не на автостраде, а в центре города, да и Штефан был отнюдь не каскадером, зарабатывающим себе на жизнь различными рискованными трюками. Головокружительные погони на автомобилях через весь город бывают только в американских приключенческих фильмах. В реальной жизни такая погоня очень быстро закончилась бы аварией уже на ближайшем перекрестке.
На машине впереди него снова загорелся стоп‑сигнал. Хотя Штефан слегка отпустил педаль газа, расстояние до передней машины стремительно сокращалось, а водитель «хонды», едущей позади него, и не собирался снижать скорость. Он, наверное, совсем спятил!
В голове у Штефана лихорадочно роились мысли. Фигуры за затемненными стеклами «хонды» все увеличивались, а исходившая от них угроза становилась все ощутимее. Впрочем, у Штефана пока не было реальных оснований полагать, что эти люди действительно его преследовали. Возможно, водитель «хонды» сделал лишь то же, что и Штефан, – попытался проскочить перекресток еще до появления красного сигнала светофора. А может, он просто был таким же лихачем, как и Роберт. Штефану, наверное, просто казалось, что его кто‑то преследует.
Тем не менее лучше было все‑таки выяснить, что к чему. Штефан держался впритык за ехавшей впереди машиной, водитель которой, все чаще поглядывавший в зеркало заднего вида, уже, скорее всего, мысленно причислил Штефана к той категории автомобилистов, от которых лучше было держаться подальше. Штефан окинул улицу внимательным взглядом: довольно далеко впереди показалось ответвление дороги. Подъезжая к нему, Штефан намеренно слегка отстал от движущегося впереди автомобиля, рискуя столкнуться с ехавшей позади «хондой». Затем, нажав на педаль газа и взвизгнув шинами, он стремительно свернул на боковую улицу. Несколько пешеходов, едва не угодив под колеса его авто, негодующе покачали головами, однако «хонда» осталась на основной улице и через несколько секунд исчезла из поля зрения Штефана.
Штефан облегченно вздохнул, убрал ногу с педали газа и, глядя в зеркало заднего вида, состроил самому себе насмешливую рожицу. Ему пришлось немного понервничать, но теперь все было позади. Никто его не преследовал. Да и вообще, было глупо вбивать себе в голову подобную ерунду. Соня и ее спутники в одежде из каменного века явно не могли иметь хоть какое‑то отношение к такой экстравагантной машине.
Он слегка притормозил, чтобы ехать в пределах разрешенной скорости, два раза свернул налево, затем один раз направо и в конце концов снова оказался на главной улице. Взглянув еще раз на себя в зеркало заднего вида, он увидел на своем лице добродушную усмешку. После всех треволнений последних дней он теперь мог рассказать Ребекке по крайней мере об одном комическом эпизоде. Быть может, они вдвоем от души над ним посмеются.
И тут он увидел, что «хонда» стоит в каких‑нибудь двухстах метрах впереди, у тротуара, словно дожидаясь, когда он появится.
В течение нескольких бесконечно долгих секунд Штефан не мог оторвать от нее взгляда. Он сидел словно парализованный, не в силах пошевелить ни лежавшей на руле рукой, ни упиравшейся в педаль газа ногой, да и вообще ни одним своим мускулом. Если бы машина впереди него затормозила, он неизбежно врезался бы в нее.
Очнувшись, он на большой скорости промчался мимо «хонды». Затемненное стекло на двери водителя было наполовину опущено, и Штефану удалось разглядеть обоих сидевших в машине людей. Это были не братья Сони и не она сама, а какие‑то двое парней плотного телосложения, с широкими лицами, на которых определенный образ жизни оставил свой неизгладимый след. У обоих были коротко подстриженные светлые волосы и солнцезащитные очки, и оба они внимательно посмотрели на Штефана.
Штефан не мог видеть выражение их глаз за солнцезащитными очками, однако он почувствовал их взгляды. Когда Штефан проезжал мимо «хонды», они синхронно повернули свои головы в его сторону. Как только БМВ проехал мимо «хонды», та тут же тронулась с места и пристроилась сразу же за задним бампером БМВ.
Штефан уже ждал, что его снова охватит жуткий страх, но этого не произошло – по крайней мере ощущения были не такими, как обычно в таких случаях. Вместо того чтобы вспыхнуть в его мозгу, как сверхновая звезда, и впрыснуть ему в кровь поток адреналина, страх медленно захватывал его сознание, как парализующий яд, не лишая его при этом логики мышления и способности реагировать на внешние раздражители. Его мозг лихорадочно анализировал и ситуацию, не допуская, однако, никаких других вариантов, кроме того что люди в «хонде» явно его преследуют.
Теперь в этом не было никакого сомнения. Эти парни даже не потрудились хоть немного отстать от его автомобиля. Кто они такие? И что им от него нужно? Впрочем, это было не столь уж важно. Он непременно должен был от них избавиться – во что бы то ни стало.
Не успел Штефан принять какое‑либо решение, как его правая ступня выжала педаль газа до упора. Двигатель БМВ негодующе взвыл, и машина сделала такой резкий рывок, что Штефан подпрыгнул на своем сиденье, чуть не вырвав руль.
Раздался скрежет металла, полетели искры вперемешку с кусочками лакового покрытия: БМВ с размаху врезалась в переднюю машину и чуть не вытолкнула ее на тротуар.
Штефан инстинктивно крутанул руль влево и почувствовал, что БМВ, высвободив свой бампер, тут же снова ударила машину правым задним крылом, после чего выскочила на встречную полосу. При этом он успел заметить в зеркало заднего вида, что водитель ударенного им автомобиля полностью потерял управление: его «форд» стукнулся правым передним колесом о бордюр, отскочил назад и закрутился, как волчок, оставляя на асфальте черные следы от шин, которые дымились так, будто вот‑вот могли загореться. У Штефана мелькнула мысль, что «хонда», по всей видимости, столкнется с вышедшим из‑под контроля автомобилем, однако этого не произошло. Тем не менее водитель «хонды» несколько секунд был полностью поглощен тем, что старался избежать столкновения с крутящимся «фордом».
Впрочем, у Штефана не было времени наблюдать за этой сценой. Лишь благодаря счастливой случайности на встречной полосе, куда он только что выскочил, в этот момент и именно в этом месте не оказалось других машин. Но это продолжалось недолго – всего пару секунд. Затем раздался дружный возмущенный хор автомобильных сигналов, вспыхнуло множество фар, заскрипели тормоза. Где‑то позади Штефана послышался треск бьющегося стекла и характерный звук сминаемого металла – водитель «форда», по‑видимому, окончательно потерял управление своим автомобилем.
Однако у Штефана не было и доли секунды на то, чтобы взглянуть в зеркало заднего вида на своих преследователей: ему навстречу мчался какой‑то автомобиль, отчаянно мигая фарами. Штефан резко крутанул руль вправо и тут же с чувством холодного ужаса заметил, что водитель приближающегося автомобиля попытался свернуть в ту же сторону. Долю секунды они продолжали двигаться под углом навстречу друг другу, но затем водитель второго автомобиля резко повернул в противоположную сторону, и вместо ожидаемого смертоносного столкновения Штефан почувствовал лишь легкий толчок: они проскочили так близко друг от друга, что БМВ Штефана снес боковое зеркало заднего вида на второй машине. Через секунду последовал еще один, гораздо более сильный толчок: машина Штефана натолкнулась на каменный бордюр и, преодолев его, въехала на тротуар, не снижая скорости. Тревожные автомобильные сигналы и испуганные крики пешеходов стали еще громче. Впереди БМВ и по обеим сторонам от него люди, спасаясь, шарахались во все стороны. Постороннему наблюдателю могло показаться, что машина Штефана гонит впереди себя волну, образованную движениями людей.
Штефан снова крутанул руль влево и, вместо того чтобы притормозить, еще сильнее нажал на педаль газа. БМВ съехал с тротуара и вновь помчался по проезжей части, что привело как минимум к еще двум столкновениям автомобилей.
«Хонда» по‑прежнему мчалась вслед за Штефаном.
Ее водитель не применял умопомрачительные трюки, а продолжал двигаться по проезжей части, ухитрившись при этом отстать от Штефана всего лишь на две машины. Не успел Штефан об этом подумать, как «хонда», совершив опасный маневр, обогнала оба автомобиля и оказалась прямо за БМВ. Водитель второго из только что отделявших их автомобилей предпочел добровольно ретироваться с поля боя, резко свернув вправо и въехав на тротуар. Теперь все вернулось на круги своя: Штефан гнал со скоростью километров восемьдесят в час, а «хонда» держалась так близко от его заднего бампера, что выхлопные газы БМВ, наверное, покрыли копотью ее номерной знак. Единственным результатом титанических усилий Штефана была оставшаяся далеко позади гора металлолома стоимостью, пожалуй, в добрую сотню тысяч марок, да еще множество раненых и перепуганных людей.
Штефан громко выругался и, еще больше нажав на педаль газа, попытался увеличить расстояние между собой и преследователями, прибегая к рискованным маневрам, в результате чего шины БМВ отчаянно взвизгивали. Несмотря на это, ему так и не удалось оторваться от «хонды». Она без особых усилий держалась за ним. Штефан уже начал сомневаться, действительно ли он задавал тон в этой гонке или же его преследователи просто играли с ним.
А еще он начал спрашивать себя, как долго еще могла бы продолжаться эта бешеная гонка. Хотя ему показалось, что прошла целая вечность, с начала преследования на самом деле прошла всего лишь минута. Тем не менее за это время случилось уже по меньшей мере три аварии, и с минуту на минуту либо Штефан должен был попасть в тяжелую аварию, либо его остановил бы полицейский патруль. А потому ему нужно было как можно скорее избавиться от своих преследователей!
Впереди показался еще один светофор. Штефан громко просигналил, включил дальний свет фар и еще сильнее нажал на педаль газа. Автомобиль сделал резкий рывок вперед и пулей помчался к перекрестку. Но на этот раз Штефану не пришлось услышать визг шин и возмущенное бибиканье: на его счастье по перпендикулярной улице никто не ехал. Однако «хонда» все еще неотрывно преследовала его. Мощность двигателя БМВ, без сомнения, позволяла ему оставить далеко позади себя более тяжелый лимузин, но не на оживленных городских улицах. А впереди его ожидала еще более сложная ситуация. Через три квартала они должны были оказаться в районе, где улицы всегда были забиты машинами. Штефан даже и думать не хотел о том, что произойдет, если ему придется остановиться.
Впереди снова мелькнул красный сигнал светофора, и ему опять повезло: он промчался через перекресток, ни с кем не столкнувшись, и дорожная полоса перед ним оказалась совершенно пустой. Штефан изо всех сил надавил на педаль газа, и на этот раз силуэт «хонды» в зеркале заднего вида заметно уменьшился. «Если бы у меня было две минуты!» – с отчаянием подумал Штефан. Если бы еще хотя бы две – а лучше три – минуты дорога перед ним была свободной, на этой ракете на колесах он смог бы оторваться от каких угодно преследователей.
Однако эти две или три минуты в подобной ситуации были чем‑то из области фантастики. С таким же успехом он мог надеяться, что с неба вдруг спустится НЛО и увезет его преследователей куда‑нибудь на Венеру.
Взглянув в зеркало заднего вида, Штефан заметил, что «хонда» снова нагоняла его. Стрелка на спидометре уже превысила отметку «сто», а впереди на его полосе движения уже показались машины. Тем не менее Штефан снова увеличил скорость. У него мелькнула то ли насмешливая, то ли истерическая мысль, что адвокату Роберта, пожалуй, придется в полной мере отрабатывать выплачиваемые ему деньги, если кто‑нибудь успеет записать номер БМВ и Штефан не разобьется вдребезги в этой бешеной гонке.
«Хонда» снова ехала прямо за ним. Она хотя и уступала БМВ в скорости, но не намного. Водитель «хонды» включил дальний свет фар, и Штефан не удивился, если бы второй сидящий в «хонде» человек опустил стекло и, высунувшись наружу, стал целиться в него из какого‑нибудь оружия. А потому Штефану нужно было что‑то предпринять. И как можно быстрее! 
Показался еще один перекресток, в сотне метров за которым загорелся красный сигнал светофора, – там было пересечение с еще одной улицей с очень оживленным движением. Его шансы проскочить ее на большой скорости составляли десять миллионов против одного, причем не в его пользу.
Штефан резко нажал на педаль тормоза, отчаянно крутанул руль вправо и почти в тот же самый миг снова надавил на педаль газа. Двигатель БМВ возмущенно взревел, а сама машина развернулась вправо – практически вокруг своей оси. Штефан испуганно охнул, и в тот же миг оханье переросло в крик: ремень безопасности так сильно впился в его тело, что Штефан почувствовал резкую боль. Впервые за несколько дней рана на плече дала о себе знать. Однако это было еще не все: боль словно бы оживила в его мозгу давно не действующую микросхему, которая тут же дала сигнал другой, еще более сильной боли – в ноге. Снова закричав, Штефан что было силы вцепился в руль, стараясь не потерять управление автомобилем.
Впоследствии Штефан и сам не мог сказать, то ли ему просто очень повезло, то ли в нем на миг проснулись сверхчеловеческие способности, таящиеся в каждом из нас. А может, имело место и то, и другое. Так или иначе, машина резко повернула, лишь немного скользнув по инерции вперед, и Штефан как раз в нужный момент снова нажал на педаль газа. Двигатель, взревев, швырнул БМВ в боковую улочку. Штефану удалось на скорости сто километров в час совершить поворот на девяносто градусов. Зрелище было, пожалуй, просто невероятным и очень эффектным.
Кроме того, замысел Штефана удался: в зеркало заднего вида он заметил, что его преследователи попытались совершить тот же трюк, но у них ничего не получилось. «Хонда», истерично визжа шинами, проскочила перекресток и через секунду исчезла из поля зрения. Штефан не питал особых надежд на то, что она столкнется с какой‑нибудь машиной или у нее лопнет шина, однако у него появился шанс. Водителю «хонды» придется остановиться, сдать назад и затем возобновить гонку с нулевой скорости. Быть может, Штефан тем временем наконец‑то сумеет оторваться от этих безумцев.
Набрав скорость, Штефан стремительно помчался прочь, слегка притормозив лишь у ближайшего перекрестка, чтобы, как полагается, посмотреть налево и направо. В зеркале заднего вида никто не маячил. Возможно, Штефану повезло: у «хонды» действительно лопнула шина или же она натолкнулась на гидрант или на что‑нибудь еще. Так или иначе, он наконец оторвался от этих сумасшедших!
Он по‑прежнему ехал на большой – но уже не такой опасной – скорости. Еще раз взглянув в зеркало заднего вида, он снова убедился, что позади никого нет. Наверное, ему действительно повезло. Ему, черт возьми, еще раз повезло!
На ближайшем перекрестке Штефан свернул направо, а потом еще раз направо, и еще раз. Он ехал наугад, то и дело поглядывая в зеркало заднего вида. «Хонда» больше не показывалась.
Его неистово колотящееся сердце начало потихоньку успокаиваться, и теперь Штефан уже не держал руль с такой силой, что кисти сводило от боли. Однако у него по‑прежнему ныло плечо, и это неприятное ощущение отдавалось в его ноге. Тем не менее ему все‑таки повезло. Возможно, даже больше, чем он надеялся. Он не просто сумел оторваться от своих преследователей – в этой бешеной гонке он умудрился не разбить БМВ (если не считать нескольких царапин), никого не задавить и не свернуть себе шею. Пожалуй, самым ужасным в произошедшем с ним было то, что за все время гонки он ни разу не почувствовал страха. Штефан только теперь это осознал. Несмотря на то что его пульс временами достигал, наверное, двухсот ударов в минуту, руки так сильно сжимали руль, что суставы на пальцах до сих пор болели, а все его тело покрылось потом, он ни разу не почувствовал настоящего страха. Скорее, наоборот. Он испытывал теперь что‑то вроде приятного изнеможения, как обычно бывает после выигранного трудного спортивного поединка. В глубине души Штефану даже показалось, что эта невообразимая гонка доставила ему удовольствие.
Какое‑то сумасбродство! Ведь он подвергся серьезной опасности! Надо поскорее выкинуть из головы эту дурь.
Кроме размышлений о грозящих неприятностях (ведь если адвокат Роберта не сотворит чудо, придется попрощаться с водительскими правами на ближайшие лет десять), Штефан напряженно думал о том, кем же, черт возьми, могли быть сидевшие в «хонде» парни. Ему почему‑то не верилось, что между ними и эксцентричной девушкой Соней могла быть какая‑то связь. Соня была… какой‑то совсем непохожей на них. К тому же она вряд ли стала бы прибегать к подобным действиям. Если бы она решила добиться своего насильственным путем, ее братья вполне могли бы выбить дверь в квартиру Штефана и силой заставить его рассказать им о местонахождении Ребекки и Евы. Это не заняло бы у них много времени.
Впрочем, могли быть различные объяснения тому, что сейчас произошло.
Водитель за рулем «хонды» вполне мог быть всего лишь автохулиганом, который куда‑то торопился. Возможно, увидев, как Штефан лихо проехал через перекресток за миг до того, как загорелся красный сигнал светофора, этот парень воспринял такой поступок как своего рода вызов. Стал бы такой автохулиган рисковать своей и чужими жизнями только ради того, чтобы на короткое время почувствовать прилив адреналина?
Ответ был однозначным: да!
Другой, более неприятный вариант объяснения произошедшего был таким: его преследовали полицейские в штатском, которые, увидев, как он заехал на тротуар, были просто обязаны по долгу службы броситься за ним в погоню. Впрочем, подобное предположение задержалось в сознании Штефана не более чем на секунду. Переодетые в штатское полицейские вряд ли разъезжали бы в японских автомобилях класса люкс. Кроме того, если бы они действительно были полицейскими, то по их сигналу туда понаехала бы тьма‑тьмущая патрульных машин.
Да и не стали бы полицейские безо всякого предупреждения врезаться сзади в его машину.
От этого удара Штефана так швырнуло на ремень безопасности, что он ощутил в плече пронзительную боль. Его машину тряхнуло, а затем она тут же сделала резкий рывок вперед, потому что Штефан от толчка сзади поневоле вдавил ногой педаль газа до пола. Вскрикнув от боли, он, тем не менее, не отпустил педаль и сумел удержать руль. Несмотря на варварское отношение, которое пришлось пережить автомобилю за последние несколько минут, его двигатель прекрасно работал и так рванул машину вперед, как будто она была выпущена из катапульты.
Штефан растерянно посмотрел в зеркало заднего вида: неизвестно откуда появившаяся «хонда» медленно, но верно нагоняла его. Теперь светилась только одна фара: вторая разбилась при столкновении. Как выглядела после этого столкновения задняя часть машины Роберта, Штефан даже боялся представить. Более того, он просто не верил своим глазам: он сделал как минимум полдесятка поворотов, все время следя в зеркало заднего вида, не едет ли кто‑нибудь за ним. Как этим парням удалось его отыскать? Это было просто невероятно!
Тем не менее водитель «хонды» опять нагонял автомобиль Штефана, намереваясь, скорее всего, снова боднуть его сзади – на этот раз достаточно сильно для того, чтобы вытолкнуть БМВ с проезжей части или же повредить его так сильно, чтобы Штефан был вынужден остановиться. Но и это было еще не все. Самые мрачные опасения Штефана становились явью: сидевший рядом с водителем человек опустил стекло и высунул голову и плечи наружу. В руках он держал какой‑то предмет. Штефан не мог разглядеть, что это был за предмет, однако он нисколько не сомневался, что это какое‑то оружие. Похоже, парни из «хонды» были настроены весьма решительно.
Штефан стал действовать машинально, почти не думая. Стараясь не обращать внимания на боль в плече и ноге, он резко и одновременно нажал педали сцепления и тормоза, переключился на пониженную передачу и напрягся всем телом, ожидая неизбежного столкновения. «Хонда», стремительно увеличиваясь в размерах в зеркале заднего вида, стала казаться огромной, как грузовик, а затем – как Луна, начавшая падать на Землю. За долю секунды до столкновения Штефан моментально отпустил педали сцепления и тормоза и тут же выжал до пола педаль газа.
Столкновение было сильным, но не таким губительным, как он предполагал. Он заранее наклонился вперед, до предела натянув ремень безопасности, чтобы его меньше тряхнуло при ударе. Мелькнувшая в его воображении ужасная картина – как срабатывает подушка безопасности и лишает его возможности двигаться – так и не стала явью: БМВ от удара сзади лишь сильно дернулся вперед. На мгновение в зеркале заднего вида мелькнули какие‑то летящие обломки.
Когда он снова увидел «хонду», перед его взором предстало просто невероятное зрелище.
«Хонда» по‑прежнему двигалась вслед за ним, однако было совершенно непонятно, как она умудряется это делать. Ее капот был очень сильно помят, а одно из передних колес еле держалось и в любой момент могло отскочить. Из разнесенного вдребезги радиатора шел пар. Лобовое стекло превратилось в молочно‑белую мозаику, состоящую из огромного множества малюсеньких стеклянных многоугольников, которые лишь каким‑то чудом все еще держались вместе на покрывавшей стекло с внутренней стороны невидимой пленке. Все, что находилось внутри салона автомобиля за лобовым стеклом, теперь почти невозможно было разглядеть за этой белой дымчатой сеткой. «Хонда» была похожа на автомобиль из рекламы «ситроена», который специально ударяют о препятствие, чтобы показать, как быстро надуваются ее подушки безопасности. «Ну теперь‑то эта гонка уж точно завершилась», – подумал Штефан.
Он выжал сцепление, притормозил и остановил свою машину метрах в ста пятидесяти от искореженной «хонды». Еще раз на всякий случай посмотрев в зеркало заднего вида, он вылез из машины, обошел ее и осмотрел повреждения задней части БМВ. Они были довольно серьезными, хотя и не настолько, как он предполагал. Практически мелочь по сравнению с тем, что произошло с «хондой». «Немецкое качество еще раз продемонстрировало свои преимущества», – с усмешкой подумал Штефан.
Убедившись, что БМВ находится во вполне работоспособном состоянии, Штефан повернулся и посмотрел на «хонду»: к ней со всех сторон стекались прохожие – кто намереваясь чем‑то помочь, а кто и просто поглазеть. Штефану показалось, что откуда‑то издалека уже доносятся звуки полицейских сирен. В «хонде» по‑прежнему никто не шевелился. Быть может, оба парня пока не могли выкарабкаться из‑под сработавших подушек безопасности, возможно, они оба были ранены.
Штефану пришла в голову идея вернуться к «хонде» и взглянуть на своих преследователей поближе, но, немного поразмыслив, он решил этого не делать. Пожалуй, для него было лучше немедленно уехать отсюда.
Сжав зубы, он доковылял до двери автомобиля, сел за руль и несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Внутри появилось какое‑то тошнотворное ощущение, а из‑за боли в плече он чуть было не впал в шоковое состояние. Штефан, наверное, даже потерял бы сознание, если бы не опасался, что, придя в себя, увидит либо дверь тюремной камеры, либо ствол направленного на него пистолета.
Прошла почти минута, прежде чем он снова смог открыть глаза и посмотреть в зеркало заднего вида: «хонду» заслоняла большая толпа людей и туда продолжали стекаться прохожие. Отчетливо доносилось приближающееся завывание сирен. Штефан различил как минимум три разных сирены – если не больше. Похоже, скоро сюда прибудет дорожная полиция. Как обычно, с опозданием, но все‑таки прибудет.
Штефан включил передачу и тронулся с места. Конечно, как минимум пятьдесят случайных свидетелей произошедшего, выполняя свой гражданский долг, запишут номер его автомобиля, однако Штефан в данный момент думал совсем не об этом. Кроме того, он знал, что у его шурина есть хороший адвокат и обширные связи и ему, похоже, в этот раз придется использовать на полную катушку и то, и другое.
Впрочем, Роберт, наверное, задушит Штефана собственными руками, когда увидит, что тот сделал с его машиной…

Через полчаса после инцидента, как и следовало ожидать, Штефана охватила нервозность. Состояние благодушия, почти эйфории, длилось, лишь пока он не доехал до больницы и не припарковал машину в подземном гараже. Когда он вылез из автомобиля, его руки и колени начали дрожать так сильно, что ему пришлось опуститься на корточки, опереться спиной о крыло БМВ и несколько секунд просидеть с закрытыми глазами. Его сердце отчаянно колотилось, однако во рту он ощутил не острый привкус нависшей опасности, а горечь желчи.
Быть может, на него просто сильно подействовал вид помятого корпуса БМВ, взглянув на который, Штефан вдруг с ужасом осознал, насколько близко он был от смерти, по крайней мере он мог стать калекой. Повреждения БМВ действительно были серьезными, и они не ограничивались разбитой задней частью корпуса: весь правый бок машины был сильно помят. Дорогое лаковое покрытие было содрано на нем до металла, а правую переднюю дверь теперь можно было открыть разве что при помощи монтировки.
Впрочем, это было всего лишь железо. Подобные повреждения кузова можно было отрихтовать. Роберт в былые времена доводил некоторые из своих машин и до более ужасного состояния. Быть может, он всего лишь посмеется – как только переживет первый шок от теперешнего вида своего автомобиля – и затем еще лет десять будет донимать Штефана более или менее остроумными замечаниями и колкостями, выбирая для них самые неподходящие моменты.
Однако, глядя теперь на БМВ, Штефан видел гораздо больше, чем просто искореженный металл, содранный лак, разбитое стекло и треснувший пластик. Для него все эти повреждения ассоциировались с кровавыми ранами и увечьями, которые, по‑видимому, намеревались причинить ему сидевшие в «хонде» парни. Он до сих пор не имел ни малейшего представления, кто они такие и почему они его преследовали, однако, глядя на помятый автомобиль, он осознавал, насколько печально могла закончиться для него эта гонка, если бы они выиграли: Штефан лежал бы сейчас на носилках с рваными ранами на теле, с переломанными костями, посреди постепенно увеличивающейся темной лужи, в которую вместе с кровью вытекала бы и его жизнь. На какой‑то миг Штефану показалось, что он и вправду чувствует запах крови. Вместо того чтобы постепенно успокоиться, он дрожал все сильнее и сильнее. Его дыхание стало таким быстрым, что у него закружилась голова. Еще немного – и он упал бы на пол гаража в полном изнеможении.
– Плохи дела! – раздался позади Штефана голос. Этот голос был ему знаком. Он не помнил, где он его уже слышал и кому он принадлежит, но Штефану было абсолютно ясно, что он знает хозяина этого голоса, а услышанное явно не вызывало у него приятных ассоциаций. – Совсем плохи. Это ваша машина?
Штефан обернулся, и неприятные ассоциации как бы материализовались. Висслер, он же Уайт, сильно изменился. Вместо разорванной одежды из тика на нем теперь был модный летний костюм светлых тонов, а к нему – бело‑голубая полосатая рубашка с пристегивающимся воротничком и светлый шелковый галстук. Уайт был свежевыбрит и подстрижен более коротко, чем при их первой встрече. Так изменившись, он вроде бы должен был выглядеть свежее или, по крайней мере, моложе.
Однако он не казался ни свежее, ни моложе. Скорее, намного старше. Его кожа была дряблой и бледной, а под глазами виднелись большие темные мешки. Он показался Штефану похожим на измученного преследованием зверя, которому в каждой тени мерещится затаившийся враг. Уайт улыбался, однако выражение его глаз делало эту улыбку фальшивой. Его правая рука висела на бело‑голубой перевязи, и вид торчавшей из перевязи кисти в перчатке в первое мгновение озадачил Штефана. Когда он видел правую кисть Уайта в последний раз, она сжимала автомат и находилась в волчьих клыках, а происходило все это метрах в пяти от Уайта. Однако уже в следующий миг Штефан понял свою ошибку: то, что он принял сейчас за кисть, на самом деле являлось мастерски изготовленным и покрытым черной кожей протезом. Это был не один из современных биоэлектронных протезов, с помощью которых можно захватывать предметы, открывать бутылки и вроде бы даже печатать на машинке, а обычный неподвижный довесок – по сути дела слегка доработанная версия классического пиратского крюка.
Уайт заметил, на что смотрел Штефан, и растянул губы в еще более широкую и еще менее искреннюю улыбку.
– Дешевая модель, – сказал он, пожимая плечами. – Вы же знаете, как оно бывает, когда человек работает на государство: оно экономит на чем только может. – Он указал кивком на БМВ. – Что случилось‑то?
– Неудачно припарковался, – ответил Штефан.
Его слова и ему самому показались нелепыми и ничуть не смешными. Какого черта здесь появился Уайт? И почему именно в этот момент?
– А что… что вы‑то здесь делаете? – спросил Штефан, запинаясь.
У него во рту по‑прежнему было полно желчи, которая поднималась из желудка быстрее, чем он успевал ее проглатывать. Штефану и так было дурно, а тут еще вид изуродованной руки Уайта напомнил ему о его раненом плече, и оно сначала заныло, а потом начало сильно болеть. Штефан чувствовал, что его вот‑вот стошнит. Впрочем, если это и вправду случилось бы, он наглядно продемонстрировал бы Уайту, какое отвращение тот у него вызывает.
– Хотел вас навестить, – ответил Уайт. – Точнее, вашу супругу.
«Сейчас он скажет, что совершенно случайно оказался здесь как раз в тот момент, когда я выходил из машины, – подумал Штефан. – Но кто ему поверит?»
Словно прочитав его мысли, Уайт сказал:
– Я минут пять ехал вслед за вами. Конечно, я не знал, что водитель этой машины именно вы. Мне просто бросился в глаза этот автомобиль.
– Пять минут? – с сомнением в голосе переспросил Штефан.
Он не удивился бы, если бы Уайт сказал не «пять», а «пятьдесят». Такая цифра показалась бы ему гораздо правдоподобнее.
Уайт пожал плечами.
– А может, три минуты. Или восемь. Это что, имеет какое‑то значение?
«Еще бы!» – подумал Штефан, однако вслух ничего не сказал. Не дождавшись ответа на свой вопрос, Уайт через несколько секунд снова пожал плечами и кивнул в сторону лифта.
– Так или иначе, очень хорошо, что я вас здесь встретил. Теперь не придется расспрашивать, как найти вашу супругу. Сегодня вы будете моим проводником.
– Надеюсь, вы не рассчитываете на такие же волнующие приключения, какие мы пережили при нашей последней встрече? – пробурчал Штефан.
Эта шутка и ему самому показалась такой же плоской, как и предыдущая, а Уайт на этот раз даже не стал утруждать себя, изображая вежливую улыбку.
Молча и все еще испытывая дрожь в коленях, Штефан пошел вместе с Уайтом к лифту. Они прошли мимо громоздкой американской машины с американскими номерами, на которой, по‑видимому, и приехал Уайт. За рулем сидел молодой человек и курил. Он не стал вылезать из машины, а лишь коротко кивнул Уайту и внимательно посмотрел на Штефана.
– Вы, стало быть, отказались от своей маскировки, – сказал Штефан.
– Маскировки?
– От образа австрийской версии Индианы Джонса, – пояснил Штефан. – Каково же ваше истинное лицо? Как обычно, ни то, и ни другое?
– Может быть, – ответил Уайт с таинственным видом. – А может, чтобы правда открылась, должно пройти еще очень много лет.
Они подошли к лифту. Когда приехала кабина лифта и они вошли в нее, Уайт вдруг спросил:
– Что вы рассказали?
– О чем?
– Обо мне. И о том, что произошло в Хорватии. Вы знаете, что я имею в виду.
– Неужели?
Лифт начал с гудением подниматься, и в Уайте в тот же миг что‑то переменилось – не в выражении лица и не в манере держаться, а что‑то внутри него. Штефан на мгновение почувствовал себя так, как в то утро, в другом подземном гараже и в другом лифте: он словно бы заглянул за внешнюю оболочку людей и предметов и теперь воспринимал Уайта как нечто целостное, а не как совокупность отдельных черт, присущих ему. Такой способ восприятия мира раздражал и пугал Штефана, однако в этом было и что‑то захватывающее.
– Я слышал, что у вас… были кое‑какие проблемы. Это так?
– Вы хорошо информированы, – сказал Штефан.
Конечно же, Уайт появился откуда ни возьмись отнюдь не случайно. Штефану это было понятно уже с первого мгновения их встречи.
– На том стоим! – произнес Уайт без тени улыбки.
– Тогда вы, по всей видимости, знаете, что мы никому ничего не говорили, – заметил Штефан. – Так что не переживайте – в этой стране никто не знает о вашем существовании и мы никому не рассказывали о ваших грязных делишках.
– В самом деле? – спросил Уайт. – Вы, наверное, хотели сказать: никому, кроме вашего шурина?
Штефан прикусил язык. Уайта, похоже, действительно хорошо проинформировали. Штефан предпочел промолчать.
– А кому еще? – не унимался Уайт.
– Никому, – заявил Штефан. – Да и Роберту лично я ничего не говорил об этом. Ему рассказала Ребекка. Я ведь не забыл, что вы мне советовали той ночью в Волчьем Сердце. Вы тогда излагали свои мысли достаточно прямолинейно.
Уайт вздохнул.
– Вам следовало бы поговорить со своей женой, – сказал он. – Я знаю, что мои слова вам могут показаться злой насмешкой, однако я действительно желаю вам только добра, Штефан.
– Да уж! – воскликнул Штефан. – Это я уже заметил. – Он помассировал свое ноющее плечо. – Не проходит и дня, чтобы я хотя бы раз не вспомнил о том, каким заботливым вы себя проявили по отношению к нам.
– А что вас не устраивает? – спросил Уайт. – Вы ведь остались живы, не так ли? Через несколько недель вы, наверное, вообще обо всем этом забудете. Я ведь, кстати, – он приподнял свою изуродованную руку и поморщился – тоже прихватил с собой оттуда небольшой сувенир.
– Болит? – поинтересовался Штефан.
Уайт сморщил лицо.
– Только тогда, когда я не сплю.
– Вот и прекрасно! – Штефан говорил со злостью. – Напомните мне, чтобы я прислал вам месячный запас самого крепкого кофе.
В глазах Уайта блеснул гнев. Это продолжалось какую‑то секунду, даже долю секунды, однако гнев был такой интенсивности, что Штефан инстинктивно отшатнулся. Реакция Уайта явно не была соразмерна злой шутке Штефана. Тем не менее Штефан увидел в глазах Уайта даже не просто гнев, а смертельно опасную всепоглощающую злобу, в приступе которой человек способен убивать и калечить всех, кто встретится ему на пути.
Искры в глазах Уайта погасли так же быстро, как и вспыхнули, и он сказал:
– Вы ведь не станете делать никаких глупостей, не так ли?
Внутри Штефана… что‑то произошло.  Он не понимал, что именно, и не мог ничего с этим поделать. Он явственно почувствовал произошедшее изменение: ему показалось, что в его сознании вдруг сработал какой‑то еще никогда не использовавшийся механизм, который уже давно был там. Удивившись этому неведомому ощущению и с нетерпением ожидая, что же последует за этим, Штефан увидел будто со стороны, как он молниеносным движением шагнул к Уайту и чуть в сторону от него, поднял руку и нажал кнопку остановки лифта так гневно и так сильно, словно пытался пробить доспехи противника кинжалом.
Эти ощущения испугали Штефана. Будучи прирожденным трусом, он никогда не помышлял о насильственных действиях – эти намерения не возникали даже в глубине его сознания.
А может, уже больше не существовало Штефана‑труса? Может, он все‑таки прошел через вращающуюся дверь и вернулся оттуда уже кем‑то другим, еще неведомым даже самому себе. Он точно не знал, кем же он теперь был, причем, наверное, не знал по той простой причине, что ему до сего момента не хватало мужества внимательно рассмотреть себя. В глубине души он чувствовал, что обнаружит в себе то, что может напугать его до смерти. Раньше он и понятия не имел, что означает бояться самого себя. Теперь он это осознал.
– Что все это значит?! – резко спросил Штефан. – Вы мне угрожаете?
Уайт пренебрежительно скривил губы.
– Я думал, что мы оставили подобные вопросы в прошлом, Штефан.
В общем‑то, так оно и было. На первый взгляд они в своих взаимоотношениях сейчас оказались в такой же ситуации, что и в ту ночь две недели назад, в белом аду Волчьего Сердца. Однако с тех пор кое‑что существенно изменилось, и Штефан понял суть этого изменения лишь после сказанного Уайтом: Уайт больше не имел над ним никакой власти, хотя Штефан и сам толком не знал почему. Больше всего Штефана удивляло и ошеломляло то, что сейчас происходило внутри него абсолютно независимо от его воли. Так или иначе, он перестал бояться Уайта. Уайт, конечно, мог – и вряд ли упустит такую возможность – серьезно напакостить Штефану, если тот его вынудит к этому. Более того, он мог запросто уничтожить Штефана (в этом Штефан сомневался еще меньше, чем раньше). Но заставить Штефана бояться его Уайт уже не мог.
– Да, это верно, – ответил Штефан. – Именно поэтому я еще раз вас спрашиваю: что все это значит? Зачем вы явились сюда? Только для того, чтобы запугивать нас с Ребеккой? В этом нет необходимости.
– Потому что вы и так уже напуганы? – Уайт улыбнулся.
Он хотел смерить Штефана насмешливым взглядом, но тут до него вдруг дошло, что ситуация в корне изменилась. Уайт, по‑видимому, осознал, что перед ним сейчас стоит уже совсем не тот Штефан, с каким он расстался две недели назад. Однако, как ни странно, у Штефана возникло ощущение, что подобное изменение не только не удивило Уайта, но и не вызвало в нем ни сожаления, ни испуга. Как раз наоборот, он даже как будто слегка обрадовался, словно бы наконец произошло то, чего он уже давно ждал.
«Неужели это и в самом деле так?» – напряженно размышлял Штефан. Неужели Уайт всего лишь искусно манипулировал Штефаном, чтобы добиться того, что сейчас с ним и происходит? А зачем?
Уайт с улыбкой покачал головой, поднял руку к панели с кнопками и снова привел лифт в движение.
– На этот раз вы явно ко мне несправедливы, Штефан, – сказал он. – Впрочем, я вас не упрекаю. Я на вашем месте реагировал бы точно так же. Тем не менее я приехал лишь для того, чтобы справиться о вашем самочувствии. А еще я хотел взглянуть на ребенка.
– На Еву?!
Вопросительное выражение на лице Уайта подсказало Штефану, что в том статистическом учете, который он мысленно вел, ему нужно поставить себе еще пару минусов. Его сальдо, похоже, становилось устойчиво отрицательным. Даже если он не сболтнул сейчас ничего лишнего, все равно было о чем беспокоиться: в последние несколько дней уж слишком много людей интересовались Евой.
– Вы уже дали ей имя.
Лифт остановился. Двери открылись, и Уайт отступил на полшага назад, пропуская Штефана. Увидев, что Штефан даже и не шевельнулся, он пожал плечами и первым вышел из лифта. Штефан мимоходом подумал, что кнопку нужного им этажа нажал Уайт, а не он. Стало быть, Уайт знал, в каком отделении находится Ребекка. Возможно, он даже знал номер ее палаты.
– Вы считаете, что поступили разумно?
– Что вы имеете в виду?
– Вы дали ребенку имя, – пояснил Уайт, дождавшись, когда Штефан выйдет за ним из лифта в коридор. Он без малейших подсказок со стороны Штефана пошел в нужном направлении. – Я не сообщу вам ничего нового, если скажу, что человеку обычно труднее расставаться с вещами, имеющими имя.
– С вещами? – Штефан старался говорить как можно более пренебрежительным тоном, однако чувствовал, что у него это не получается. – Мы говорим не о вещи, а о человеке, Уайт.
Американец пожал плечами.
– Разница не такая большая, как вы думаете. Вопрос здесь не только в праве собственности. Впрочем, пожалуй, я с вами соглашусь. Мне нужно было выразиться как‑то иначе. Пожалуйста, извините. Ваша супруга все еще намерена оставить ребенка у себя?
– Мы собираемся удочерить Еву, – подтвердил Штефан.
Он сам удивился тому, как легко с его губ слетело слово «мы», но не стал особо раскаиваться. В конце концов, он сейчас разговаривал с Уайтом, то есть с человеком, в присутствии которого слово «правда» утрачивало изначальный смысл.
– Меня это не очень удивляет, – сказал Уайт. – Однако я надеюсь, что вы, по крайней мере, хорошо себе представляете, во что ввязываетесь.
– Что вы имеете в виду?
– Вам придется многие месяцы обивать пороги различных инстанций. А может, на это уйдут годы.
Слова Уайта прозвучали довольно искренне, но Штефан не обратил на них особого внимания: он уже не раз слышал от этого человека вроде бы искренние слова, которые на поверку оказывались лукавством.
Они подошли к палате. Уайт постучал, но не получил никакого ответа: тяжелая дверь просто поглотила стук. Штефан молча обогнул Уайта, подошел к двери и открыл ее. Заглянув внутрь, он слегка вздрогнул от неожиданности – явно не очень приятной. Ребекка была не одна: возле ее кровати стоял инспектор Дорн, а к подоконнику, сложив руки на груди, прислонился Вестманн, который тут же с угрюмым видом стал быстро переводить взгляд с Ребекки на Штефана и обратно, как будто надеялся по их мимике или жестам узнать то, что они старались скрыть. Ни Ребекка, ни полицейские абсолютно не удивились появлению Штефана. Тот в свою очередь секунду всматривался в лица полицейских, пытаясь понять, знают ли они о небольшом «голливудском» приключении, которое произошло с ним по дороге в больницу. По выражению их лиц это нельзя было определить. Штефан решил не рассказывать им о случившемся – по крайней мере пока.
Как только Ребекка увидела Уайта, который вошел в комнату, закрыв за собой дверь, выражение ее лица тут же изменилось. Она резко выпрямилась, продолжая сидеть на кровати.
– Господин Мевес! – Дорн шагнул навстречу Штефану и протянул ему руку.
Штефан нарочито проигнорировал его жест.
– Что… что вы здесь делаете? – удивленно спросил он.
– Вы же сами звонили мне на работу и хотели со мной поговорить, – пояснил Дорн.
– Причем срочно, – добавил Вестманн. – Что ж такого срочного вы хотели сообщить?
Штефан открыл рот, сам еще толком не зная, что скажет в ответ. Он уже начал сомневаться, что ему следует рассказывать о Соне и ее странных братьях полицейским, не говоря уже об Уайте. Впрочем, Дорн невольно дал ему немного времени на размышления, кивнув на американца.
– А почему бы вам не представить нам своего спутника?
– Моя фамилия Уайт, – ответил тот по‑немецки, но с отчетливым американским акцентом.
Он поспешно обогнул Штефана, протянул левую руку и не скрыл усмешки, наблюдая за неуклюжей попыткой Дорна пожать его руку своей правой рукой.
– Я – сотрудник американского посольства.
Дорн нахмурился и, оставив в покое руку Уайта, повернулся с удивленным выражением лица к Штефану.
– А, вы пустили в ход тяжелую артиллерию! – заметил Дорн.
Штефан поначалу даже не понял, что имел в виду Дорн. Уайт оказался сообразительнее и, энергично покачав головой, изобразил на своем лице такую безупречную улыбку, что даже Штефан невольно оценил его искусство дипломатии.
– Вы ошибаетесь, уважаемый господин…
– Дорн, – холодно подсказал инспектор.
– …господин Дорн. Я не знаю, что здесь произошло и не имею к этому абсолютно никакого отношения. Мы с господином Мевесом случайно встретились в подземном гараже.
– И в больнице вы оказались совершенно случайно, – вмешался Вестманн.
– Вовсе нет. Я приехал для того, чтобы попрощаться со Штефаном и Ребеккой. Я послезавтра уезжаю в Штаты.
– А они что, ваши друзья? – спросил Дорн.
– Ну не то чтобы большие друзья, – начал Уайт. – Мы познакомились на обратном пути из Боснии, и мне не хотелось бы уезжать, не сказав им «гуд‑бай».
– Совместные приключения сплачивают людей, не так ли? – заметил Дорн. – Это вполне объяснимо. Господин Мевес мне об этом рассказывал.
Дорн был прекрасным актером. Его слова прозвучали настолько естественно, что даже Штефан невольно на пару секунд задумался над тем, что же он, черт возьми, рассказывал Дорну, хотя до этого был уверен, что ничего не говорил ему по этому поводу.
Однако и Уайт прекрасно владел собой. Ничто ни в выражении его лица, ни в манере держаться не выдало ни испуга, ни какой‑либо другой негативной реакции на слова Дорна. Он невозмутимо покачал головой.
– Не такое уж это было и приключение. Я всего лишь отвечал за транспорт. Я даже не выходил из вертолета, хотя очень хотелось. – Он вздохнул. – Возможно, вы заблуждаетесь, как и многие другие люди. Я тоже, по правде говоря, раньше так же заблуждался. Моя работа не такая уж захватывающая и опасная и вовсе не наполнена разнообразными событиями, как можно было бы предположить. На самом деле это не так. Иногда мне очень не хватает какого‑нибудь маленького приключения.
– А это что? – Дорн указал кивком на висевшую на перевязи руку Уайта.
Американец состроил гримасу и глубоко вздохнул.
– У провидения тоже иногда бывает своеобразное чувство юмора, – произнес он. – Я лечу в страну, охваченную войной, вывожу оттуда двоих людей, которые безумно рады уже тому, что остались живы, и не получаю при этом ни единой царапины. А по дороге из аэропорта домой меня делает инвалидом какой‑то таксист, который за двадцать марок чаевых решает пренебречь правилами дорожного движения.
– А с какой стати армия США вдруг послала свой вертолет в охваченную войной страну, чтобы вывезти оттуда двоих граждан Германии?
На лице Уайта по‑прежнему светилась безупречная улыбка.
– Исключительно из гуманных соображений. Я уверен, что ваши ребята поступили бы по отношению к моим соотечественникам точно так же, если бы оказались где‑то неподалеку.
– А если бы этот их поступок был не случайным, то они точно так же старались бы это скрыть, – предположил Вестманн.
– Совершенно верно, – невозмутимо ответил Уайт. – Но это было не более чем… Впрочем, не будем об этом. – Он повернулся к Ребекке. – Я могу зайти позже, если помешал вашему разговору.
– Не стоит, – возразила Ребекка.
Она произнесла это излишне поспешно и чуть громче, чем следовало бы. А еще в ее голосе – Штефан не мог понять почему – прозвучал испуг. В течение нескольких секунд не только Штефан, но и Дорн, и Вестманн, и особенно Уайт удивленно смотрели на нее. Затем Ребекка выдавила из себя смущенную улыбку и добавила уже совершенно другим тоном:
– Я знаю, как сильно вы заняты. У вас может не оказаться времени снова посетить меня.
Последнее предложение она произнесла с интонацией вопроса, бросив на Дорна и его коллегу многозначительный взгляд.
Дорн ничего не сказал, а Вестманн наконец‑то расправил сложенные на груди руки, оттолкнулся от подоконника и, сделав несколько шагов вперед, остановился между кроватью Ребекки и Штефаном.
– Что такое важное случилось, что вы непременно хотели нам об этом рассказать?
– Я…
В голове у Штефана лихорадочно зароились мысли. Он понял, что ему не следует рассказывать о Соне и ее братьях. По крайней мере в данный момент, в присутствии Уайта. Кроме того, нужно было заранее подготовить Ребекку. Хватит с нее уже неприятных сюрпризов. Поэтому Штефан решил, что попытается ограничиться только частью правды и расскажет Дорну только то, что тот и так рано или поздно все равно узнает.
– Меня кто‑то преследовал, – начал Штефан.
– Преследовал? Где? И когда? – выпалил Вестманн.
– По дороге в больницу, – ответил Штефан. Едва произнеся эти слова, он тут же осознал, что так и не ответил на вопросы Вестманна, и поспешно добавил: – Автомобиль с двумя парнями. Какая‑то японская модель… как мне показалось.
– Как вам показалось? – переспросил Вестманн. – Может, вам всего лишь показалось и то, что вас кто‑то преследовал?
– Они были вооружены и настроены весьма решительно, – продолжал Штефан.
Теперь он говорил, повернувшись к Дорну. Быть может, единственно правильной манерой поведения по отношению к Вестманну было полное его игнорирование.
Вестманн хотел что‑то сказать, но Дорн остановил его еле заметным жестом.
– Японский автомобиль? – спросил он. – Случайно не «хонда»?
Штефан кивнул:
– Думаю, что «хонда». А почему вы это спросили?
– На какой машине вы ездите, господин Мевес? – продолжал Дорн. – На темно‑синем БМВ?
– В данное время – да. Хотя эта машина принадлежит моему шурину.
Глаза у Вестманна едва не вылезли из орбит:
– Так это были вы?
– Что это значит? – спросила Ребекка.
Уайт ничего не сказал, однако Штефан краешком глаза заметил, что американец слегка напрягся.
– Вы об этом уже слышали? – поинтересовался Штефан.
Дорн рассмеялся, однако как‑то коротко, сухо и без особой радости.
– Я, знаете ли, знаком кое с кем из полиции. К тому же об этом трудно было не услышать: вы едва не оставили в руинах добрую половину центральной части города.
– Что произошло? – резко спросила Ребекка. – Штефан! Я хочу знать, что произошло!
– И я тоже, – сказал Дорн.
– А еще наши коллеги из дорожной полиции тоже хотят это знать, – добавил Вестманн. – Надеюсь, вы в состоянии передвигаться пешком, Штефан. Ваши водительские права!
– Помолчите, Вестманн, – перебил Дорн, даже не взглянув на своего коллегу. – Итак?
– Я и сам толком не понял, что произошло, – начал объяснять Штефан, и это было весьма близко к правде. – Я знаю только то, что эти двое парней за мной гнались.
– Вы носились как сумасшедший по всему городу, разбив при этом с десяток автомобилей и подвергая себя и множество беззащитных людей смертельной опасности, и все из‑за того, что вам показалось , будто за вами кто‑то гонится?!
Дорн покачал головой. Он выглядел необычайно рассерженным, но у Штефана почему‑то возникло ощущение, что истинная причина недовольства инспектора заключается в чем‑то ином.
– Кто‑то покалечился? – спросил Штефан.
– Нет, – ответил Дорн. – И благодарите Бога, что этого не произошло. В противном случае я вас немедленно арестовал бы.
– Я не знаю, кто эти парни! – вдруг совершенно не к месту заявил Штефан. – Черт возьми, какой смысл мне это скрывать? Когда они бросились за мной вдогонку, я не на шутку испугался!
– А может, вы все‑таки их знаете? Вы ведь позвонили нам еще до того, как они стали вас преследовать, – выпалил Вестманн.
Штефан мысленно поблагодарил Вестманна за подобный выпад: теперь у него была отговорка и он сказал то, что давно уже вертелось у него на языке:
– У меня было ощущение, что за мной кто‑то следит. С самого утра. Я подумал, что это, наверное, ваши люди, и хотел по этому поводу с вами поговорить.
– Не такая уж вы важная птица, чтобы устраивать за вами слежку, – съязвил Вестманн.
Дорн состроил недовольную гримасу, но так ничего и не сказал. Он, похоже, не поверил ни единому слову Штефана.
– Ладно, – произнес он через пару секунд, вздохнув. – Я разберусь с этим. Однако мне будет очень трудно это сделать, если вы что‑то от меня утаиваете.
Штефан как бы невзначай сделал шаг вперед, слегка повернулся к Дорну и стал так, чтобы Ребекка при этом не могла видеть его лица.
– Быть может, вы и правы, – согласился он. – Я расскажу все, что вам нужно знать. Но не сейчас. Позже, в вашем кабинете. Я зайду к вам после обеда.
– Вам что, нужно время, чтобы придумать более правдоподобную историю? – спросил Вестманн.
– Моя жена и так уже достаточно поволновалась, – пояснил Штефан.
Он посмотрел на Дорна, умоляя его взглядом, и, к его облегчению, полицейский согласился с ним.
– Ну хорошо, – сказал он. – Жду вас у себя примерно через час. И очень хотел бы услышать от вас историю, которая покажется мне убедительной. – Он слегка махнул рукой. – Пойдемте, Вестманн.
Штефан подождал, пока Дорн и Вестманн выйдут из палаты. Однако после их ухода Штефан не смог сохранить с таким трудом поддерживаемое им внешнее спокойствие и, чтобы как‑то подавить нарастающее волнение, решил предпринять активные действия. Он резко повернулся к Уайту и выпалил:
– Кто были эти парни?
– А я откуда знаю? – огрызнулся Уайт.
Но этот ответ слетел с его уст скорее машинально. Через секунду он покачал головой, пожал плечами и уже более спокойно сказал:
– Я этого и вправду не знаю.
– Так же как не знаете и того, кто напал на женщину из Управления по делам молодежи?
– Как они выглядели? – Уайт пропустил последний вопрос Штефана мимо ушей. – Я имею в виду тех двоих парней. Вы могли бы их опознать?
– Я могу лишь утверждать, что действительно их не знаю, – ответил Штефан. – Для меня они просто какие‑то неизвестные мне парни.
Он присел на край кровати и взял Ребекку за руку. Она не ответила на его прикосновение, но так пристально посмотрела на него, что он почувствовал ее взгляд почти физически.
– Они были высокого роста или низкого, блондины, брюнеты? – В голосе Уайта зазвучали интонации профессионала, а от американского акцента не осталось и следа. – Североевропейского или южноевропейского типа?
Штефан ответил не сразу. Вначале он напряг свою память так сильно, как только мог. Лицо одного из парней он видел довольно отчетливо, однако это длилось какое‑то мгновение, к тому же Штефан в тот момент очень испугался за свою жизнь. Часто бывает так, что человек изо всех сил пытается что‑то вспомнить, но от этого картинки в его памяти отнюдь не становятся четче, а его сознание, подчиняясь настоятельному требованию вспомнить какие‑то события, обращается за помощью к воображению, и то охотно добавляет к воспоминаниям детали, которых в действительности и в помине не было.
– Они были… темноволосыми, – наконец сказал Штефан. – Вроде бы.
– Да, не густо! – констатировал Уайт. – Но все же лучше, чем ничего. Возможно, позже вам удастся вспомнить какие‑нибудь детали, когда придете в себя. Значит, говорите, темные волосы…
Штефан кивнул.
– Темными были только волосы или… они вообще были… смуглыми?
– Смуглыми?
– Южноевропейский тип. Что‑то вроде хорватов. Или же они были светлолицыми, как русские?
Штефан вдруг перепугался, услышав, что Ребекка шумно вздохнула. А еще через миг она так сильно вздрогнула, что ее кровать задрожала.
– Барков? – пробормотала она. – Вы… вы хотите сказать, что… что это могут быть люди Баркова?
Уайт секунд десять молча, без всякого выражения смотрел на нее. Затем он, тоже сильно вздрогнув, покачал головой и выдавил из себя настолько неестественную улыбку, что она даже могла показаться вполне естественной.
– Вряд ли, – сказал он. – Зачем бы им это делать?
– А почему бы и нет? – резким тоном возразила Ребекка. – В конце концов, мы укокошили их главаря.
– В таком случае они явились бы сюда по мою душу, а не по вашу, – ответил Уайт.
– А кто вам сказал, что они прибыли сюда не по вашу душу?
– Если бы им нужен был я, то я бы это знал, – пояснил Уайт.
Он начал нервно ходить по комнате взад‑вперед. У Штефана мелькнула мысль, что такое поведение Уайта не очень‑то согласуется с его показной самоуверенностью.
И тут Штефан, словно пытаясь в чем‑то убедить самого себя, неожиданно сказал:
– А может, это действительно было всего лишь совпадение.
– Глупости! – возразила Ребекка. – Таких совпадений не бывает.
– Тогда… этому может быть еще одно объяснение, – сказал Штефан, запинаясь.
Штефана терзали сомнения, однако ему почему‑то казалось, что если он сейчас не расскажет Ребекке – а заодно и Уайту, хотя Штефан и сомневался, что тому следует это знать, – буквально все, то, пожалуй, совершит роковую ошибку.
– Что ты имеешь в виду? – спросила Ребекка.
Она забрала из его ладони свою руку и попеременно смотрела то на Штефана, то на Уайта. Штефан подумал, что, наверное, трудно было определить, на кого из них она смотрела более враждебно.
Он глубоко вздохнул и рассказал Ребекке и Уайту о визите Сони. Они оба слушали его молча, а Штефан украдкой внимательно наблюдал за Уайтом. Он рассказал им не все, умолчав о жутком инциденте в подземном гараже, о своем посещении медсестры Дануты и о том, что услышал от нее.
– А почему я узнаю обо всем этом только сейчас? – враждебно спросила Ребекка, после того как Штефан закончил свой рассказ.
Агрессивность ее тона поначалу возмутила Штефана, но уже в следующий миг он осознал, что она направлена не конкретно против него: над Евой нависла опасность, и Ребекка, словно ежик, инстинктивно выпустила свои колючки во все стороны.
– А что, мне нужно было об этом рассказывать в присутствии Дорна?
– Он все равно об этом узнает, – вмешался Уайт. – Если эта ваша… как ее зовут?
– Соня.
– Ну да, Соня. Если она обратится в соответствующие инстанции, то Дорну не составит труда выяснить и все остальное. А это было бы совсем некстати.
– Вы должны ее остановить, – сказала Ребекка.
Уайт усмехнулся:
– Я? Почему это вам вдруг пришло в голову, что я могу это сделать?
– Хотя бы потому, что лично я лежу на этой кровати и скорее мертва, чем жива, – ответила Ребекка. – И потому, что мы помогли вам совершить то гнусное убийство. А еще потому, что сегодня кто‑то пытался убить Штефана. Вам не кажется, что вы перед нами в долгу?
Уайт вздохнул:
– Я же вам говорил, что не следует брать с собой этого ребенка.
– Я не позволю командовать мной всяким там убийцам! – возмутилась Ребекка.
Уайт никак не отреагировал на ее слова, а Штефан бросил на жену укоряющий взгляд. Он, конечно, был с ней солидарен, однако Уайт мог им еще пригодиться.
– Я займусь этой проблемой, – пообещал Уайт, повернувшись к Штефану. – Быть может, вам просто не повезло и вы нарвались на парочку крайне агрессивных автохулиганов. Если это не так, то я попытаюсь выяснить, что к чему. – Он посмотрел на Ребекку. – Кроме того, я на всякий случай направлю сюда человека, который позаботится о вашей безопасности.
– Спасибо! Как‑нибудь обойдусь! – эти слова прозвучали резко.
Уайт хотел что‑то сказать, но передумал и ограничился лишь тем, что пожал плечами. С Ребеккой в этот момент явно не было смысла о чем‑то спорить. Правду говоря, с ней не было смысла о чем‑то спорить уже недели две – с тех самых пор, как они вернулись из Боснии.
– Мне пора, – сказал Уайт, взглянув на часы. – Я пришлю кого‑нибудь подежурить тут.

Штефан вернулся домой с наступлением темноты. Он так и не поехал к Дорну, а еще несколько часов пробыл у Ребекки и покинул больницу лишь после того, как Ребекка в буквальном смысле слова вытолкала его из своей палаты. Человек, которого Уайт обещал прислать для обеспечения безопасности Ребекки, так и не появился.
Штефан припарковал БМВ перед домом, доехал на лифте до своего этажа и, подойдя к двери квартиры, мысленно поймал себя на том, что целую секунду медлил, прежде чем вставить ключ в замок и открыть дверь.
Внутри было тихо. В жилой комнате на телефоне пульсировал красный огонек автоответчика, на котором, по‑видимому, опять накопилось с десяток записей. В комнате обычно царил полумрак, но теперь там было не так темно, как всегда.
Штефан закрыл за собой дверь, положил ключ в карман и, сделав шаг, остановился. По старой привычке он не стал включать свет в коридоре: до жилой комнаты всего несколько шагов, которые вполне можно было пройти и в темноте. Однако в квартире… что‑то изменилось: не только полумрак комнаты, нарушаемый жутковатым пульсирующим светом огонька автоответчика, показался ему не таким плотным, как обычно, но и в столь привычную для него тишину вкрались какие‑то звуки. Он слышал их, но не по отдельности, а через секунду они были заглушены одним‑единственным звуком – вибрирующим гудением холодильника в кухне. Прислушавшись, еще через секунду Штефан различил равномерное, монотонное тиканье – этот звук, по‑видимому, доносился от стоявшего на тумбочке старенького механического будильника. А еще он услышал урчание воды в трубах центрального отопления и с десяток других звуков, на которые раньше обычно не обращал внимания. Сейчас же он слышал все это настолько отчетливо, как будто чувствительность его органов слуха возросла в десятки раз.
А еще он заметил кое‑что такое, что по‑настоящему встревожило Штефана. В его отсутствие здесь кто‑то был. Кто‑то чужой. Был, но уже ушел. Однако Штефан чувствовал его запах. Этот кто‑то был здесь и оставил после себя следы – такие отчетливые, как будто он плеснул яркой краской на стену. Кто‑то чужой. И враждебный.
Штефану вдруг пришло в голову, что эти мысли – просто какая‑то чушь. Однако в них явно не было ничего комического. Скорее, наоборот. Штефану стало страшно. Он со всей отчетливостью ощущал, что здесь действительно кто‑то был – некий незваный гость, явившийся сюда отнюдь не с добрыми намерениями. И теперь, когда Штефан осознал, что здесь был чужой человек, в его сознании появлялось все больше и больше информации о нем. Это была девушка. Соня. Он чувствовал, что именно она была здесь и оставила после себя следы.
Штефан рассмеялся, и смех его был пронзительным и нервным, и он не только не отогнал, но еще больше усилил его страх.
Он сделал еще один шаг вперед и быстрым движением нажал на выключатель.
Яркий свет в первый миг показался Штефану таким ослепительным, что ему пришлось зажмуриться. Исчезла не только темнота, но то, что он только что слышал и чувствовал. Все вокруг снова стало таким, как всегда.
Тем не менее Штефан еще несколько секунд постоял у стола, внимательно оглядываясь по сторонам. Нет, в комнате ничего не изменилось. И никто сюда в его отсутствие не приходил. Однако Штефан все же прошелся по квартире, внимательно оглядывая все вокруг, и даже заглянул в шкаф и в душевую кабинку. Лишь после этого он более‑менее успокоился. Его фантазия, похоже, еще раз сыграла с ним злую шутку.
Он бросил свою куртку на кушетку, подошел к письменному столу и рассеянно прослушал записи на автоответчике – только бы узнать, кто звонил. Один из звонков, как и следовало ожидать, был от Дорна. Эту запись, как и все другие, Штефан стер, не дослушав до конца. Ему не составило бы особого труда прослушать ее всю, однако он подумал, что все равно завтра утром первым делом пойдет к Дорну, не дожидаясь, чтобы за ним прислали полицейскую машину.
Штефан почувствовал, как в животе у него заурчало. Если не принимать во внимание незаконченный завтрак, то он сегодня еще ничего не ел. Он пошел в кухню, включил кофеварку и попытался себе что‑нибудь приготовить – без особого воодушевления, но ощущая спазмы в животе. Он не был гурманом и воспринимал приемы пищи скорее как неизбежную необходимость, в результате чего его кулинарные навыки развились до приготовления яичницы‑глазуньи с ветчиной, да и то не ахти какой.
И сейчас он снова что‑то перепутал. Стоя у плиты и ожидая, когда из шипящей на сковородке массы получится что‑нибудь похожее на еду, он вдруг почувствовал необычайно неприятный запах. Ветчина подгорела и стала явно несъедобной, да и с самой яичницей ситуация была не лучше: она теряла аппетитный вид прямо на глазах.
Штефан приподнял и потряс сковородку, но это не помогло. Ничего не получилось. В животе у него по‑прежнему урчало, а все еще подчиняющаяся здравому смыслу часть сознания подсказывала, что пора прекращать эту явно неудавшуюся затею. Содержимое сковородки вдруг показалось Штефану какой‑то блевотиной – не только внешне, но и по запаху.
Он выключил плиту, опустил сковородку вместе с «яичницей» в мусорное ведро и довольствовался тем, что съел, не разогревая, два оставшихся ломтика ветчины. Ему вдруг совсем расхотелось есть. Он решил попробовать что‑нибудь приготовить чуть позже.
Когда он вернулся в жилую комнату, зазвонил телефон. Штефан быстро прошел мимо него, решив не отвечать на звонок, но затем почему‑то передумал и поднял трубку.
Это звонил Роберт.
– Я в аэропорту, – сообщил он, словно продолжая прерванный разговор. Его голос казался слегка возбужденным, хотя, может быть, его просто искажала телефонная линия. Штефан решил, что Роберт звонит по мобильному телефону. Из трубки был слышен типичный звуковой фон аэропорта. – Я решил вернуться раньше. У вас там что‑нибудь еще произошло?
– Ты наверняка разговаривал по телефону с Ребеккой, – сказал Штефан. – Зачем же задавать подобные вопросы?
– А затем, что ты не удосужился мне позвонить, – спокойно ответил Роберт.
Штефану, конечно же, не удалось вывести Роберта из равновесия. Он был спокоен как скала.
– Для этого не было причин.
– У меня на этот счет другое мнение. Впрочем, ладно, я позвонил тебе не для того, чтобы пререкаться. Через три часа я буду в аэропорту Франкфурта. Там и встретимся.
В этом предложении не было ничего необычного. К тому же, Штефан испытывал острую необходимость с кем‑то поговорить. Кроме того, он очень сильно нуждался в помощи. Если бы его шурин своему последнему предложению придал вид вопроса, Штефан тут же согласился бы. Однако эта фраза прозвучала уж слишком безапелляционно, и это задело Штефана за живое.
– В этом нет необходимости, – заявил он, еле сдерживая себя. – Кроме того, сегодня у меня был очень тяжелый день.
– Как хочешь, – сказал Роберт. – Тогда я пришлю кого‑нибудь за своей машиной, а встретимся мы завтра.
Он закончил разговор, не дожидаясь ответа Штефана, и Штефан еле удержался от того, чтобы с размаху не швырнуть трубку на телефонный аппарат. Впрочем, телефон был не виноват в том, что его шурин строил из себя крестного отца мафии. Это было скорее упущением Штефана: ему нужно было поставить своего шурина на место еще десять дней назад.
Штефан так разволновался, что уже не мог сидеть на месте. Он стал ходить туда‑сюда по квартире, включил стереофоническую аппаратуру и секунд через десять выключил ее, а затем – хотя и без особого желания – решил включить телевизор. Развлекательные и музыкальные программы не вызывали у него особого восторга, а потому он долго выбирал каналы, пока наконец не попал на трансляцию местных новостей. Они интересовали Штефана не больше, чем развлекательные программы, но сейчас его стало распирать любопытство: а вдруг он увидит репортаж о своем «авторалли»? Теперь, когда ему уже было известно от Дорна, что никто не пострадал, сегодняшнее происшествие казалось ему хотя и опасным, но не таким уж и трагическим.
Однако диктор ни словом не обмолвился об этом происшествии. Штефан уже собирался переключиться на следующий канал, когда на экране вдруг появилась фотография, от одного вида которой Штефан невольно вздрогнул.
Это была фотография подземного гаража, в котором он побывал сегодня утром.
Штефан целую секунду тупо смотрел на экран, а затем, направив на телевизор пульт дистанционного управления, поспешно усилил звук.
– …никаких следов, – закончил диктор фразу. Его голос был таким бесстрастным, как будто он зачитывал биржевые сводки за последний месяц. – Однако свидетели заявляют, что видели как минимум двух человек славянской внешности, вооруженных автоматами…
Штефан постепенно перестал различать отдельные слова: все его внимание сконцентрировалось на том, что он видел на экране. Там вместо диктора теперь появилась нечеткая – по‑видимому, снятая впопыхах и при плохом освещении – фотография какого‑то «мерседеса».
Нет, не какого‑то, а того самого, который Штефан видел утром.
Однако теперь этот «мерседес» выглядел уже совершенно иначе. Лобовое стекло отсутствовало. В капоте и в открытой двери водителя виднелись многочисленные пулевые отверстия. Из автомобиля вытекло что‑то темное, образовав огромную лужу на бетонном полу. Оба передних колеса были спущены. Автоматная очередь разбила обе передние фары и нарисовала на щитке радиатора новый асимметричный узор. Кругом валялось множество осколков стекла, похожих на градинки. Жертв покушения, по всей видимости, унесли отсюда еще до того, как была сделана эта фотография, но посреди лужи крови лежала белая женская туфля.
Штефан подумал, что ему тогда все‑таки нужно было взять деньги. Да, нужно было. Хозяину «мерседеса» они все равно больше не понадобятся, а его жена и так получит все его состояние. Эта мысль была явно безумной, появившейся вследствие охватившего Штефана истерического состояния, однако он возвращался к ней вновь и вновь, и она как бы окутала его мозг пеленой, как затуманивает мозг религиозного фанатика вновь и вновь повторяемая им молитва: ему нужно было взять деньги, ему нужно было взять деньги.
Какой‑то бред, казавшийся необычайно жутким и циничным на фоне того, что он сейчас видел на расплывчатой черно‑белой фотографии. Но это было еще не все: сквозь пелену в его мозг пыталась пробиться еще одна, совсем иная мысль: в происшедшей трагедии виноват он. Эти два человека погибли не потому, что они оказались не в то время и не в том месте, а потому, что он, Штефан, оказался не в то время и не в том месте.
И вдруг – совершенно неожиданно и так резко, как будто это был удар топором, – его охватил приступ страха. Пелена развеялась, и понимание истинного смысла показываемой на экране фотографии ворвалось в мозг Штефана с грохотом разорвавшейся гранаты. Для него стало очевидным не только то, что он опять был на волоске от смерти, но и то, что все недавние события отнюдь не были случайностью. Преследовавшие его сегодня днем парни – вовсе не какие‑то чокнутые автохулиганы, которые, украв автомобиль, решили немножко потрепать нервы наугад выбранной жертве. Если бы они тогда догнали его, то, по всей видимости, тут же убили бы. Насколько мало значила для них человеческая жизнь, они наглядно продемонстрировали этим утром.
Штефана охватила дрожь. Передача новостей уже давно закончилась, а он все еще был не в состоянии ни выключить телевизор, ни хотя бы уменьшить звук. Пошла звуковая заставка какого‑то американского комедийного телесериала, которую, наверное, было слышно через три квартиры по обе стороны коридора. Однако пульт дистанционного управления, казалось, стал весить добрую тонну, и Штефан был просто не в состоянии его поднять. Его мозг снова окутала пелена, состоявшая теперь не из слов и изображений, а из парализующего ужаса, который, как представлялось Штефану, не оставит его никогда. Кто‑то посягал на его жизнь, но эта опасность была совершенно не такой, с какой он столкнулся две недели назад в Волчьем Сердце. Может, действующие лица были все те же, а вот режиссура – совершенно иной. Отчаянное бегство по ночному лесу от вооруженных до зубов людей и своры мифологических чудищ было, безусловно, необычайно опасным и умопомрачительно жутким событием. Однако оно, по крайней мере, было ограничено во времени: им нужно было продержаться лишь несколько часов до утра, пока не прилетит спасительный вертолет. Кроме того, они тогда находились где‑то далеко,  в другом мире, куда они попали только на несколько часов, чтобы затем покинуть его навсегда.
Сейчас же опасность угрожала ему здесь, дома.
Охвативший Штефана страх сбросил оковы с кошмарных воспоминаний, которые на них наложило время, все больше отдалявшее нынешнюю жизнь Штефана в привычных для него условиях от его похождений в Боснии, и придал этим воспоминаниям совершенно новый оттенок. Теперь уже больше не было понятия «там», где было опасно, и понятия «здесь», где было большей частью безопасно. Теперь смерть могла настичь Штефана везде – на улице, в больнице, в подземном гараже.
Он попытался развеять окутавшую его мозг пелену с помощью рассуждений, убеждая себя, что еще осталось по крайней мере одно место, где он мог чувствовать себя в безопасности, – его квартира. Если бы его преследователи знали, где он живет, то наверняка подстерегли бы его у подъезда. Тем не менее они этого не сделали – значит, его квартира является сейчас безопасным убежищем, о котором никто из его недоброжелателей не знает.
«Никто, кроме Сони», – прошептал ему внутренний голос. Сони, которая уже была здесь и сидела на кушетке на том самом месте, где сейчас сидит он, а стало быть, она хорошо знает, где его можно найти.
Штефан вдруг осознал, что подобные размышления могут вызвать у него панику. Но он ничего не мог с этим поделать. Последняя спасительная ниточка, за которую он ухватился, – логические рассуждения – дала ему лишь эту эфемерную надежду. Да, именно эфемерную, ибо в действительности он не мог чувствовать себя в безопасности даже в собственной квартире. Мир вдруг превратился в огромную мишень, в центре которой находится Штефан.
И если этому требовалось какое‑то конкретное подтверждение, то оно не заставило себя долго ждать: в дверь кто‑то позвонил.
Штефан вздрогнул так, будто его ударило электрическим током. При этом он случайно нажал кнопку пульта дистанционного управления, выключив телевизор. Тишина показалась ему еще более пронзительной, чем только что звучавшая веселая музыка. Его сердце бешено колотилось, глаза распахнулись от страха. Штефан посмотрел на входную дверь. Он не ждал никаких гостей. Его никто не предупреждал о своем приходе, и никто из его знакомых не пришел бы к нему, предварительно не позвонив. Все его коллеги и немногочисленные друзья прекрасно знали, что в это время он обычно находится у Ребекки в больнице. Сообщение Дорна на автоответчике однозначно подтверждало, что он ждет Штефана у себя в кабинете завтра утром. Роберт все еще летел в самолете. Никто из знакомых Штефана не знал, что он сейчас дома.
В дверь снова позвонили. Теперь, в тишине, звонок показался ему более пронзительным и требовательным, чем в первый раз. А еще – более долгим.
Возможно, это был всего лишь кто‑то из соседей, явившийся выразить свое недовольство по поводу громко работавшего телевизора.
Да, именно так. Наверное, это пришла та нудная корова из квартиры напротив.
Штефан облегченно вздохнул, через силу улыбнулся и поднялся на ноги, мысленно убеждая себя, что за дверью стоит сосед, явившийся поругаться по поводу чрезмерно громкого звука.
Тем не менее он направился к двери не сразу, а сначала подошел к окну и осторожно посмотрел наружу через щель между шторами. Довольно интенсивный поток автомобилей свидетельствовал о том, что, хотя уже было темно, еще не очень поздно. Перед подъездом стояло такси. Его желтая табличка на крыше не светилась, однако Штефан сумел разглядеть, что водитель находился в машине. Кто мог приехать к нему на такси? Соня? Вряд ли. Он тут же подумал, что эта странная девушка, наверное, даже не знает, что такое такси.
В дверь позвонили в третий раз – еще более требовательно. Штефан медленно подошел к двери, посмотрел в глазок и увидел там крепко сложенного мужчину лет пятидесяти, с седыми волосами и коротко подстриженной бородкой‑эспаньолкой. Одет он был в джинсы и черную кожаную куртку. Если существовал на свете типичный таксист, так это был именно он. А может, он выглядел уж слишком типичным для таксиста? Штефан вполне мог представить себе этого дядю в камуфляжной униформе, солдатских сапогах и с автоматом через плечо. Его широкое лицо тогда отнюдь не сияло бы таким добродушием, как сейчас, и…
Похоже, у Штефана опять разыгралась фантазия. Он отогнал от себя бредовые мысли, отступил на шаг и так резко распахнул дверь, что стоявший на пороге мужчина испуганно вздрогнул.
– Что вам нужно?
Седовласый растерянно смотрел на Штефана. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя. Затем он спросил:
– Господин Мевес? Я из северного таксопарка.
– Я не заказывал такси, – заявил Штефан.
Он молниеносно окинул взглядом коридор по обе стороны от двери: пусто. В коридоре, слава Богу, не было ни одного места, где мог бы спрятаться взрослый человек. Затем Штефан быстро оглядел стоявшего перед ним мужчину. Он был заметно выше Штефана и плотнее, но при этом, пожалуй, медлительнее. И вдруг Штефан осознал – произошло что‑то очень странное: в тот самый момент когда он открыл дверь и посмотрел в глаза звонившему, все его надуманные страхи куда‑то улетучились. Трусость Штефана никуда не исчезла, однако она, похоже, теперь распространялась только на то, что было скрыто от его глаз. Видимого противника Штефан уже не боялся.
Но это вовсе не означало, что он относился к такому противнику с пренебрежением. Нет, он тщательно осмотрел стоявшего перед ним мужчину и пришел к выводу, что если тот и работал таксистом, то не всю свою жизнь: уж слишком мощными были мышцы его руки.
Кроме того, Штефан почувствовал, что этот мужчина чего‑то боится, причем страх в нем нарастал с каждой секундой.
– Я в курсе, – ответил таксист. Он нервничал и, казалось, не знал, куда деть глаза. – Я должен забрать отсюда машину и пригнать ее в аэропорт. Темно‑синий БМВ с номером…
– Это машина моего шурина, – перебил его Штефан. – Подождите, я возьму ключи.
Похоже, Роберт позвонил им еще из аэропорта Цюриха, чтобы к его прибытию в аэропорт Франкфурта машина наверняка была уже там. Он, конечно, не очень обрадуется, увидев на ней столько вмятин, но, по крайней мере, к моменту встречи со Штефаном первый приступ гнева у Роберта должен пройти.
Штефан вошел в комнату, взял ключи и передал их таксисту вместе со сложенной банкнотой в двадцать марок, которую тот взял с выражением искреннего удивления. Штефан знал: он поймет смысл этих щедрых чаевых позднее, когда будет передавать Роберту машину в аэропорту.
Штефан подождал, пока за седовласым мужчиной не закроются двери лифта, закрыл входную дверь на замок и на цепочку и вернулся в жилую комнату. Теперь он был довольно спокоен. Конечно, он отчетливо осознавал, что ему угрожает опасность, серьезность которой он оценить пока еще не мог, однако он воспринимал ее скорее как стратег, анализирующий сложившуюся ситуацию. Он, почти как компьютер, обрабатывал поступающую информацию. Выводы были неутешительными. Но ощущение паники, парализовавшее его несколько минут назад, уже не возвращалось.
Он теперь в полной мере пришел к пониманию того, насколько опасными было то, что произошло с ним в последние дни. Если он позволит себе поддаться панике, то, чего доброго, еще начнет метаться, как перепуганная курица, делая одну ошибку за другой. Возможно, именно этого и ждут от него преследователи.
Штефан подумал, что не станет доставлять им такого удовольствия. У них уже был шанс с ним разделаться, и второго такого шанса он им не даст. Штефан вдруг понял, что ему теперь следует делать: необходимо было свести воедино, казалось, несопоставимое – Уайта и его таинственных работодателей; Соню и ее странных братьев; преследовавших его на автомобиле парней (именно они, наверное, пришили ту парочку в подземном гараже); Еву и те на первый взгляд безобидные намеки, которые он услышал от медсестры Дануты и ее брата. Все это, казалось, не было связано одно с другим, однако Штефан был уверен, что между всеми этими людьми и событиями все‑таки существовала какая‑то связь. Все это было частями единого целого, некой трехмерной игрушки‑головоломки, над которой надо было корпеть часами или же днями, прежде чем все ее компоненты вдруг займут определенное место и появится новая, ранее неведомая форма. У него уже есть эти компоненты. Оставалось только выработать план, как правильно совместить их друг с другом.
У него вдруг приподнялось настроение уже от осознания того, что он больше не является лишь беспомощной жертвой и чей‑то там добычей. Он теперь понимал, что у него появился шанс устроить свою охоту на гоняющихся за ним охотников. И от одной этой мысли Штефана вдруг охватила эйфория.
Это длилось до того момента, когда стекло в окне его квартиры вдруг разлетелось вдребезги от прогремевшего взрыва, – взлетел на воздух стоявший у подъезда БМВ.

Когда Штефан выбежал на улицу, там уже было полно людей. Из ближайших домов выбегали жители – кто поглазеть, а кто, может быть, и чем‑то помочь, хотя, как тут же с огорчением заметил Штефан, помощь была не нужна: взрыв был таким сильным, что от БМВ практически ничего не осталось. Там, где автомобиль только что стоял, в асфальте зиял кратер двадцатисантиметровой глубины, в котором горел бензин вперемешку с маслом. Саму машину, по‑видимому, при взрыве подбросило в воздух метров на пять, а затем она упала на два стоявших рядом автомобиля, серьезно повредив их. Повсюду валялись многочисленные горящие обломки, и ближайшие несколько кварталов были усыпаны осколками стекла. Взрывная волна вышибла все оконные стекла в радиусе тридцати метров. На лицах многих выбежавших на улицу людей Штефан увидел кровь: осколки разлетевшихся оконных стекол, скорее всего, осыпали разящим градом внутренности квартир. Штефану оставалось только надеяться, что взрыв не унес жизни невинных людей.
Нет, как минимум одну все‑таки унес. Такси, которое он видел из окна, было перевернуто взрывной волной и отброшено на другую сторону улицы. Все его стекла разбились, а оставшийся за рулем водитель лежал неподвижно. Он, похоже, был мертв.
Кто‑то грубо толкнул Штефана. Поспешно шагнув в сторону, чтобы удержаться на ногах, Штефан встревоженно и очень внимательно огляделся вокруг. Из соседних домов по‑прежнему выбегали люди. Движение на улице застопорилось, и вереница остановившихся автомобилей тянулась до перекрестка. Если пожарные не смогут приехать в ближайшие две‑три минуты, им потом сюда попросту не удастся протиснуться.
Словно опровергая этот мрачный прогноз, в конце улицы замигал синий проблесковый маячок. Штефан не услышал звука сирены, но, поскольку он не видел, чтобы кузов машины возвышался над головами людей, подумал, что прибыли, пожалуй, не пожарные, а полицейские: у них автомобили были не такими высокими.
Простояв еще пару секунд с широко раскрытыми глазами и абсолютно растерянным выражением лица, Штефан вдруг удивился тому, какой он тугодум: с момента взрыва до момента прибытия полицейской машины ему даже и в голову не пришло, что на самом деле означал этот взрыв.
Зато теперь понимание смысла случившегося ворвалось в мозг Штефана с такой силой, как будто и там произошел взрыв – не менее мощный. Его руки начали трястись, сердце бешено заколотилось, а дыхание стало таким быстрым, как будто он только что пробежал целый километр.
БМВ взорвали не просто так.
Кто‑то сделал это, чтобы убить Штефана!
И этот кто‑то, должно быть, сейчас находится рядом…
Первым побуждением Штефана было броситься к полицейской машине, которая в этот момент пыталась пробиться через все увеличивающуюся толпу. Однако этот импульс угас еще до того, как Штефан успел повернуться в нужном направлении. Если люди, подложившие взрывчатку в БМВ, все еще находятся где‑то поблизости (а Штефан почему‑то был абсолютно уверен, что это именно так), то они наверняка внимательно наблюдают за полицейской машиной. Кроме того, присутствие полицейских само по себе не обеспечивало Штефану надежной защиты: в конце концов, его ведь уже пытались убить прямо на улице. Его преследователи подложили взрывчатку в машину, понимая, что она взлетит на воздух в центре города, и Штефан готов был дать голову на отсечение, что они даже и не задумывались, сколько при этом может погибнуть невинных людей. Стало быть, они вполне способны, не колеблясь, открыть по нему огонь, когда он будет пробираться к полицейской машине. Или же прямо сейчас, пока он еще здесь.
Все эти мысли вихрем пронеслись в голове Штефана еще до того, как он успел что‑то предпринять и, вполне возможно, совершить при этом какую‑нибудь роковую ошибку. Наверное, подобная медлительность спасла ему жизнь, если его преследователи – а их, по‑видимому, было несколько – действительно находились где‑то поблизости. Штефан предусмотрительно отступил на два шага назад, стараясь раствориться в толпе, которая еще десять секунд назад его раздражала, а теперь воспринималась им как единственный шанс остаться незамеченным. Он не решился вернуться в свою квартиру: если его преследователи выяснят, что он остался в живых, они первым делом станут искать его именно там. Предполагаемая безопасность его жилища взлетела на воздух вместе с БМВ шурина.
Штефан украдкой огляделся по сторонам. Полицейская машина протискивалась по противоположному тротуару, однако продвигалась к месту взрыва черепашьими темпами. Все вокруг было заполнено зеваками, которые оживленно о чем‑то спорили, пытаясь перекричать друг друга и время от времени показывая руками то на одну, то на другую горящую машину. Лишь немногие из присутствующих что‑то делали. Двое или трое мужчин, вооружившись портативными огнетушителями, пытались погасить огонь, а в двух шагах от Штефана молодой парень сбивал пламя с отлетевшего от машины колеса, на которое при взрыве брызнул загоревшийся бензин. Штефан, не видя вокруг ни одного знакомого лица, впервые в жизни пожалел, что так мало общался со своими соседями. Стоявшие вокруг него совершенно незнакомые люди вполне могли жить в том же доме, что и он. Но они также вполне могли быть и наемниками, приехавшими бог весть откуда и сейчас прячущими под своей одеждой оружие со снятыми предохранителями.
Он попытался разглядеть в толпе людей определенного типа: темные волосы, славянская внешность. С красной буквой «У», обозначающей «убийца», на лбу?! Или с буквой «П» – «подрывник»?
Нет, это было бессмысленным занятием: если эти парни действительно где‑то поблизости, то он ощутит их присутствие лишь тогда, когда получит нож под ребро или пулю в затылок. Ему нужно немедленно убираться отсюда. И как можно быстрее!
Стараясь не привлекать к себе внимания, он медленно сделал два шага в сторону и слился с толпой, которая вынесла Штефана к его подъезду. Однако Штефан не стал в него заходить, а, используя стихийные потоки людей, постепенно приблизился к перекрестку. От поворота его теперь отделяли всего лишь пять или шесть шагов, которые показались ему огромной дистанцией, учитывая тот факт, что кто‑то из его преследователей мог в данный момент внимательно следить за этим участком улицы, а то и просто случайно бросить взгляд в этом направлении. Тем не менее Штефан сумел удержаться от того, чтобы броситься бежать, потому что тогда он наверняка привлек бы к себе внимание. Он, не торопясь, дошел до перекрестка и, не оглядываясь, свернул за угол. Его сердце отчаянно колотилось, а нервы были на пределе. В последнее время ему несколько раз пришлось проявлять смелость, но сейчас мужество покинуло его.
Засунув руку в карман, он стал отчаянно искать там ключи от своей машины. Он нащупал их уже через секунду, но эта секунда показалась ему целой вечностью. Штефан по‑прежнему удерживался от того, чтобы побежать, однако шел так быстро, как только мог. Быстрая ходьба отнимала почти столько же сил, как и полноценный бег. Когда Штефан наконец дошел до своего «фольксвагена», припаркованного в каких‑нибудь двухстах метрах от его дома, он совсем запыхался. Его руки так дрожали, что он лишь со второй попытки сумел вставить ключ в дверной замок и открыть дверь. Сев в машину, он захлопнул дверь и тут же заблокировал ее. Лишь затем он, облегченно вздохнув, вставил ключ в замок зажигания.
Штефан, конечно же, отнюдь не чувствовал себя в безопасности, но по крайней мере в данный момент непосредственно ему ничто не угрожало. Улица вокруг него была практически пустой. Те немногие прохожие, которых он видел, направлялись не к нему, а торопливо шли в сторону его дома. Слава Богу! Значит, толпа, собравшаяся в районе взрыва, станет еще больше и его преследователям еще труднее будет обнаружить, что его там нет. А теперь Штефану было необходимо исчезнуть с места событий.
Он повернул ключ зажигания. Двигатель завелся лишь с четвертой попытки, и Штефан – особенно отчетливо – услышал, как громко и неровно он работает. Кроме того, в салоне стоял неприятный запах бензина. Уже через секунду до Штефана дошло, что дело вовсе не в «фольксвагене»: те два дня, которые он ездил на БМВ Роберта, не прошли бесследно. Ни к чему человек, по‑видимому, не привыкает так быстро, как к роскоши.
Он осторожно тронулся с места, свернул в боковую улочку и затем еще несколько раз сворачивал то направо, то налево, прежде чем убедился, что за ним никто не едет. Наверное, подобные маневры были излишними: уже тот факт, что он сидел в своей машине и был еще жив, говорил о том, что люди, подложившие бомбу в БМВ, не заметили его. Однако после совершенных маневров он все‑таки почувствовал себя спокойнее.
Штефан взглянул на часы и с удивлением обнаружил, что с момента взрыва не прошло и пяти минут. У него было вполне достаточно времени для того, чтобы поехать в аэропорт и встретить Роберта.
Тем не менее он при первой возможности двинулся в противоположном направлении. Поговорить с Робертом он еще успеет. Сейчас гораздо важнее поехать в больницу к Ребекке. Хотя Штефан еще не принял окончательного решения, он, несмотря на это, был процентов на восемьдесят уверен, что, по крайней мере на эту ночь, Ребекку необходимо вывезти из больницы в какое‑нибудь более безопасное место. Больница являлась, по сути, своего рода проходным двором. Конечно же, нельзя было ехать к ним домой: Ребекке требовалось более надежное убежище. А еще, естественно, им нужен врач – толковый и умеющий держать язык за зубами. Однако у Штефана не было ни малейшего представления, где ему найти такое убежище и такого врача. Быть может, Роберт даже обрадуется, если Штефан обратится к нему с просьбой хоть раз использовать свои деньги и свои пресловутые связи действительно для блага своей сестры.
Сигнал на ближайшем светофоре сменился с зеленого на желтый, а с желтого – на красный. Штефан, притормозив, машинально посмотрел в зеркало заднего вида и заметил, что ехавшая сзади машина проворно обогнула его и остановилась слева.
Впрочем, это была не «хонда», да и человек в ней, тут же опустивший боковое стекло и жестом попросивший Штефана сделать то же самое, вовсе не пытался наставить на него какое‑либо оружие. Но у Штефана не было уверенности, что эта встреча не будет иметь неприятных последствий. Машина, остановившаяся рядом с ним, была бело‑зеленого цвета, а на крыше у нее был установлен синий проблесковый маячок. Руки Штефана вдруг так занемели, что ему лишь с трудом удалось ухватиться за ручку на дверце машины и опустить боковое стекло.
– Доброе утро, унтер‑офицер, – сказал он.
Черт возьми, а так ли нужно было обращаться к полицейскому? Штефан не имел никакого представления об этом. К тому же в его голосе слышалась нервозность. Да что там голос – он действительно сильно нервничал.
– Добрый вечер, – поприветствовал Штефана полицейский.
Он был явно старше Штефана, и его круглое лицо излучало одновременно и доброжелательность, и силу. В его глазах светилась улыбка, но это не помешало ему привычным оценивающим взглядом окинуть Штефана, а заодно и салон его машины.
– Вы очень торопитесь? – спросил он.
– Я ехал слишком быстро? – испуганно произнес Штефан.
Он был уверен, что отнюдь не превышал разрешенной здесь скорости. Хотя бы потому, что его тарантасу, чтобы разогнаться до пятидесяти километров в час, требовалось гораздо большее расстояние, чем отрезок пути между светофорами.
– Нет, – ответил полицейский. – Но если вы не хотите попасть в аварию, лучше включите фары.
Штефан смущенно посмотрел на щиток приборов. Он действительно ехал с выключенными фарами – еще одно подтверждение того, как сильно он нервничал. Впрочем, ночь была необычайно светлой.
Он поспешно исправил свое упущение и, постаравшись придать лицу как можно более спокойное выражение, с благодарным видом кивнул полицейскому.
– Спасибо. Прошу меня извинить.
Полицейский в ответ тоже кивнул, поднес ко лбу два пальца, словно касаясь козырька фуражки, которой в действительности на его голове не было, после чего поднял боковое стекло. Сигнал на светофоре сменился с красного на желтый, и полицейская машина устремилась вперед, не дожидаясь, когда загорится зеленый свет.
Штефан облегченно вздохнул. Если бы полицейский потребовал у него документы, то поставил бы Штефана в весьма затруднительное положение: они в данный момент находились в куртке, так и оставшейся лежать на кушетке в его квартире. Следовательно, удостоверить свою личность Штефан сейчас попросту не мог. Хотя, конечно, было нереально, чтобы кто‑то уже связал с ним взлетевший на воздух БМВ, но в последние дни со Штефаном произошло слишком уж много событий, до этого казавшихся маловероятными…
Когда Штефан поехал дальше, он снова был поражен тем, какой необычайно светлой была эта ночь. На небе не было ни облачка, а луна, хотя еще не достигла даже половины своей максимальной величины, светила, как настоящий прожектор, в результате чего все вокруг было видно почти как днем. Неудивительно, что он забыл включить фары!
Теперь он находился уже совсем недалеко от больницы. Штефан изо всех сил старался не нарушать правила дорожного движения и даже ехал со скоростью явно ниже разрешенной, но все же не настолько медленно, чтобы привлечь чье‑то внимание. Однако даже на такой скорости он добрался до больницы уже через десять минут.
На этот раз Штефан решил не пользоваться подземным гаражом, а остановил машину прямо у главного входа. Подземный гараж теперь ассоциировался у него не только с темнотой и с опасностью подвергнуться нападению из засады, но и – прежде всего – с множеством неприятных ощущений. Отныне он, наверное, будет вспоминать об этом дне каждый раз, когда будет заезжать в подземный гараж.
Кроме того, у него было еще одно основание оставить машину прямо у входа: могло случиться так, что ему пришлось бы покинуть больницу в срочном порядке. Врачи вряд ли согласятся отпустить пациентку на ночь глядя, если Штефан не сможет убедить их в необходимости таких действий. Дорну это тоже не понравится, но меньше всего, пожалуй, обрадуется Ребекка. Она, скорее всего, даже заподозрит, что он выдумал все эти ужасы лишь для того, чтобы увезти ее подальше от Евы.
«Штефан Мевес против всего мира», – с усмешкой мысленно оценил он ситуацию.
И при этом он абсолютно не понимал, что, собственно, происходит! Он до сих пор еще не знал, кто те люди, которые пытались его убить. Не говоря уже о том, почему они хотели это сделать.
Он припарковал машину так, чтобы она находилась как раз за границей зоны, освещенной падающим через стеклянный фасад светом, вылез из автомобиля и как можно быстрее зашагал в больничный корпус. Штефан был в это время не единственным посетителем, тем не менее одна из двух дежурных медсестер при его приближении встала со стула и так пристально посмотрела на него, что он просто не смог сделать вид, что не заметил ее взгляда. Однако не успел он сказать и слова, как медсестра обратилась к нему резким тоном:
– Нельзя у входа припарковывать машину!
– Я только на десять минут, – стал оправдываться Штефан. – Даже меньше.
– Это не имеет значения! – возразила медсестра. – Немедленно уберите оттуда свой автомобиль. Если вы этого не сделаете, мне придется позвонить в службу техпомощи и они попросту отбуксируют его на штрафную площадку.
Это были ее слова.  Но по ее голосу и выражению лица Штефан узнал кое‑что еще – эта женщина сильно нервничала. Возможно, его довольно бесцеремонное поведение не столько возмутило, сколько напугало ее, и в результате в ее голосе угадывалась скорее нерешительность, чем настойчивость.
– В этом я вам помешать не могу, – спокойно произнес Штефан. – Однако боюсь, что вернусь еще до того, как приедет буксировочная машина.
Взглянув ей в глаза, он понял, что победил. Хотя медсестра с возмущением смотрела на него, Штефан почувствовал, что она не станет никого вызывать, потому что побоится неприятного разговора с буксировщиками, если те приедут и обнаружат, что буксировать, собственно говоря, уже нечего. А еще она боялась Штефана. Точнее говоря, не конкретно его, а таких людей, как он.  Штефан неожиданно осознал, что последние два дня он ощущает себя игроком более высокого уровня. Правда, он еще толком не понимал, радоваться ему этому или же, наоборот, огорчаться.
И чтобы успокоиться прежде всего самому, он добавил, виновато улыбаясь:
– Я и вправду вернусь очень быстро. Мне нужно кое‑что забрать – только и всего.
Не давая медсестре возможности возразить, он резко повернулся и быстро пошел к лифтам. Кабины двух из трех больничных лифтов стояли в ожидании пассажиров. Штефан зашел в меньшую из них, нажал кнопку этажа, на котором находилась палата Бекки, и стал с нетерпением ждать, когда закроются двери.
Взглянув в зеркало на задней стене лифта, Штефан испугался.
Он увидел там свое лицо, но при этом ему на какой‑то миг показалось, что в столь знакомых ему чертах прорисовывается и что‑то совершенно неведомое, чужое и дикое. Это «что‑то» было практически незаметно глазу, но оно там было.  Что‑то невероятное.
Штефан закрыл глаза и медленно сосчитал до трех. Когда он поднял веки, чудовище в зеркале исчезло. Да его там, конечно же, никогда и не было! Штефан просто переволновался, и его измученные нервы сыграли с ним злую шутку. После всего того, что он сегодня пережил, это было неудивительно.
Он состроил своему отражению рожицу, затем мрачно ухмыльнулся и, почувствовав, что кабина с легким толчком остановилась и ее двери открылись, повернулся и вышел из лифта. Ему следовало подумать над тем, что он скажет Ребекке.
Он вошел в отделение и, быстро подойдя к палате Ребекки, протянул руку, чтобы открыть дверь. Однако как раз в этот момент дверь отворилась изнутри и из палаты вышла медсестра Марион. В левой руке она несла пластмассовый поднос с медикаментами и подготовленными для инъекций шприцами. Взглянув на ее лицо, Штефан понял, что в палате никого нет.
– Ее опять нет? – спросил Штефан, даже не поздоровавшись.
Марион вздохнула. Она выглядела уже не такой, как вчера, – немного раздраженной, по не теряющей чувства юмора. Теперь она не скрывала своей озабоченности.
– Я заходила в ее палату всего полчаса назад, – пояснила Марион. – Она, наверное, выскользнула отсюда сразу же после того, как я пошла в дежурку. Я этого даже не заметила.
– Я с ней серьезно поговорю, – пообещал Штефан.
Медсестра лишь покачала головой.
– Боюсь, что это не поможет, – сказала она. – Я, знаете ли, постепенно начинаю терять терпение. Не говоря уже о том, что ваша супруга поступает совершенно безответственно по отношению самой к себе.
Она прикрыла за собой дверь, угрюмо посмотрела на поднос в своей руке и повернулась к выходу.
– Вероятно, мне сейчас лучше всего сходить в детское отделение и как можно быстрее вернуть ее сюда, пока никто не заметил отсутствия вашей супруги. Если профессор узнает, что она опять не в своей палате, он оторвет мне голову.
– Позвольте это сделать мне, – сказал Штефан.
– Позволить что? Оторвать мне голову?
Штефан улыбнулся.
– Нет. Привезти ее сюда. Никто ничего не узнает, обещаю вам. Медсестра, поколебавшись некоторое время, кивнула.
– Хорошо. Я позвоню туда и предупрежу о вашем приходе. Я знакома с медсестрой, которая дежурит в том отделении. Тем более что она мне кое‑чем обязана. Пойдемте.
Она быстрыми шагами направилась в помещение для дежурных медсестер, поставила там на стол поднос и набрала четырехзначный телефонный номер. Ожидая, пока кто‑нибудь на том конце провода возьмет трубку, она опустила свободную руку в карман халата и достала оттуда связку ключей.
– Идите по нашему тайному ходу, – предложила она. – Быть может, тогда действительно никто ничего не заметит… вы ведь помните дорогу?
– Через котельную? – Штефан взял ключи и ухмыльнулся. – Это как раз то, что нужно: там никто не услышит ее криков, когда я буду терзать ее, чтобы выбить дурь из ее головы.
Медсестра даже не улыбнулась.
– Вряд ли вы сможете мучить ее так сильно, как она мучает сама себя. Ваша супруга сводит на нет все усилия врачей, потому что абсолютно себя не бережет. – Марион нахмурила лоб, опустила руку с телефонной трубкой и задумчиво посмотрела на Штефана. – Странно. Никто не берет трубку.
– Возможно, они там все заняты – пытаются поймать мою жену, – пошутил Штефан. – Я вернусь очень быстро. Правда!
Когда он произносил эти слова, ему было не по себе. Он, конечно, действительно попытается как можно быстрее найти Ребекку, но вовсе не затем, чтобы привезти ее сюда. Завтра утром медсестре Марион придется оправдываться перед начальством. Штефан мысленно пообещал себе, что постарается сделать так, чтобы медсестру как можно меньше ругали.
Зажав ключи в кулаке, он вышел из помещения для дежурных медсестер и, повернувшись в сторону лифтов, вдруг увидел, как в один из них шмыгнула стройная девушка с черными роскошными волосами по плечи и в какой‑то несуразной одежде. Он не успел разглядеть ее лицо.
Несколько секунд Штефан стоял как вкопанный, а потом, выйдя из оцепенения, изо всех сил побежал к лифту, в который вошла девушка. Его двери уже начали закрываться. Когда он не так давно стоял в фойе, двери лифта, как ему тогда казалось, открывались с черепашьей скоростью. Теперь же они, похоже, собирались закрыться быстрее, чем он мог добежать. Штефан понял, что не успеет.
– Эй! – крикнул он. – Подождите!
Не получив никакого ответа, Штефан совершил финишный рывок и подскочил к лифту как раз в тот момент, когда его двери захлопнулись с мощью медвежьей ловушки, причем прямо у Штефана перед носом – за десятую долю секунды до того, как он смог заглянуть вовнутрь.
– Вот черт! – Штефан в гневе ударил ладонями по дверям лифта.
Звук от этого удара прокатился по тихому больничному коридору, словно грохот пистолетного выстрела. Штефан, несмотря на это, еле удержался от того, чтобы не садануть по двери еще и кулаком: его разочарование так быстро и неожиданно трансформировалось в гнев, что он пару секунд находился на грани нервного срыва. Он услышал, как кабина лифта пришла в движение, и этот звук, показавшийся ему насмешливым, еще больше подогрел его гнев.
Однако неожиданно гнев пропал так же быстро, как и возник, оставив после себя пустоту, постепенно заполнявшуюся растерянностью и даже страхом.
Штефан поспешно отступил на шаг от лифта и оглянулся: в нескольких метрах от него открылась какая‑то дверь и в ней появился молодой мужчина в белом халате. Он посмотрел на Штефана одновременно и вопросительно, и с укором. Штефан почувствовал, что у человека в белом халате, мягко говоря, уже есть кое‑какой опыт по усмирению таких вот нарушителей спокойствия.
– Все в порядке, – поспешно сказал Штефан. – Я просто обознался. Прошу прощения.
Он не ответил на вызов в глазах санитара, а, наоборот, сделав успокаивающий жест руками, поспешно подошел к соседнему лифту и нажал кнопку. Судя по тому, что лифт поехал сразу же, он находился всего лишь этажом ниже. Мужчина в белом халате по‑прежнему молчал, однако он не возвращался в свою комнату до тех пор, пока не открылись двери лифта и Штефан не вошел в кабину.

Когда Штефан поднялся из подземного перехода на первый этаж детского отделения и направился к лифтам, обещанные им дежурной медсестре десять минут уже давно истекли. К счастью, на первом этаже не оказалось никого из персонала, а потому ему не пришлось тратить время на объяснение, почему он попал в это отделение не общепринятым способом.
Время сейчас являлось для Штефана самым важным фактором.
Он не был на сто процентов уверен, что видел только что возле лифта именно Соню, но, с другой стороны, он также не был уверен, что это была не она. Так или иначе, в сложившейся ситуации следовало быть готовым не к самому вероятному ходу развития событий, а к самому худшему, полагая, что Соня и оба ее жутких братца вопреки всем предосторожностям Штефана сумели его выследить и подслушать его разговор с медсестрой Марион. Следовательно, они знали, где находится Ребекка. И Ева.
Тем не менее у него было одно неоспоримое преимущество: он шел к Ребекке по самому короткому пути. Даже если бы Соня бежала, ей все равно потребовалось бы гораздо больше времени, чтобы добраться до детского отделения, чем ему. А еще ей понадобится время на то, чтобы найти в этом здании Ребекку и Еву. Территория больничного комплекса представляла собой целый городок, спланированный по какой‑то совершенно непонятной логике. Если Штефану повезет (а ему сегодня, похоже, должно было повезти!), то за стойкой дежурных на первом этаже не окажется медсестры, и не потому, что она вышла по естественной надобности или за чашечкой кофе, а потому, что это отделение уже закроют для посетителей и его входные двери запрут. Штефан, конечно, не сомневался в том, что Соня все равно сумеет тем или иным способом проникнуть внутрь, однако на это у нее должно было уйти какое‑то время. Штефану же вполне хватило бы и десяти минут на то, чтобы забрать с собой Ребекку – а при необходимости и Еву – и исчезнуть из детского отделения тем же путем, каким он туда и попал.
Если, конечно, ему не придется потратить эти десять минут на ожидание лифта. Штефан уже в четвертый или пятый раз нажимал на кнопку, но совершенно безрезультатно. Зеленый индикатор над дверью не светился, и не было слышно никаких звуков. Штефан стал нажимать кнопки соседних лифтов, но результат был тем же. По‑видимому, лифты отключили сразу после того, как закончились приемные часы и все посторонние покинули здание.
«Тем лучше», – подумал Штефан. Даже если Соня и ее братья появятся здесь, они наверняка еще не знали, в какой именно палате находится Ева. И пока они начнут этаж за этажом прочесывать все здание, Штефан и Ребекка, даст Бог, будут уже на другом конце города, направляясь к особняку Роберта.
Штефан на всякий случай еще раз взглянул на стеклянную входную дверь, но не увидел там ни Сони с ее братцами, ни людей с автоматами, не говоря уже о том, что никто не целился в него из переносного ракетного комплекса. Больше не ожидая лифта, он бросился к лестнице и помчался вверх, прыгая через три ступеньки.
Штефана удивила неестественная тишина на лестнице. Впрочем, в действительности тишина могла быть вполне естественной (особенно в ночное время суток и на том этапе развития цивилизации, когда ходьба по лестнице большинством людей воспринималась уже почти как спорт), но она произвела на Штефана чрезвычайно гнетущее впечатление. Для него эта тишина показалась не только неестественной, но и таящей в себе опасность. Она означала отсутствие жизни или, наоборот, присутствие врага, умеющего подкрадываться совершенно бесшумно…
Уже далеко не первый раз Штефан удивлялся своим мыслям, и он даже перестал ломать голову над тем, откуда такие мысли брались. Быть может, непосредственная угроза его жизни, которую он ощутил еще в Волчьем Сердце, пробудила внутри него что‑то такое, что, оставаясь неведомым для него самого, с самого рождения таилось в нем. И наверное, таится в каждом человеке. Несмотря на то что теперь много говорили о пацифизме, этике, морали, стоило только глубже заглянуть в душу человека – и можно было обнаружить там дикого зверя, которому, в общем‑то, было наплевать на тысячи лет развития человеческой цивилизации. Этот зверь всегда занят лишь отчаянной борьбой за выживание.
Однако подобные мысли были не единственной причиной того гнетущего ощущения, которое все сильнее охватывало Штефана с каждой ступенькой лестницы.
На его психику действовало даже само здание, в котором он находился.
Он понял это не сразу, но теперь у него на этот счет не было никаких сомнений. Для Штефана больницы всегда ассоциировались (если не считать легкого беспокойства, которое испытывает «всяк туда входящий») с чем‑то позитивным: с помощью, надеждой, выздоровлением. Тем не менее это здание почему‑то вызывало у него совсем другие ассоциации: Штефан воспринимал его не как храм надежды, а как вместилище страданий. Ему казалось, что в этой больнице были собраны всевозможные болезни, боль и здесь было место лишь мукам, безысходности и смерти. Да, здесь пахло смертью. Он вдруг ощутил всю боль и отчаяние, которое довелось увидеть этим стенам. Ему стало казаться, что, поднимаясь по ступенькам, он чувствует страдания людей в отделенных от него стенами палатах и даже ощущает гнусный запах гниения, разложения и смерти, вызывающий чувство полной безысходности.
Штефан с трудом отогнал от себя эти ужасные мысли. Он подумал, что дело тут не только в его взвинченном состоянии – он с некоторых пор стал восприимчив к переживаниям других людей. Пожалуй, ему следовало еще разок воспользоваться щедростью Роберта и проконсультироваться за его счет у хорошего психиатра.
Однако над этим он будет ломать себе голову как‑нибудь потом. Штефан резво поднимался по лестнице, но на последнем пролете замедлил темп ходьбы: уж лучше было прийти на десять секунд позже, чем затем потратить целых пять минут на восстановление дыхания.
Перед дверью шестого этажа он остановился, сделал глубокий вдох и выдохнул, прислушиваясь. Тишина. За дверью из белого рифленого стекла горел свет, однако не раздавалось ни единого звука, как будто вся больница погрузилась в глубокий сон, хотя было еще не так и поздно. Собственно говоря, здесь еще должно было царить какое‑то оживление. Но из‑за двери не доносилось ни звука.
Штефан осторожно повернул дверную ручку, чуть‑чуть – на один сантиметр – приоткрыл дверь и посмотрел через щель в коридор. Он был ярко освещен, но абсолютно пуст. Штефан увидел одну из кабин лифта: ее двери были открыты.
Он осторожно приоткрыл дверь шире, вошел в коридор и бросил быстрые настороженные взгляды направо и налево. В коридоре и в самом деле никого не было, и Штефан почувствовал, что тут что‑то не так. Открытыми были двери не одного, а всех трех лифтов. Присмотревшись, Штефан заметил, что кто‑то приклеил к дверям кусочки пластыря, которые воздействовали на световые датчики и не позволяли дверям закрыться.
Ощущение легкого беспокойства тут же переросло в настоящую тревогу. Кто‑то пришел сюда и заблокировал двери лифта явно не для того, чтобы помочь местной администрации отвадить поздних посетителей.
Штефан содрал пластырь с дверей одного из лифтов, и они закрылись. Ему нужно было обеспечить себе возможность поспешного бегства.
Однако в тот же миг в его сознании раздался слабый назойливый голос, принадлежавший Штефану‑трусу, а не существу по ту сторону вращающейся двери. Этот голос тихо, но настойчиво стал нашептывать Штефану: все, что он сейчас делает, – настоящее безумие, ведь уже очевидно, что здесь что‑то не так, и, вместо того чтобы изображать из себя героя, Штефану следовало бы найти ближайший телефон, причем телефон на каком‑нибудь другом этаже, и вызвать полицию.
Но вместо этого Штефан подошел к двери, осторожно надавил ладонью на белое рифленое стекло и без особого удивления обнаружил, что дверь не заперта. Быть может, после ухода всех посетителей ее никогда и не запирали. Хотя вполне возможно и то, что не только он обеспечил себе возможность поспешного бегства…
Штефан осторожно приоткрыл дверь.
И тут же в его мозг ворвалось острое чувство нависшей опасности. В воздухе пахло кровью, насилием и смертью, причем ощущение совершенного насилия было таким интенсивным, что Штефан невольно отшатнулся назад. Этот запах был вовсе не запахом крови, которую берут у пациентов при помощи шприцов и затем хранят в маленьких пробирках. Нет, это был запах теплой, пульсирующей, растекающейся крови, пролитой в результате совершенного насилия. И уже не было абсолютно тихо: Штефан услышал, как где‑то далеко заплакал ребенок, – это был характерный младенческий плач. Такие звуки дети издают только в первые дни своей жизни и никогда больше. А еще он услышал тихий писк электронных приборов, равномерное потрескивание реле и какой‑то легкий шелест, который он через пару секунд идентифицировал как фоновый шум включенного радиоприемника или же телевизора.
Штефан осторожно двинулся по коридору. Запах крови становился все сильнее, и, еще не отворив дверь в небольшое помещение для дежурных медсестер, Штефан уже знал, что он там увидит. На полу, между столом и дверью, ничком лежал человек в белом халате. Хотя у него отсутствовала задняя часть черепа, Штефан догадался по забрызганным кровью седым волосам и по телосложению лежавшего, что это профессор Вальберг. По всей видимости, кто‑то в упор выстрелил ему в лицо. То, что некогда было задней частью его черепа и мозгом, прилипло к стене возле окна. Еще один труп находился в другом конце комнаты. Он лежал на спине, но Штефану было трудно его опознать, потому что у него практически не было лица. Штефану очень хотелось надеяться, что это не медсестра Данута.
Он подавил в себе нарастающую тошноту и отвращение, переступил, чересчур широко шагнув, через труп Вальберга и подошел к письменному столу. Подняв дрожащей рукой телефонную трубку, он несколько секунд безрезультатно ждал длинных гудков. Возможно, нужно было сначала набрать ноль или какую‑нибудь другую цифру. Он набрал ноль – опять тишина. Штефан в течение нескольких секунд наугад давил на разные кнопки телефона, прежде чем заметил, что возится с бездействующим аппаратом: кто‑то вырвал телефонный шнур из розетки.
Кто‑то, все еще находившийся поблизости. Вполне вероятно, в этот самый момент он стоит позади Штефана и ждет, когда тот обернется, чтобы выстрелить ему в лицо…
Нет, позади него никого не было. Жуткая картина, возникшая в воображении Штефана, исчезла, едва успев появиться. Штефан вдруг отчетливо почувствовал, что в помещении никого нет. В соседних помещениях ощущалась какая‑то жизнь, однако угроза оттуда не исходила.
Тем не менее, когда он вышел из комнаты для дежурных медсестер и направился в конец коридора, все его органы чувств и нервы были невероятно напряжены. Он слышал уже не только те еле уловимые звуки, что и несколько секунд назад, но и множество других, о которых в обычных условиях не мог даже и догадываться. Но Штефану казалось, что, несмотря на слышимые им звуки, вокруг воцарилась странная тишина, как будто у его сознания появился фильтр, сортирующий поступающие от органов чувств сигналы.
Да, здесь произошло какое‑то насилие, но сейчас Штефану ничто не угрожало. По крайней мере в данный момент.
Проходя мимо врачебного кабинета, Штефан на миг приостановился, но затем пошел дальше: он понял, что наверняка не найдет в этой комнате функционирующий телефон. Как, впрочем, и во всех остальных помещениях.
Когда он подошел к палате Евы, запах крови стал просто невыносимым. Штефан дрожащей рукой толкнул дверь и закрыл глаза на те полсекунды, которые требовались для того, чтобы перешагнуть порог.
Это ему ничем не помогло.
О том, чего не видели его глаза, ему тут же сообщили другие органы чувств, которые опять необычайно обострились. Он осознал, что произошедшее здесь недавно насилие максимально проявилось именно в этой комнате.
Штефан открыл глаза, и первым, что он увидел, было перевернутое кресло‑каталка. Если бы он поднял веки на полсекунды позже, то неизбежно натолкнулся бы на него – это кресло лежало сразу за входной дверью. Одно из его колес было погнуто и почти сорвано с оси, а на хромированных деталях бросались в глаза темные пятна крови.
А затем он увидел Ребекку.
Нет, это была не она. Это не могла быть она, поскольку у Ребекки было совсем другое телосложение, другой цвет волос, другая прическа. Однако тот короткий миг, который понадобился ему, чтобы перескочить через перевернутое кресло‑каталку и попасть в помещение за стеклянной перегородкой, он был на сто процентов уверен, что женщина, лежавшая за дверью лицом вниз в огромной луже крови, – именно Ребекка. Она должна  быть Ребеккой, потому что это было бы для Штефана самым большим ударом судьбы, а эта самая судьба, казалось, в последние несколько дней твердо решила наносить ему удары – один сильнее другого.
Но на полу лежала все‑таки не Ребекка, а медсестра Данута. Ей не стреляли в лицо – у нее было перерезано горло. Когда Штефан попытался перевернуть труп на спину, голова стала болтаться из стороны в сторону, и Штефан на секунду даже испугался, что она сейчас оторвется и закатится, как мяч, под ближайший шкаф. Рана на шее Дануты была такой глубокой, что Штефан увидел в глубине кроваво‑красного разреза белеющие шейные позвонки. Судя по огромной луже крови и по тому, как сильно пропиталась кровью одежда Дануты, из ее тела вытекла практически вся кровь. Ее горло было не просто перерезано – из него был вырван кусок размером с кулак.
Штефан решил, что, по крайней мере, все произошло очень быстро. Выражение в остекленевших глазах Дануты было жутким, но в нем не чувствовалось мучений. Даже если она умерла не мгновенно, шок от испуга наверняка был таким сильным, что она даже не почувствовала боли.
Дрожа всем телом, Штефан выпрямился. Его руки были в крови, от запаха которой он едва не терял сознание. С отвращением вытерев руки о свои брюки, он осмотрел разгромленную комнату.
Медсестра Данута оказалась не единственной жертвой: возле окна лежало скрюченное тело темноволосого мужчины, одетого в светлый летний костюм и белую рубашку с галстуком. Одно из стекол его солнцезащитных очков было разбито, и за ним зияло влажное темно‑красное отверстие. Штефан подумал, что этого мужчину, наверное, прислал Уайт для охраны Ребекки: в правой руке он сжимал пистолет.
На третьем трупе, оказавшемся в этом помещении, была невзрачная поношенная одежда: простые вельветовые брюки (последний раз Штефан видел такие брюки лет десять или двенадцать назад), дешевая белая нейлоновая рубашка и абсолютно не соответствующие остальному одеянию высокие альпинистские ботинки со шнуровкой. Возле него тоже лежал пистолет – какая‑то экзотическая модель, которая из‑за огромного прикрученного глушителя выглядела еще более странной и неказистой. Этот глушитель, по крайней мере, объяснял, почему никто не услышал выстрелов, которыми были убиты находившиеся здесь люди. Однако пока не было ответа на главный вопрос: куда девались Ребекка и Ева?
Кровать Евы была перевернута и поломана, как почти все в этой комнате. Непонятно, сколько времени здесь продолжалась схватка, но она, скорее всего, была ожесточенной. Тот, кто убил медсестру Дануту и двух других людей, превратил это помещение в подобие поля битвы под Верденом.
Штефан наклонился над человеком в поношенной одежде и протянул руку к его пистолету, но тут же отдернул ее. У него было ощущение – нет, он знал наверняка,  – что ему сегодня понадобится оружие, но пистолет с прикрученным глушителем был уж слишком большим, да и весил, пожалуй, немало. Кроме того, Штефан не был уверен, что сумеет с ним правильно обращаться.
Он предпочел взять оружие у второго убитого. Это был самый обыкновенный пистолет, знакомый Штефану по многочисленным американским фильмам про полицию. Штефан поставил пистолет на предохранитель и понюхал ствол. Он не имел ни малейшего представления, как пахнет порох, однако, не почувствовав вообще никакого запаха, понял, что из этого пистолета в этот день не стреляли. Его хозяин, по‑видимому, выхватил пистолет и прицелился, но так и не успел выстрелить.
Что же, черт возьми, здесь произошло?
Штефан засунул пистолет себе за пояс, подошел еще раз ко второму убитому мужчине и, с трудом превозмогая отвращение и страх, попытался перевернуть труп и хотя бы поверхностно обыскать его.
Результаты осмотра были более чем скромными: два запасных магазина для пистолета, дешевая одноразовая зажигалка и пачка сигарет без акцизной марки. Никаких документов и вообще ничего такого, по чему можно было бы хоть как‑то идентифицировать личность убитого. Это обстоятельство не очень‑то удивило Штефана, но оно усилило его беспокойство, подтвердив то, о чем он уже давно догадывался: люди, с которыми ему пришлось столкнуться, вовсе не были дилетантами – они были профессионалами.
Но кто же сумел их  убить?
Штефан обыскал и второй труп, но это тоже мало что дало. Хотя в карманах у этого человека было больше предметов, чем у предыдущего, в них лежал в основном всякий хлам, не дававший даже и намека на то, кем мог быть его хозяин.
Что же произошло с Ребеккой и ребенком? По крайней мере, они, скорее всего, были еще живы. В комнате пахло смертью, но Штефан почему‑то теперь мог различать отдельные запахи смерти. Запахи смерти в этой комнате принадлежали Дануте и двоим убитым мужчинам. Штефан уже давно перестал ломать голову над тем, откуда и каким образом у него появилась способность различать неразличимое. Сейчас он просто отчетливо осознавал, что наверняка почувствовал бы, если бы в этой комнате убили кого‑то еще, и был доволен уже тем, что знает это наверняка. Его главной задачей теперь было разыскать Бекки и ребенка. Он не имел ни малейшего представления, как он это сделает, и просто полагался на открывшиеся в нем сверхчеловеческие способности. А что ему еще оставалось делать?
Не рассчитывая особо на успех, а лишь для того, чтобы потом можно было сказать себе, что он, по крайней мере, попытался это сделать, Штефан подошел к телефону и поднял трубку. Телефон не работал, как, наверное, и все остальные телефоны в этой части здания. Этого и следовало ожидать.
Когда Штефан вышел из комнаты, он заметил огромное количество маленьких и неровных следов, ведущих от лужи крови, растекшейся из‑под неподвижного тела Дануты, в соседнюю комнату и затем направо по коридору. Они были наполовину затертыми, и Штефан, будучи не ахти каким следопытом, не мог определить, кому они принадлежат. Однако это были явно следы не человека, а какого‑то зверя.
Глубоко в его сознании – хотя и вовсе не так глубоко, как ему хотелось бы, – забрезжило понимание того, какому существу принадлежат эти следы, но Штефан в этот момент был просто не в состоянии думать об этом. Он быстро вышел в коридор и свернул направо.
Перед лифтами стояла молодая женщина в униформе медсестры. Она, по всей видимости, еще не догадалась, в чем смысл наклеенного на двери лифтов пластыря, а потому посмотрела на Штефана одновременно и рассерженно, и растерянно. Выражение ее лица мгновенно изменилось, когда она услышала звук открываемой двери и увидела выходившего через эту дверь Штефана.
– Что… – начала она испуганно.
– Уходите отсюда! – перебил ее Штефан. – Быстро! И вызовите полицию! Здесь произошло убийство!
Медсестра еще секунду изумленно смотрела на Штефана, широко раскрыв глаза. Справившись с растерянностью, она не стала истерически кричать и не побежала прочь сломя голову, а, наоборот, отреагировала с поразительным хладнокровием: быстро развернувшись, она стремительно, но без паники направилась в свое отделение.
– Закройтесь изнутри! – крикнул Штефан ей вслед. – И ничего не предпринимайте, пока не приедет полиция!
Он сомневался, что она последует его совету, но это не имело значения. Ему нужно было еще несколько секунд, чтобы исчезнуть отсюда, – и это сейчас было самое главное.
Штефан задумчиво посмотрел на длинный коридор, в котором вновь воцарилась жуткая тишина. Органы чувств Штефана все еще обладали сверхчеловеческой чувствительностью, но в данный момент от этого не было особой пользы. Он лишь отчетливо ощущал, что Ребекки и Евы нигде поблизости нет.
С другой стороны, способов покинуть этот этаж было не так уж много. Лифты были заблокированы, а если бы Ребекка спускалась по лестнице, то неизбежно натолкнулась бы на Штефана, когда он поднимался в отделение. А может, она попросту спряталась где‑то здесь? Нет, это было на нее непохоже. Ребекка не стала бы прятаться и, затаив дыхание, ждать, когда минует опасность. Штефан решил, что с этого этажа должен быть еще какой‑то выход.
Справа коридор упирался в дверь, за которой только что исчезла медсестра. С левой стороны коридор делал резкий поворот: здание имело форму буквы «L». Перед поворотом Штефан увидел еще один, очень большой лифт. Его двери были закрыты, но, когда Штефан нажал кнопку, загорелась зеленая индикация, и он услышал, как где‑то далеко внизу пришла в движение кабина лифта.
Уже через несколько секунд она подъехала к этажу, где находился Штефан, и еще до того, как открылись двери, он почувствовал, что Ребекка уехала именно на этом лифте. Это не вызывало ни малейших сомнений. Огромная, хромированная изнутри кабина лифта была настолько наполнена присутствием Ребекки, что Штефан ощущал это почти физически. Да, Бекки ехала в этом лифте, причем всего лишь несколько минут назад. Она была охвачена паникой, пребывала на грани истерики, и лихорадочно размышляла, как ей вырваться из западни, и очень сильно боялась…
Кроме того, ее кресло‑каталка находилось сразу за дверями лифта.
Оно было перевернуто. Одно из колес согнулось, а на голубом синтетическом покрытии сиденья виднелись маленькие, уже слегка подсохшие капельки, очень сильно напоминавшие кровь. На самом деле – как подсказали Штефану его необычайно обострившиеся органы чувств – это была вовсе не кровь, однако уже само предположение о том, что он видит кровь Ребекки, настолько шокировало Штефана, что и его тело, и мозг на несколько секунд оказались полностью парализованными. Затем, застонав от отчаяния, он вышел из оцепенения, заскочил в кабину лифта и резко надавил ладонью на панель с кнопками этажей.
Двери закрылись очень медленно, и на этот раз Штефану показалось, что прошел целый час, прежде чем кабина лифта тронулась с места. Его мысли лихорадочно роились. Он понял: произошло что‑то действительно ужасное, причем не в отделении за закрытыми стеклянными дверями, а именно в этом лифте и не с кем‑нибудь, а с Ребеккой. Она была охвачена ужасом – невыносимым, всепоглощающим ужасом – и испытывала сильную боль. Штефан вдруг осознал не только это, но и многое другое. Информация, которую он просто не успевал переваривать, вдруг таким потоком хлынула в его мозг, что тот вот‑вот мог разлететься на части.
Двери лифта раскрылись, и перед взором Штефана предстал еще один пустой коридор. Впопыхах Штефан нажал почти на все кнопки сразу, и теперь лифт вынужден был останавливаться чуть ли не на каждом этаже.
На этом этаже Ребекки не было. Если бы она вышла из лифта именно здесь, Штефан почувствовал бы это. Он не знал почему, но был в этом абсолютно уверен.
Лифт поехал дальше, остановился на четвертом этаже, а затем на третьем и на втором. Ни на одном из этих этажей Штефан ничего не почувствовал, а потому он просто неподвижно стоял и ждал возобновления движения лифта. По‑видимому, единственное, что ему оставалось делать, это отбросить логическое мышление и, ничего осознанно не планируя, начать играть по правилам мира, где главенствуют инстинкты и интуиция, того мира, в который Штефан совсем недавно вступил.
Лифт доехал до первого этажа и замер. Штефан услышал чьи‑то голоса. Они доносились издалека, и он не смог понять смысла произносимых слов. Голоса звучали слишком спокойно, чтобы можно было предположить, что разговаривавшие знали о событиях, произошедших несколькими этажами выше. Ребекка не выходила из лифта и на этом этаже.
Штефан лихорадочно размышлял над тем, как ему поступить. Правильнее всего было бы выйти из лифта и обратиться за помощью. Да и полицейские, наверное, уже направлялись сюда. Однако правильные поступки относились к числу понятий, не использующихся в новом мире. Ребекке угрожала опасность, и это было единственным, что сейчас имело значение. Он чувствовал это. Точнее, не просто чувствовал – он знал это наверняка,  знал, что Ребекка отчаянно борется за свою жизнь как раз в этот самый момент.
Решительно подняв руку, Штефан нажал на кнопку подземного этажа, встал вплотную к дверям и вытащил из‑за пояса пистолет, взятый у убитого мужчины. Если при следующей остановке лифта за его дверями кто‑то будет поджидать Штефана, то он должен быть готов к такой встрече.
За дверями лифта на подземном этаже действительно находился человек, но он не набросился на Штефана, да и вообще не представлял никакой опасности: он лежал лицом вниз посреди огромной лужи крови. Штефану даже не нужно было смотреть на его горло, чтобы определить, в каком оно состоянии.
Он вышел из лифта, взял пистолет обеими руками и огляделся по сторонам. Кроме него и убитого мужчины, в подвале никого не было, однако на Штефана вдруг со всех сторон обрушилось бесчисленное множество запахов и других раздражителей, воздействующих на его органы чувств. Сам не понимая, каким образом он осознал, что лежащий перед ним мужчина умер быстро, не ощутив страха. Возможно, злой рок настиг его так быстро, что он даже не успел испугаться. У него в руке тоже был пистолет, и когда Штефан осмотрел его, то без особого удивления обнаружил, что и из этого пистолета сегодня не было сделано ни единого выстрела. Кем бы ни был убийца, сеявший здесь смерть, он действовал не только безжалостно и точно, но и молниеносно.
Мысль об этом, конечно же, не успокоила Штефана. Оружие в его руке вдруг показалось ему бесполезным и даже нелепым. Быть может, именно таким – бесполезным и нелепым – оно в действительности и было.
Когда он уже начал выпрямляться, ему вдруг бросились в глаза чьи‑то следы. Эти следы не были человеческими, и они тянулись прямо из все разрастающейся лужи крови и исчезали за одной из дверей на другом конце коридора. Штефану не потребовалось и секунды, чтобы сообразить, какому существу принадлежали эти следы. Еще два дня назад ему показалось бы, что это следы очень крупной собаки. Теперь же он точно знал, кому они принадлежали.
И тут – наверное, уже в последний раз за этот день – в рассуждения попытался вмешаться здравый смысл. Он стал убеждать Штефана, что, конечно же, здесь пробежала собака – а кто же еще? Объяснение этим следам было совершенно очевидным: человек, которого Уайт направил для охраны Ребекки, привел с собой собаку, и после смерти своего хозяина она рассвирепела и загрызла тех, кто убил его.
Это объяснение было вполне логичным – таким же логичным, как и еще одно, гораздо более жуткое объяснение, выглядывающее из‑за быстро разваливающегося храма здравого смысла. Штефан попытался не думать об этом втором объяснении и, снова засунув пистолет за пояс и внимательно посмотрев направо и налево, подошел к двери, к которой вели кровавые следы. Он прекрасно представлял себе, какие помещения его окружают, хотя еще никогда не был в этой части подземного этажа: планировка всех этажей в этом здании была примерно одинаковой. Если он сейчас повернет направо, то окажется у лифтов общего пользования, рядом с которыми находилась дверь в лабиринт служебных ходов и помещений котельной – он по нему уже проходил. Ребекка наверняка интуитивно попыталась покинуть здание именно этим путем. Кровавые следы на полу вели совсем в другом направлении, но Штефан уже не обращал на них никакого внимания. То, что сейчас здесь происходило, определялось уже не логикой, а инстинктами, чувствами и интуицией. И если он хочет иметь хоть какие‑то шансы выбраться живым из этого безумия, то ему теперь нужно полагаться исключительно на проснувшиеся в нем инстинкты.
Он стремительно двинулся к повороту коридора, свернул направо и, как и предполагал, обнаружил, что дверь в коридор котельной не закрыта. Штефан был на сто процентов уверен, что закрыл эту дверь за собой. Его пронзила жуткая мысль: по всей видимости, Ребекка в поисках спасения пробежала через эту дверь как раз в то время, когда он поднимался по лестнице. От этой мысли у него вдруг возникло ощущение собственной вины – бессмысленное и бесполезное, но мучительное.
Коридор по ту сторону двери был ярко освещен и абсолютно пуст. Никаких следов. Ни капли крови. Ни единого звука. Тем не менее Штефан не сомневался, что Ребекка была здесь всего пять минут назад, а то и меньше. Ему казалось, что он ее присутствие… чует? 
Он прикрыл за собой дверь так тихо, как только мог, еще раз огляделся по сторонам и закрыл глаза, прислушиваясь.
В первый момент он ничего не услышал. Вернее, наоборот, он слышал уж слишком много. Острота его органов чувств опять стала сверхъестественной, и на него со всех сторон обрушились сотни еле слышных и зачастую непонятно откуда доносившихся звуков – от нервного тиканья его наручных часов до таинственного шепота компьютеров, управляющих всеми подземными механизмами.
Эти звуки мощным потоком хлынули на Штефана, как штормовая волна на берег, и в этом пронзительном крещендо трудно было различить отдельные звуки и понять, откуда они доносятся и что означают.
Затем из этого хаоса вырвался один резкий, пронзительный крик, и в тот самый момент, когда Штефан его услышал, произошло что‑то ужасное: ему показалось, что в его сознании щелкнул ранее никогда не срабатывающий выключатель.
В один миг все изменилось. Штефан теперь не просто слышал малейшие звуки и ощущал запахи и местонахождение окружающих объектов, о существовании которых всего секунду назад не мог даже и догадываться, – у его необычайно восприимчивых органов чувств с этого момента появился своего рода фильтр, который пропускал в его сознание только действительно важную информацию. Он теперь отчетливо чувствовал, в каком направлении и на каком расстоянии от него находится Ребекка, и знал, что она не одна и что она охвачена смертельным страхом, из‑за своей интенсивности казавшимся осязаемым. Это изменение в мироощущении Штефана произошло за какую‑то долю секунды, так быстро, что он не обратил на него внимания.
Но произошло и еще кое‑что: от боязливости, присущей Штефану, не осталось и следа. Все, что теперь имело значение, – это Ребекка и Ева, то есть его жена и ребенок. Они находились где‑то впереди и, возможно, в этот самый миг отчаянно боролись за свои жизни.
Тем не менее он не бросился вперед сломя голову (хотя вначале импульсивно хотел поступить именно так), а стал продвигаться в нужном направлении хотя и быстро, но максимально бесшумно. Ребекка и Ева находились на этом подземном этаже не одни: их запах смешивался с запахом как минимум троих или четверых человек. Штефан понимал: он ничем не поможет Ребекке, если безрассудно рванется вперед и получит себе пулю в лицо.
Крик Ребекки больше не повторился, но Штефан был уверен, что она находится в одном из помещений в дальнем конце длинного коридора и помещение это было расположено с правой стороны. Инстинктивно прижимаясь к правой стене, чтобы иметь хоть какое‑то – пусть даже и очень маленькое – преимущество, если кто‑то вдруг выйдет из какой‑либо двери, он немного ускорил шаг и слегка наклонился вперед. Его плечи и руки были напряжены до предела, однако он не испытывал ни малейшего страха, хотя и осознавал, что у него нет реальных шансов одолеть нескольких вооруженных людей. Он сомневался даже в том, что может справиться хотя бы с одним из них.
Штефан отогнал от себя подобные мысли и сконцентрировал внимание на простиравшемся перед ним бетонном коридоре. Он тут же заметил две неточности в своих предыдущих наблюдениях: во‑первых, двери, за которыми, как он предполагал, находились Ребекка и Ева, были расположены не в дальней, а в средней части коридора; во‑вторых, коридор был вовсе не таким необитаемым, как ему показалось вначале. Пол коридора был покрыт миллиметровым слоем пыли, и Штефан без труда разглядел на нем множество следов, в том числе и отпечатки нескольким пар грубой обуви большого размера. Эти отпечатки были свежими – максимум пятиминутной давности.
Штефан удивился тому, что сумел за один лишь миг воспринять так много информации. Он словно очутился в мире, который был таким же чуждым и диковинным, как поверхность планеты, находящейся на расстоянии миллионов световых лет от Земли, и он с каждым шагом не только все больше проникал в этот мир, но и все явственнее ощущал себя обитателем той далекой планеты.
Штефан медленно подошел к первой из трех привлекших его внимание дверей. Она была лишь прикрыта, но он не стал даже и заглядывать за нее. Одна из цепочек следов вела к этой двери и затем обратно: кто‑то еще до него осмотрел эту комнату, и этот кто‑то был ранен, о чем свидетельствовали капли крови на полу.
Штефан присел на корточки, коснулся кончиком пальца одной из капель крови и затем понюхал палец. Запах был сладковатым, чем‑то напоминающим запах меди, и Штефан вдруг испугался ощущения того, что этот запах возбудил его, словно Штефан был хищным животным. А еще этот запах дал Штефану уйму информации: он принадлежал мужчине в возрасте между сорока и пятьюдесятью годами, находившемуся в прекрасной физической форме, сильно взволнованному. Кроме того, мужчина был ранен гораздо серьезнее, чем можно было предположить по нескольким каплям крови на полу, к тому же этот мужчина был готов убивать.
Штефан поднялся, осмотрел следующую дверь и тут же потерял к ней интерес, как и к предыдущей. Ребекка, по всей видимости, находилась за третьей дверью.
Он очень осторожно подошел к этой – металлической и массивной – двери. Штефан прислушался, но не услышал абсолютно ничего: ни криков, ни звуков борьбы, ни даже чьих‑либо шагов.
Возможно, он пришел слишком поздно и Ребекка с Евой были уже мертвы.
Не желая даже допустить возможность этого, он осторожно открыл дверь, шмыгнул в нее и осмотрелся. Перед ним простирался освещенный лишь одной тусклой лампочкой коридор, в котором виднелись три двери. По всей видимости, под землей находился целый лабиринт из коридоров и различных помещений, тянувшийся, наверное, на добрый километр.
Впереди него раздались какие‑то звуки – не очень громкие, но шум долго не прекращался и был похож на звуки борьбы. Затем он услышал голоса: два или три человека разговаривали на непонятном языке. А еще послышалось детское хныканье. Однако не раздавалось ни звука, подтверждающего присутствие за этой дверью Ребекки.
Штефан вытащил из‑за пояса пистолет, снял его с предохранителя и вцепился в него обеими руками, направив ствол в пол. Голоса раздавались неподалеку – может, шагах в двадцати, а может, и в пяти – за ближайшей дверью. Сердце Штефана заколотилось быстрее, но он по‑прежнему не испытывал страха. А причин бояться было достаточно.
Он бесшумно подошел к двери в конце коридора, прислонился плечом к холодной бетонной стене и заглянул в узкую щель между коробкой двери и ее полотном. Поначалу он увидел лишь какие‑то тени, но доносившиеся звуки стали слышны более отчетливо. Он не зря старался передвигаться как можно тише: люди, голоса которых он слышал, стояли сразу за дверью.  Он теперь отчетливо различал их голоса, хотя и не понимал смысла слов. Люди разговаривали на каком‑то славянском языке – может русском. Казалось, что они о чем‑то спорят, однако Штефан не был в этом уверен. Для него даже прогноз погоды на русском языке прозвучал бы, наверное, как объявление войны.
Медленно, очень медленно, он убрал левую руку с пистолета, уперся кончиками пальцев в полотно двери и надавил на него. Тяжелая дверь поддалась очень неохотно, но совершенно бесшумно. Щель, через которую можно было заглянуть в комнату, увеличивалась – миллиметр за миллиметром.
Похоже, необычайно обострившееся восприятие Штефана немного подшутило над ним. Он слышал голоса так отчетливо, как будто говорившие находились прямо за дверью, но на самом деле там никого не оказалось. По ту сторону выкрашенной красной краской двери находился большой, заполненный трубами и кабелями зал, воздух в котором был спертым, а температура – намного выше, чем в других подземных помещениях. «Это, скорее всего, и есть котельная», – подумал Штефан.
Он еще больше приоткрыл дверь, бесшумно прошмыгнул внутрь и, снова сжимая пистолет обеими руками, внимательно огляделся. Помещение было низким, но такой большой площади, что свет от лампочки рассеивался, не достигнув дальней стены. Было слышно неторопливое гудение тяжелых механизмов. А еще здесь пахло сухим теплом, медикаментами и… страхом.
Голоса доносились слева, где, кроме всевозможных труб и кабелей, виднелись большие и казавшиеся удивительно гладкими металлические конструкции. Это были отнюдь не сверкающие многочисленными лампочками машины, описанные в научной фантастике, а всего лишь незатейливые алюминиевые емкости, внутри которых что‑то вибрировало. Из‑за крайней из этих емкостей падала тень причудливой формы, двигавшаяся в одном ритме с говорившим человеком. Разговаривали на русском языке или на каком‑то другом, и разговор был явно не о погоде. 
Штефан на цыпочках подошел к алюминиевым емкостям, опустился на одно колено и осторожно выглянул из‑за края своего импровизированного укрытия. Алюминиевая стенка емкости вибрировала так сильно, что почти причиняла боль прислонившемуся к ней Штефану. А еще она была горячей.  Штефану оставалось только надеяться, что механизмы, находившиеся внутри алюминиевых конструкций, смогут выдержать удар пули: те четверо, которые стояли по другую сторону этих емкостей, были вооружены. У двоих из них имелись пистолеты, а третий, к ужасу Штефана, держал в руке автомат устаревшей конструкции – с очень длинным стволом и круглым магазином размером почти с тарелку. У четвертого мужчины оружия не было, но это отнюдь не означало, что он действительно не был вооружен. Левый рукав его рубашки был разорван и пропитан кровью.
Штефан по‑прежнему нигде не видел ни Ребекки, ни Евы.
Он лихорадочно соображал, как ему поступить. Не было никакого сомнения в том, что резню наверху устроили именно эти люди. А еще было совершенно ясно, почему  они это сделали: Штефан узнал по крайней мере одного из них.
Когда он видел этого человека в последний раз, тот был одет в белую маскировочную форму и держал в руках гораздо более мощное и современное оружие. Кроме того, сейчас он был не особенно хорошо выбрит. Но Штефан сразу же узнал его и теперь уже не сомневался в том, что эти четверо были членами отряда Баркова. Они явились сюда, чтобы выставить ему и Ребекке счет за интервью с их предводителем.
Быть может, Ребекка уже заплатила по этому счету…
Штефан подумал об этом как‑то спокойно, совершенно без эмоций. И примерно с тем же, однако еще более путающим спокойствием он вдруг понял, что если Ребекка действительно мертва, то он убьет всех этих людей. Возможно, когда он попытается это сделать, у него ничего не получится и он лишь погибнет сам. Но это уже не имело никакого значения. Сначала он выстрелит в человека с автоматом, затем, если успеет, еще в одного, прежде чем двое остальных прикончат его самого. Смерть теперь не пугала Штефана: то существо, которое в нем проснулось, руководствовалось прежде всего таким непопулярным понятием, как справедливость.
Все‑таки, пожалуй, не стоило торопиться с выводами. То, что нигде не было видно Ребекки, отнюдь не означало, что она мертва. С того места, где он стоял, ему было видно далеко не все, что находилось за алюминиевыми емкостями. Штефан решил подобраться ближе, пусть даже риск быть замеченным возрастал при этом в несколько раз.
Штефан затаился в своем укрытии и быстро, но очень внимательно осмотрелся. То, что он увидел, не вселило в него особого оптимизма: позади трех металлических емкостей виднелась сплошная массивная стена, состоящая из толстых, в руку толщиной, труб и всевозможных кабелей и поднимающаяся почти до потолка. С другой стороны емкостей был проход, но добраться туда незамеченным не представлялось возможным.
Штефан напряженно размышлял, как ему поступить. Не было смысла просто сидеть и ждать, что проблема разрешится сама собой. Он отчетливо чувствовал, какими сосредоточенными были эти четверо наемников. Если бы они вышли из‑за емкостей, сразу же увидели бы его – и тогда он пропал.
Штефан посмотрел вверх. Алюминиевые емкости были более чем двухметровой высоты, и карабкаться по ним было не легче, чем по вертикальному стеклу. Кроме того, он не был уверен, что сможет залезть на них без шума.
Однако другого выхода не было. Русские стали разговаривать еще громче, и Штефан осознал, что они вовсе не спорят, а просто оживленно обсуждают, что им делать дальше. Время работало не на Штефана. Если он собирался что‑то предпринять, то надо было это делать немедленно.
Он поставил пистолет на предохранитель, засунул его за пояс и поднял руки. Без особого труда ухватившись за верхний край алюминиевой емкости, Штефан собрался с силами и, сжав зубы, стал карабкаться вверх. Поначалу это делать было легче, чем он предполагал, но только поначалу. Металл был горячим и вибрировал так сильно, что у Штефана даже зубы заныли. Кроме того, он не мог запрыгнуть наверх одним махом, потому что между верхним краем емкости и потолком было всего лишь полметра, и ему пришлось заползать наверх постепенно, сантиметр за сантиметром втягивая туда свое тело.
Как ни странно, это у него получилось, хотя он затем и пролежал на емкости почти минуту, не в силах пошевелиться, с колотящимся сердцем и сбившимся дыханием. Емкость под ним тихо гудела. Голоса русских слились в сознании Штефана в единое угрожающее бормотание, а вокруг было уже не тепло, а жарко.
Он медленно поднял голову, глубоко вдохнул и тут же понял, что даже этот тихий звук может привлечь внимание русских. Штефан в тот же миг затаил дыхание и прислушался, но, к счастью, не заметил никаких изменений в ритме звучания доносившихся до него голосов. Тогда он осторожно вытащил пистолет из‑за пояса и начал потихоньку ползти вперед по горячему металлу.
Громадные алюминиевые емкости находились так близко одна от другой, что он вполне мог незаметно перебраться с одной на другую. Однако теперь его волновала новая проблема: металл под ним был уже таким горячим, что Штефан еле‑еле мог терпеть. Тем не менее он продолжал медленно ползти вперед и, миновав среднюю емкость, оказался на третьей – и последней – из них. Голоса четверых наемников раздавались теперь непосредственно под Штефаном.
Однако он услышал еще один звук – тихое прерывистое всхлипывание ребенка. Оно доносилось из пространства между металлическими емкостями и стеной помещения…
Когда Штефан продвинулся еще чуть‑чуть вперед и посмотрел через край емкости вниз, его сердце сильно сжалось.
Да, он оказался прав: Ребекка и Ева действительно находились здесь, в этом узком – не более полуметра в ширину – пространстве между металлическими емкостями и стеной помещения. Девочка сидела, скорчившись, в углу и всхлипывала, но при этом в издаваемых ею звуках чувствовалось и еле слышное рычание, да и вообще она казалась скорее агрессивной, чем испуганной.
Ребекка лежала на спине. По всей видимости, она находилась в бессознательном состоянии. Ее больничная ночная рубашка была порвана в нескольких местах, а на правом боку виднелась кровь. Похоже, раны от укусов под ребрами снова открылись. Лицо Ребекки было опухшим – наемникам, наверное, пришлось несколько раз ее ударить, чтобы заставить подчиниться.
Мысль об этом наполнила Штефана гневом и холодной решительностью. Теперь‑то у него уж точно не осталось ни страха, ни сомнений! Его семья подверглась насилию, и он был полон решимости дать должный отпор – ни больше, ни меньше.
Штефан отполз немного назад, затем вправо и снова стал продвигаться вперед – сантиметр за сантиметром. Металл под ним был таким горячим, что ему казалось, будто он ползет по раскаленной сковородке. От боли у него даже проступили слезы на глазах. Но он, несмотря на это, не издавал ни единого звука и, еще плотнее прижимаясь к горячему металлу, упорно продвигался вперед, пока не увидел русских.
Он тут же подумал, что лучше ему было не высовываться. Он смотрел на этих четверых наемников, будучи выше их не более чем на десять сантиметров, причем находился от ближайшего из них на расстоянии, не превышающем все те же десять сантиметров. Ближе всех стоявший к нему русский – он держал в руках автомат – был повернут к нему спиной, однако трое других смотрели почти на него. Если бы один из них в этот момент чуть‑чуть приподнял глаза…
Штефану была бы крышка. Ну и что? Его шансы выбраться живым из этого подземелья все равно равнялись нулю. Важно было лишь то, скольких из этих людей он сумеет забрать с собой на тот свет.
Самый реалистический ответ на этот вопрос был очень простым – ни одного. У Штефана имелось оружие, его преимуществом был фактор неожиданности, а еще он находился в тактически более выгодной позиции. Но он не был профессиональным убийцей. Если бы эти четверо уже убили Ребекку, то он, не задумываясь, начал бы стрелять, стараясь их уничтожить. Но Ребекка была еще жива, и самое умное, что Штефан мог сейчас сделать, – это находиться рядом и попытаться любым способом ее защитить. Даже если бы это закончилось смертью их обоих.
Когда он уже собирался отползти от края емкости, один из наемников сунул руку себе в карман, и через секунду Штефану стало ясно, чего они здесь, собственно говоря, ждали.
Они ждали телефонного звонка.
Наемник достал из кармана складывающийся мобильный телефон, зубами вытянул из аппарата антенну и несколько раз очень сильно нажал на кнопку включения. Его явно нерадостное лицо стало еще угрюмее.
Штефан мысленно сокрушенно покачал головой. Эти наемники, возможно, знали, как убить человека с помощью одного пальца, но их представление о современной телефонной связи было явно более чем поверхностными. Ни один мобильный телефон в мире не смог бы функционировать в этом закованном в сталь и бетон подземном лабиринте. Если они твердо решили дождаться звонка, то ждать им пришлось бы, как говорится, пока рак на горе свистнет.
И вдруг Штефана охватило странное чувство. Он вздрогнул от неожиданности, но у него все‑таки хватило ума тихонько отползти еще на полметра от края емкости, прежде чем приподнять голову и оглядеться. Он не увидел ничего нового, но у него появилось ощущение, что он теперь не один. Здесь был кто‑то еще. Или что‑то. Может быть, некая сила, которая могла ему помочь. Например, существо с той стороны вращающейся двери.
Штефан отогнал от себя нелепые мысли, тихонько прижался к металлу и снова пополз в сторону Ребекки и Евы. Ребекка лежала в той же позе, а Ева перестала всхлипывать и теперь смотрела вверх. Когда Штефан выглянул из‑за края емкости, он тут же встретил взгляд больших и темных глаз Евы.
В ее глазах было что‑то такое, от чего он в первый миг даже растерялся, – что‑то… слишком  знакомое. Она внимательно смотрела на Штефана, не проявляя ни страха, ни враждебности, хотя и особого дружелюбия в ее взгляде тоже не было. Штефану стало жутко.
Штефану лишь с трудом удалось отвести глаза в сторону. Он еще раз посмотрел на Ребекку, прислушался, а затем изменил положение тела так, чтобы лежать параллельно краю емкости. Вряд ли было возможно спуститься без шума с двухметровой высоты, к тому же нельзя было просто спрыгнуть вниз: он при падении мог нечаянно придавить Ребекку. Поэтому он попытался медленно и тихо соскользнуть с края емкости, стараясь как можно дольше удерживаться за ее край.
У него, конечно же, получилось не так, как хотелось.
Его пальцы соскользнули с края емкости задолго до того, как ноги коснулись пола. Он полетел вниз, отчаянно пытаясь еще в воздухе повернуться так, чтобы не упасть прямо на Ребекку, и тут же почувствовал острейшую боль в своей раненой ноге. Мужественно подавив вырывающийся крик, он приземлился на пол лишь в нескольких сантиметрах от лица Ребекки и, невольно замахав руками, попытался откинуть свое тело в сторону. Если бы он свалился левее, то есть на алюминиевую емкость, то вызвал бы такой грохот, что его было бы слышно до четвертого этажа. Однако ему повезло, и он упал в противоположную сторону.
Впрочем, повезло ему не так уж сильно: стена напротив емкости была сплошь покрыта трубами, кабелями, вентилями, переключателями, рычагами и кронштейнами. И все эти предметы, как тупые ножи, впились в спину потерявшего равновесие Штефана.
Боль была такой сильной, что он лишь невероятным усилием воли сумел удержаться от крика. С его уст сорвалось только еле слышное оханье, явно не соответствующее тем болевым ощущениям, которые он испытывал. У Штефана перед глазами поплыли красно‑желтые круги, а весь мир вокруг словно перевернулся. Штефан решил, что он, наверное, сломал ребро, а то и не одно. Ему было больно даже дышать. Он закрыл глаза.
И вдруг он почувствовал, как что‑то коснулось его лица – что‑то легкое и прохладное, тем не менее полное силы. Открыв глаза, он без особого удивления увидел, что это была рука Евы. Девочка подползла к нему и теперь сидела перед ним в странной позе: она будто приготовилась к прыжку. Ее взгляд по‑прежнему был жутким, но в ее глазах появилось и что‑то еще. Штефана снова охватило какое‑то знакомое, но необъяснимое чувство.
Он ошеломленно подумал, что, возможно, лежа на алюминиевой емкости, он ощутил присутствие именно Евы. Эта мысль поразила его: он за всю свою жизнь видел эту девочку в общей сложности не более нескольких часов, но вдруг почувствовал к ней такое доверие и симпатию, как будто она была с ним рядом всю жизнь. То, что он только что думал о Ребекке, теперь в полной мере распространялось и на Еву: он не мог позволить, чтобы кто‑то причинил этому ребенку зло. Даже если Штефану пришлось бы в одиночку сразиться с целым миром.
– Все в порядке, – прошептал он. – Не бойся, малышка. Я вытащу всех нас отсюда. Ничего не бойся.
Его слова показались смешными даже ему самому. Если кто‑то действительно ничего не боялся, так это Ева. В ее глазах сверкнули искорки, то ли насмешливые, то ли предостерегающие, однако Штефан был уверен, что девочка не только услышала его слова, но и поняла  их смысл.
Штефан глубоко вздохнул, присел на корточки и, не меняя позы, приблизился к Ребекке. Левой рукой он вытащил из‑за пояса пистолет, снял его с предохранителя и положил возле себя на пол. Затем он посмотрел в конец узкого прохода, в котором они находились, и прислушался. Русские стояли на том же месте, разговаривали и, по‑видимому, ожидали, когда же законы физики перестанут действовать и мобильный телефон заработает в совершенно неподходящих условиях. Штефану даже было видно одного из них. Он поражался тому, что наемники до сих пор не заметили его. Они простояли целых полчаса без движения, ни разу не посмотрев на двух людей, которых силой увели с собой.
И тут до Штефана дошло, что на самом деле прошло не так много времени. Скорее всего, с тех пор как он спрыгнул к Ребекке и Еве, прошло не больше чем полминуты, а с того момента, как он вошел в этот зал, – не более двух минут. Время – понятие относительное, и Штефан очень ясно это почувствовал.
Кроме этих, скорее теоретических, рассуждений, ему в голову пришла еще одна мысль, причем гораздо более неприятная: с тех пор как он вошел в лифт на шестом этаже, прошло лишь пять – максимум шесть – минут. Даже если та медсестра сразу же позвонила в полицию, вряд ли полицейские машины успели приехать сюда. Так что помощи Штефану ждать было не от кого.
Он осторожно протянул руку, положил ладонь Ребекке на губы, чтобы она вдруг – не дай Бог! – не вскрикнула, и слегка потряс ее.
К удивлению Штефана, когда Ребекка открыла глаза, ее взор был осмысленным и даже сосредоточенным. Она мгновенно осознала, в какой ситуации они находились и какая опасность им угрожала. Тем не менее Штефан бросил на нее долгий предостерегающий взгляд и лишь затем медленно убрал руку с ее губ и поднял с пола свой пистолет.
Ребекка резко повернула голову набок. Правая часть ее лица раскраснелась: металлическая труба, к которой она все это время прислонялась, тоже была горячей. Но Ребекка, как бы ей ни было больно, не издала ни звука и лишь осторожно перенесла вес тела на левую руку, чтобы как можно тише подняться на ноги. «Моя отважная девочка!» – мысленно восхитился ею Штефан.
Он направил пистолет на русского. С того места, где находился Штефан, были видны лишь его плечи, зад и крепкие икры, мышцы которых хорошо прорисовывались даже под грубой тканью брюк. Штефан очень осторожно положил указательный палец на спусковой крючок. Он не имел ни малейшего представления, что ему следовало делать. У него была прекрасная возможность убить этого парня – а может, и еще одного, если он сумеет действовать быстро и решительно, – но он пока не видел в этом никакого смысла.
Ребекка подняла руку, осторожно коснулась запястья Штефана и надавила на него – не для того, чтобы отвести оружие в сторону, но достаточно сильно, чтобы Штефан понял смысл ее жеста: защищаться – да, нападать – нет!
Сидеть на корточках Штефану было уже невыносимо. Его раненая нога ныла все сильнее. Еще несколько секунд – и ее могла скрутить судорога, и тогда Штефан вообще не смог бы двигаться. Если он собирался что‑то предпринять, то надо было делать это как можно скорее.
Он встал, попытался размять ногу и вдруг со смешанным чувством удивления и ужаса увидел, что русский наемник сделал полшага назад и одновременно повернулся в сторону Штефана.
Все последующие события произошли как бы сами по себе. Штефан не только не контролировал свои действия – ему даже показалось, что его руки и ноги двигались вопреки его воле.
Трудно было понять, кто больше испугался в первый миг – Штефан или русский. Но как бы там ни было, наемник отреагировал поразительно быстро.
После секундного замешательства он резким движением попытался выхватить из‑за пояса пистолет. Однако Штефан в этот самый миг сделал молниеносный шаг вперед и, убрав палец со спускового крючка, с невероятной силой ткнул наемника стволом пистолета под левый глаз.
Раздался сухой хруст. Штефан толком не понял, что это хрустнуло: то ли скула русского, то ли – судя по пульсирующей боли, охватившей всю руку Штефана до плеча, – его собственное запястье. В любом случае, результат этого удара был весьма впечатляющим.
Наемник уронил пистолет, который все же успел выхватить из‑за пояса, схватился обеими руками за лицо и повалился на емкость. Грохот, который он при этом произвел, оказался еще сильнее, чем можно было себе представить.
Штефан, сделав еще один шаг вперед, ударом колена и локтя свалил русского на пол и невольно оказался между тремя остальными наемниками. Все по‑прежнему происходило как бы само по себе, без малейшего контроля сознания Штефана: ему показалось, что его тащила за собой мощная лавина и он просто не мог ей противиться.
Он в мгновение ока проанализировал ситуацию, в которой оказался. Человек с раненой рукой находился слева от него на расстоянии около метра. Еще двое стояли чуть дальше, и тот из них, у кого был автомат, все еще держал в руках мобильный телефон. Впрочем, вряд ли это могло помешать ему – так же как и четвертому парню – выхватить оружие и нацелить его на Штефана. В первый момент Штефан, наверное, показался им призраком, возникшим прямо из воздуха, однако они наверняка не побоялись бы выпалить и по призраку.
Тем не менее Штефан оказался чуть проворнее их. Интуитивно определив слабое место в обороне противников, он метнулся влево и попытался вложить всю энергию своего броска в наносимый им еще один удар пистолетом. Этот мощный удар был нацелен на раненую руку русского. Не дожидаясь, когда, пронзительно вскрикнув от боли и тут же упав на колени, наемник полностью свалится на пол, Штефан молниеносно навел пистолет на человека с автоматом и в тот же миг осознал, что с этого момента удача покинула его. Он действовал быстро – даже намного быстрее, чем ожидал от себя, – но и его очередной противник был так же быстр. Кроме того, в подобных делах, когда речь шла о жизни и смерти, этот русский действовал как профессионал, а Штефан, в лучшем случае, – всего лишь как способный дилетант. Наемник уже бросил на пол мобильный телефон и обеими руками поднял свой автомат. Но в тот самый миг, когда ствол автомата уперся Штефану в живот, ствол пистолета Штефана коснулся лба русского.
Время остановилось. Это не было субъективным ощущением, продиктованным страхом. Нет! Штефан отчетливо чувствовал, что всякое движение в окружающей его вселенной на крошечный миг остановилось, словно огромная и мощная машина времени застопорилась на одно – бесконечно долгое – мгновение, прежде чем ее механизмы сумели измолоть в прах застрявший между их зубьями посторонний предмет.
А затем эти механизмы, восполнив потерянное мгновение резким рывком, стали вертеться дальше так же, как и всегда. Штефан, ужаснувшись, но как‑то не по‑настоящему, увидел, что его палец лежит на спусковом крючке пистолета, но и палец его противника тоже уже касается спускового крючка автомата. Штефан невольно задал себе вопрос: успеет ли он нажать на крючок, если русский выстрелит первым, и успеет ли это сделать русский, если первым выстрелит Штефан?
Но наемник не нажал на спусковой крючок. Оба противника оказались в классической патовой ситуации. Быть может, в мозгу у русского сейчас мелькнула та же мысль, что и у Штефана. А возможно, он просто почувствовал, что Штефан не станет стрелять.
Но действительно ли Штефан не собирался стрелять?
Краем глаза он заметил, что четвертый русский, выхватив свой пистолет, теперь целился в лицо Штефана с расстояния в каких‑нибудь тридцать сантиметров. Однако Штефан ни на миг не отводил взгляда от глаз наемника, стоявшего перед ним.
– Дерьмовая ситуация, да? – спросил Штефан, не узнавая собственного голоса. Действительно, хотя в его голосе и прозвучали истерические нотки, он, тем не менее, показался Штефану уж слишком спокойным для такой отнюдь не спокойной обстановки. – Ты понимаешь, что я говорю?
Штефан не получил на свой вопрос никакого ответа, но это еще ничего не значило. Может, его противник просто предпочел промолчать. Пытаться говорить в подобной ситуации, очевидно, означало проявить слабость.
Тем не менее Штефан продолжал говорить:
– Мы сейчас можем либо одновременно друг друга прикончить, либо проверить, кто из нас более быстрый… а можем согласиться на ничью: вы позволяете нам уйти – и все остаются в живых.
Это было просто смешно. Хотя произнесенные Штефаном слова смог бы понять любой, кто хоть немного говорил по‑немецки, они вполне могли показаться наивными и даже глупыми – пригодными разве что для какого‑нибудь диалога в третьесортном телесериале, но не в реальной жизни. И потому единственное, что сейчас имело значение, – это то, что Штефан мог прочесть в глазах наемника.
А то, что он там увидел, сильно поразило его.
Во взгляде наемника не чувствовалось абсолютно никакого страха, как не чувствовалось там и уважения к тому оружию, ствол которого упирался ему прямо в лоб. Этот человек в самом деле  был профессионалом. Ему, по‑видимому, потребовалось не более секунды, чтобы оценить, кто стоит перед ним и чего от него можно ожидать. И он, к большому удивлению Штефана, по всей видимости, решил, что Штефан вполне способен вовремя нажать на спусковой крючок. Сам Штефан сильно сомневался в том, что способен на это, но отнюдь не собирался рассеивать заблуждения русского по этому поводу.
– Ну ладно, – сказал Штефан. – Не знаю, понимаете вы меня или нет, но если даже и нет, то можете, наверное, догадаться, что я намереваюсь сейчас сделать. Мы сейчас уйдем отсюда, и если вы попытаетесь нам помешать, то я лишу жизни как минимум одного из вас. Понятно?
Наемник, стоявший перед Штефаном, даже не шелохнулся, но что‑то в его взгляде подсказало Штефану, что он все понял. Штефан молил Бога, чтобы это было именно так. Сейчас его жизнь зависела от правильности этого предположения.
– Бекки, ты можешь идти?
– Конечно, – ответила Ребекка.
Ее голос дрожал. В нем чувствовались такие невыносимые страдания, что Штефан невольно вздрогнул. Тем не менее он услышал, как она поднялась и взяла на руки Еву. Черт возьми, он мог слышать  звуки, сопровождавшие ее малейшее движение!
– Иди к двери, – продолжил Штефан. – Только медленно.
Он услышал, как она пошла к двери – неторопливо, волоча ноги. Легкий шорох подсказал Штефану, что она задела плечом край алюминиевой емкости, и Штефан мысленно взмолился, чтобы Ребекке хватило сил и она смогла бы устоять на ногах и удержать Еву. Она должна  была справиться с этим.
Штефан стал медленно поворачиваться, чтобы посмотреть на Ребекку хотя бы краешком глаза. Наемник также стал медленно поворачиваться в ту же сторону, копируя движения Штефана, словно в какой‑то детской игре.
Штефан по‑прежнему не спускал с него глаз. Он понимал, что стоит ему это сделать хотя бы на миг – и он распрощается с жизнью. Как только наемник заметит, что Штефан отвел взгляд хотя бы на долю секунды, он сразу же нажмет на спусковой крючок. Кроме того, ситуация стала для Штефана еще опаснее: теперь на него были направлены уже не два, а четыре ствола. Оба парня, которых он перед этим временно вывел из строя, теперь поднялись на ноги и направили на него свое оружие. Кому‑кому, а уж им‑то было за что поквитаться со Штефаном.
– Иди! – еще раз сказал он Ребекке. – Быстрее. Не жди меня.
Он видел Ребекку лишь в виде расплывчатой тени на самой границе своего поля зрения. Она двигалась очень медленно – возможно, она просто не могла идти быстрее. Штефан вдруг удивился тому, что никому из троих наемников не пришло пока в голову захватить ее в качестве заложника, однако уже в следующий миг он подумал, что это, пожалуй, не имело смысла. Все козыри уже были в игре. Угрожая Ребекке, они все равно не заставили бы его опустить пистолет. Они знали, что Штефан ясно понимал: в следующую секунду и его, и Ребекку убили бы. И тут Штефан неожиданно осознал, что  он сейчас сделал и почему  до сих пор еще жив: он полностью захватил инициативу и теперь устанавливал правила игры. Возможно, он делал это не очень умело, и вряд ли такая ситуация могла сохраняться долго, но, даст Бог, он сумеет ею грамотно воспользоваться.
И вдруг что‑то изменилось. Штефан осознал смысл этого изменения лишь через секунду после того, как оно произошло: в его живот уже не упирался ствол автомата. Наемник отвел автомат в сторону, демонстративно направил его ствол в пол и отступил на полшага. Затем он кивнул. Его глаза сверкали от гнева, но в них, как показалось Штефану, светилось и уважение к своему противнику. Безусловно, Штефан вряд ли мог заставить такого человека бояться его, однако он заставил этого русского признать в Штефане достойного противника. А это кое‑что значило!
Еще две или три секунды они стояли неподвижно, впившись друг в друга взглядами. Так и не дождавшись от Штефана реакции, русский еще раз кивнул, подчеркнуто медленно убрал левую руку с автомата и указал ею на что‑то позади Штефана, по‑видимому на дверь.
И тут Штефан чуть было все не испортил: он еще пару секунд стоял в полной растерянности, словно не веря в то, что действительно победил. Затем он наконец слегка кивнул в ответ и стал пятиться в том направлении, где находилась дверь. Его пистолет по‑прежнему был направлен прямо в лицо наемника, хотя Штефан внутренне сомневался, что сможет попасть в него с такого расстояния.
Так он и пятился, пока одна из его ступней не уперлась в какое‑то препятствие – скорее всего это был порог. Штефан почти переступил через этот порог, тщетно пытаясь восстановить в своей памяти вид коридора, и затем замер на месте. Еще одно движение – и он окажется за дверью, а стало быть, выпустит из своего поля зрения четверых наемников. Они уже не целились в него, а просто внимательно наблюдали за ним. Штефан понимал: он еще не выиграл эту партию, а просто сделал очень удачный ход. Однако игра велась не по честным правилам, и его сиюминутное преимущество могло быть вскоре утрачено.
Он наконец решился оторвать взгляд от русского, резко сделал шаг назад и захлопнул за собой дверь. В тот же самый миг он обратил внимание на два далеко не приятных обстоятельства: у двери с наружной стороны не было ни замка, ни задвижки, а из помещения тут же донеслись звуки каких‑то поспешных движений. Погоня началась.
Молниеносно обернувшись и не увидев нигде ни Ребекки, ни Евы, Штефан в мгновение ока оказался в конце узкого прохода еще до того, как его успела охватить паника. Ребекка уже выскочила в большой коридор. Держа на руках Еву как младенца она не столько шла, сколько ковыляла, но передвигалась удивительно быстро.
Штефан тоже выскочил в главный коридор. Обернувшись назад и увидев, что дверь позади него начала приоткрываться, он поднял пистолет и поспешно дважды выстрелил по двери.
Звуки выстрелов слились в единый грохот, болезненно ударивший по барабанным перепонкам Штефана и отозвавшийся эхом в пустом коридоре, а отдача так сильно дернула руку Штефана вверх, что он едва не выронил пистолет. Тем не менее он успел заметить, что как минимум один из его выстрелов достиг цели: из металлической двери высеклись искры. Если находившиеся за дверью парни имели хоть немного соображения, они, пожалуй, должны были на всякий случай подождать еще несколько секунд перед тем, как снова – и очень осторожно – попытаться открыть дверь. А эти секунды ох как нужны были сейчас Штефану и Ребекке.
Он бросился бежать. Ребекка уже была далеко впереди. Штефан поначалу подумал, что догонит ее за несколько секунд, однако страх, похоже, придал ей сверхчеловеческие силы. Кроме того, при прыжке с емкости Штефан поранился намного сильнее, чем ему сначала показалось: его нога теперь очень болела и он чувствовал, как по ней течет кровь. Поэтому ему лишь с большим трудом удалось догнать Ребекку. Несмотря на это, он показал ей жестами на бегу, чтобы она передала ему Еву. Ребекка отрицательно покачала головой и, пожалуй, была права: если преследователи станут их догонять, Штефану потребуются обе руки.
Штефан еще раз, уже не целясь, выстрелил на бегу через плечо и тут же услышал в ответ ругательство на русском языке. Однако, когда он оглянулся и посмотрел назад, коридор оказался пустым. Похоже, Штефан был прав, предположив, что русские действительно восприняли его как серьезного противника.
Ребекка, споткнувшись, на пару секунд снизила темп ходьбы. Она без труда удержалась на ногах и снова засеменила вперед, однако Штефан осознал, что она, по всей видимости, передвигается из последних сил и очень скоро эти силы полностью иссякнут. Если бы она вдруг упала, то уже вряд ли поднялась бы.
– Сюда! – Штефан наугад указал на одну из дверей по левой стороне коридора, и Ребекка послушно заковыляла в указанном направлении, не задумываясь над тем, что делает. Когда она скрылась за дверью, Штефан повернулся и поднял пистолет. Однако стрелять было все еще не в кого. Если русские и бросились за ними в погоню, то, очевидно, выбрали для этого другой путь.
Тем не менее он выстрелил еще раз, и это был уже четвертый выстрел. Правда, Штефан не имел ни малейшего представления о том, на сколько патронов рассчитан магазин этого пистолета и сколько их там изначально было. Он снова бросился вслед за Ребеккой, захлопывая за собой все двери, через которые они пробегали, чтобы преследователям пришлось их открывать. Быть может, от этих действий не было особого толку, но Штефан все же надеялся, что этим ему удается сэкономить столь ценные для них сейчас секунды.
Ребекка, шмыгнув в очередную дверь, вдруг остановилась и оперлась о стену. Она была смертельно‑бледной и дрожала всем телом, но крепко держала Еву на руках. Дыхание у Ребекки было очень частым и прерывистым.
Штефан, пройдя вслед за Ребеккой в помещение, закрыл за собой дверь и, взглянув на нее, без особого удивления обнаружил, что и на этой двери не было замка. Наверное, во всем чертовом подземелье не было ни одного замка из соображений пожарной или какой‑то там еще безопасности. Тяжело дыша, он огляделся по сторонам. Они сейчас находились в коридоре, который был таким низким, что Штефан мог в нем стоять лишь слегка пригнувшись. С левой стороны стена была скрыта под все теми же кабелями и трубами, а с правой стороны бетонная стена была влажной, в пятнах плесени. В этом коридоре не было ни дверей, ни ходов, если не считать узкой железной лестницы, видневшейся в метрах двадцати от них и ведущей куда‑то наверх. В общем, было ясно, что они оказались в западне.
Штефан поискал глазами что‑нибудь, чем можно было подпереть дверь, и, конечно же, ничего не нашел. Он мрачно кивнул в сторону лестницы в конце коридора. Ребекка ответила тоже кивком и, заковыляв вперед, чуть не уронила Еву. Штефан тут же протянул к ней руки, чтобы забрать девочку, и на этот раз Ребекка не стала упрямиться.
Лестница вела вертикально вверх и в конце узкого лаза упиралась в ржавую решетку. В помещении за ней было темно, а тусклое дежурное освещение коридора позволяло различить там лишь какие‑то тени. Штефану оставалось только надеяться, что эта решетка не является гордым обладателем единственного на всем подземном этаже замка.
– Сможешь? – спросил Штефан у Ребекки.
Она кивнула, но как‑то неуверенно. Однако, когда он попытался первым ухватиться за лестницу, Ребекка удержала его слабым протестующим жестом. Пожалуй, она была права: если сейчас появятся их преследователи, он должен находиться сзади, чтобы попытаться дать отпор.
Медленно и размеренно, словно автоматический механизм, Ребекка стала карабкаться вверх по лестнице. Штефан некоторое время нетерпеливо смотрел ей вслед, а затем повернулся и бросил нервный взгляд на дверь. Ему показалось, что он слышит в соседнем коридоре какие‑то звуки. Похоже, их преследователи приближались. Штефан не знал, сколько еще времени понадобится Ребекке, чтобы добраться до конца этой чертовой лестницы.
Ева в его руках беспокойно задергалась. Штефан прижал ее к себе покрепче и снова посмотрел на Ребекку. Она уже достигла конца лестницы и, подняв руку, стала надавливать на железную решетку над своей головой.
– Она заблокирована?
– Не знаю, – ответила Ребекка. – Ничего не получается. Помоги мне!
Он теперь был абсолютно уверен, что слышит какой‑то шум в соседнем коридоре. Шаги и хлопанье дверьми. В их в распоряжении оставались буквально секунды.
– Штефан!
Он попытался так перехватить Еву, чтобы высвободить хотя бы одну руку. Девочка тут же поняла, что от нее требуется, и сама ухватилась обеими ручонками за шею Штефана, а ногами – насколько могла – обхватила его торс. Теперь у Штефана высвободилась одна из рук и он мог подняться по лестнице. Девочка в очередной раз поразила Штефана.
Штефан ухватился за перекладину лестницы как можно выше, поставил ногу на нижнюю перекладину и начал неуклюже, но все‑таки довольно быстро карабкаться вверх. Поначалу у него это получалось неплохо, но, когда он добрался до Ребекки, продвигаться вверх стало крайне неудобно: лестница была очень узкой, к тому же его движения сильно стесняла Ева.
Тем не менее он сумел пристроиться на лестнице рядом с Ребеккой. Упершись одной ногой в стену, он поднял руку и попытался выбить решетку снизу. Она слегка подалась. Раздался какой‑то треск, и Штефану показалось, что решетка вот‑вот не выдержит его натиска. Однако она выдержала.
– Ничего не выйдет, – прохрипела Ребекка. – Пошли обратно.
Но возвращаться было уже поздно. Штефан отчетливо услышал, как где‑то рядом хлопнула дверь. «Еще секунд пять, не больше», – подумал он.
Он с удвоенной энергией принялся выбивать решетку, и Ребекка изо всех сил пыталась ему помочь. Решетка начала подаваться, буквально по миллиметру, вдруг дернулась вверх и снова застряла. В ту же секунду дверь в конце коридора распахнулась.
Ребекка отчаянно вскрикнула и еще сильнее стала давить на решетку, но все так же безрезультатно. Штефан тоже напрягся еще больше, задействовав буквально каждый мускул своего тела, однако он чувствовал, что сил ему явно не хватает. Решетка была не заперта, но ее, по‑видимому, так долго никто не открывал, что ее проржавевшие крепления безнадежно заклинило.
Он мельком посмотрел назад. Двое из четверых наемников уже были в коридоре и быстро приближались к лестнице. Они не стали доставать оружие – в этом не было никакой необходимости.
Штефан, на секунду перестав давить рукой на решетку, поднялся на две перекладины выше и с силой уперся в ее прутья плечами и затылком. Оба наемника уже подбежали к лестнице. Они крикнули что‑то по‑русски, однако Штефан, конечно же, ничего не понял. Он надавил на решетку изо всех сил. Она заскрипела и дернулась вверх, но совсем немного. Штефан почувствовал сильную боль в ногах и спине от перенапряжения, но не только не отказался от своей затеи, но и, наоборот, изменил положение тела так, чтобы можно было еще сильнее надавить на решетку. Что‑то должно было дать слабину – либо решетка, либо его позвоночник.
Один из русских уже начал карабкаться вверх по лестнице. Ребекка с силой ударила ногой по его руке, но это не причинило ему большого вреда: он лишь сердито рявкнул и попытался второй рукой схватить Ребекку за ногу. Штефан, охая от напряжения и отчаяния, упорно старался не обращать внимания на все усиливающуюся боль в раненой ноге и вовсю напрягал мускулы, чтобы выдавить из них еще хоть немного силы.
Вдруг Ева издала звук, похожий на угрожающее рычание, в котором было очень мало человеческого. И еще меньше человеческого было в неожиданно появившейся откуда‑то сверху руке, которая ухватилась за решетку и одним мощным рывком сорвала ее с места. Штефан не успел вовремя на это отреагировать. Преграда, в которую он давил что есть мочи, вдруг перестала существовать, и энергия напряженных мышц Штефана резко швырнула его вверх. А может, просто кто‑то схватил Штефана сверху и сдернул его с лестницы? Так или иначе, уже в следующую секунду он больно грохнулся на бетонный пол. Ева вскрикнула, так как Штефан выпустил ее из рук, а его беспомощно дергающиеся ноги ударились во что‑то мягкое. Ему оставалось только надеяться, что это было не тело Ребекки.
Он почувствовал, что рядом с ним кто‑то есть. Или что‑то.  Ощущение, что он здесь не один, было очень отчетливым. И находился сейчас рядом с ним явно не человек.
Ребекка вскрикнула, и ее крик отодвинул все остальное на второй план. Штефан, все еще лежа на животе, развернулся на сто восемьдесят градусов и, взглянув вниз, на лестницу, увидел, что за секунду его отсутствия ситуация там стала просто критической. Ребекка изо всех сил пыталась вскарабкаться наверх, но один из наемников, прочно уцепившись за перекладину лестницы одной рукой, другой удерживал Ребекку, обхватив ее сзади за шею. Он, по‑видимому, хотел оторвать Ребекку от лестницы и швырнуть вниз.
Штефан, взревев от гнева и ужаса, скользнул немного вперед и ухватился обеими руками за волосы наемника. Тот вскрикнул, но не отпустил Ребекку. Вместо этого он убрал руку с перекладины лестницы – так что теперь почти весь вес его тела давил на шею Ребекки – и ударил кулаком Штефана по лицу. Удар не причинил Штефану особого вреда, но его гнев тут же перерос в бешенство. Перестав дергать за короткие, длиной со спичку, волосы наемника, он впился ногтями в его лицо, и русский тут же взревел от боли. Штефан испытывал удовольствие, ощущая, как по его пальцам течет кровь врага.
Наемник не стал второй раз бить Штефана по лицу, а схватил пальцы его левой руки и сжал их с такой силой, что Штефан едва не взвыл от боли. Однако Штефан еще крепче вцепился правой рукой в лицо противника, и, по‑видимому, на этот раз ему удалось надавить на что‑то чувствительное: раздался пронзительный крик и через секунду наемник просто исчез. Откуда‑то снизу донесся грохот его падения и еще один, но уже приглушенный крик.
Штефан, не обращая на это внимания, ухватился обеими руками за запястья Ребекки и попытался затащить ее наверх. Но он не смог этого сделать без ее помощи, и ему удалось лишь приподнять ее на несколько сантиметров.
Вдруг Штефан почувствовал, что к нему что‑то приближается. Что‑то одновременно и чуждое, и очень знакомое. Он ничего не слышал и ничего не видел, однако ощущение, нет, уверенность в том, что к нему что‑то приближается, произвело на него такое сильное впечатление, что он на секунду перестал тащить Ребекку и, оглянувшись, уставился широко открытыми глазами в темноту позади себя. Ему вспомнилась рука (а действительно ли это была рука?), неожиданно появившаяся сверху и без особого труда вырвавшая решетку. Ребекка вскрикнула, и Штефан, очнувшись, понял, что он чуть не выпустил ее руки из своих. Страх придал ему силы, и он одним резким рывком затащил Ребекку наверх.
Однако он затащил ее не одну: за ее ноги уже успел ухватиться русский наемник, и в проеме лаза появилось сначала его окровавленное лицо, а затем и вся верхняя часть туловища. Штефан в первое мгновение растерянно смотрел на него, а русский отпустил ноги Ребекки и, крепко ухватившись за край проема одной рукой, другой рукой вцепился Штефану в горло.
Штефан отреагировал почти мгновенно. Он инстинктивно отшатнулся назад, без особых церемоний оттолкнул Ребекку в сторону и тут же попытался освободиться от цепкой хватки русского.
Это ему почти удалось. Однако не успел он высвободить свою шею, как русский тут же уцепился за его рукав. Штефан, отчаянно рванувшись назад и в сторону, подтянул колени к туловищу и ударил противника ступнями ног в грудь. Из‑за неудобного положения, в котором он находился, очень сильного удара не получилось – он не причинил своему противнику существенного вреда. Тем не менее этого удара вполне хватило для того, чтобы русский потерял равновесие. Он выпустил Штефана и, отчаянно замахав руками, повалился назад. Правда, он не полетел, к огорчению Штефана, в лаз, а, перевалившись на другую сторону проема, вдруг… исчез в темноте.
Штефан поспешно вскочил и, шаря руками в темноте там, где должна была находиться Ребекка, окликнул ее по имени. Она ему не ответила, но уже через секунду он услышал слабый стон и… еще кое‑какие звуки, заставившие похолодеть кровь в его жилах. Это было глухое угрожающее рычание, и Штефан невольно представил оскаленные зубы, пасть в пене, налитые кровью глаза, острые как бритва клыки и мощные челюсти, способные перекусить человеческую руку, будто тоненькую сухую веточку. Штефан почувствовал присутствие какого‑то существа, передвигавшегося на покрытых шерстью проворных лапах…
И тут поясницу Штефана пронзила такая сильная боль, что он в первый момент даже не понял, что, собственно, произошло. Более того, он, как ни странно, не сразу осознал, откуда взялась эта боль. Она, как разгорающийся на ветру пожар, мгновенно расползлась из его левой почки по всему телу и словно парализовала его, так что Штефан не мог даже вскрикнуть: и легкие, и голосовые связки просто отказались подчиниться ему. Ноги стали ватными, и Штефан начал оседать на пол, тщетно пытаясь выставить руку, чтобы смягчить падение. Еще не упав, он почувствовал второй, еще более жестокий удар, пришедшийся между лопатками.
Штефан с размаху рухнул лицом вниз. От удара о пол из его носа и губ пошла кровь, и он чуть не лишился чувств. Однако уже через мгновение необычайно сильная рука крепко, словно тиски, схватила Штефана за шиворот и с такой грубой силой подняла его на ноги, что эта новая боль не дала Штефану потерять сознание. Он почувствовал, как его развернули на сто восемьдесят градусов, а затем Штефан получил такой удар кулаком в живот, что ему показалось, будто из его легких вышибли весь воздух.
В слабом свете, попадавшем в это помещение через проем лаза, Штефан увидел нависшую над ним огромную фигуру.
Это был не тот наемник, которого он отшвырнул, ударив ногами, а его товарищ: как оказалось, он уже тоже вскарабкался наверх. Однако его лицо выглядело, пожалуй, еще хуже, чем у первого русского. Видимо, именно его Штефан свалил в котельной ударом пистолета.
Штефан, попытавшись вырваться, сумел высвободить одну руку и ударил наемника по лицу. Тот даже не стал уклоняться от удара, а тут же нанес ответный, и на этот раз последствия были для Штефана просто катастрофическими: его голова едва не слетела с плеч, перед глазами заплясали желто‑красные звездочки, а рот наполнился кровью. Он тут же рухнул бы наземь, если бы наемник прочно не держал его второй рукой. Сквозь кровавую разрастающуюся пелену Штефан увидел, как русский занес руку для очередного удара. Но на этот раз его пальцы не были сжаты в кулак: наемник придал ладони форму одного большого когтя. У Штефана мелькнула мысль, что русский, наверное, собирается применить какой‑то удар карате, который должен был поставить точку в этой схватке.
И вдруг позади русского появилось что‑то огромное, расплывчатых очертаний. Оно схватило наемника и швырнуло в темноту. Штефан был неожиданно спасен и, шатаясь, сделал несколько шагов назад. До его слуха донеслись крики и шум ожесточенной борьбы, но он не обращал на них внимания и даже не думал о том, что за существо схватило русского и утащило его в темноту.
Штефан повернулся и выкрикнул имя своей жены так громко, как только мог. Не услышав ничего в ответ, он, тем не менее, по эху своего крика понял, что они находятся в довольно маленьком помещении.
Шум борьбы позади него не стихал. Штефан опустился на четвереньки и стал наугад ощупывать пол. Наконец его пальцы на что‑то натолкнулись – это была Ребекка. Она никак не отреагировала на его прикосновение, но, когда он рывком поднял ее на ноги, она слегка застонала, и с ее губ слетело одно слово: «Ева».
Штефан положил ее руку себе на плечи и, охнув от боли (раненая нога с недовольством отреагировала на дополнительную нагрузку), выставил левую руку вперед, чтобы не наткнуться на препятствие.
Уже после нескольких шагов Штефан ощутил под пальцами шершавый, неоштукатуренный бетон. Он наугад повернул налево, пошел вдоль стены, ощупывая ее, и через три или четыре метра натолкнулся на что‑то металлическое. Но к его огорчению, это оказалась не дверь, а какой‑то шкаф или еще что‑то совершенно бесполезное.
– Ева, – со стоном произнесла Ребекка. – Где… Ева?
Невероятно, но Ребекка даже в такой момент думала не о себе, а о ребенке.
– Я найду ее, – успокоил Штефан жену. – Но сначала я вытащу тебя отсюда. Не переживай.
Позади него послышался пронзительный крик, затем – какой‑то ужасный хруст, и после – нечеловеческий визг. Еще через миг раздался выстрел. Его грохот, отраженный от бетонных стен, показался необычайно громким, а вспышка у ствола на долю секунды осветила помещение жутким оранжево‑красным светом.
То, что Штефан увидел в этой оранжевой стробоскопической вспышке, могло быть только видением, порожденным страхом и истерией кошмаром, на мгновение принявшим телесную форму.
Один из наемников лежал на полу и уже даже не шевелился, но его фигура была какой‑то неполной, словно недоставало какой‑то конечности. Второй наемник отчаянно боролся с каким‑то невероятным, жуткого вида существом, чем‑то похожим на человека, но еще больше – на зверя, – это было мощное уродливое волосатое создание с клыками, когтями и искаженной ненавистью мордой.
Штефан видел эту сцену всего лишь одно мгновение, но его фантазия тут же дополнила ее самыми что ни на есть жуткими деталями.
Однако он успел заметить и еще кое‑что: помещение, в котором они находились, действительно было очень маленьким и буквально в двух шагах от него и Ребекки находилась дверь. Он снова двинулся на ощупь вперед и чуть было не запаниковал, поначалу не обнаружив на двери ручку, но затем все‑таки нащупал какой‑то гладкий металлический выступ. Да, это была дверная ручка. «Господи, пусть дверь не будет заперта! – мысленно взмолился Штефан. – Умоляю, Всемогущий Господь, пусть дверь не будет заперта!»
Дверь не была заперта. Ее ручка пошла вниз без сопротивления, и через секунду комната наполнилась тусклым светом.
Штефан распахнул дверь шире, вышел, еле ковыляя, наружу и, споткнувшись, даже не попытался удержать равновесие. Он упал на колени, неуклюже опустил Ребекку на землю и поспешно огляделся по сторонам.
Они находились теперь в больничном дворе. Дверь, через которую они только что прошли, была расположена в стене одного из двух самых больших зданий больничного комплекса. В двадцати метрах от них начинался большой газон, который при свете луны был похож на поверхность огромной ямы, заполненной смолой. Казалось, что они тут же утонули бы в ней, если бы только ступили туда ногой. Штефан по‑прежнему остро ощущал опасность, но она исходила теперь не из здания, откуда они еле сумели выбраться живыми. Источник опасности был где‑то впереди. Но возможно, все‑таки не следовало доверять проснувшимся инстинктам на все сто процентов.
Он попытался стать на ноги и хотел помочь подняться и Ребекке, но она решительно покачала головой и отстранила его слабым движением руки.
– Ева… – прошептала Ребекка. – Ты должен… сходить за ней.
Штефан задумался. Ребекка была права, ведь он только что обещал ей найти Еву. Впрочем, даже и без этого обещания он не мог уйти отсюда, оставив девочку на произвол судьбы. Однако буквально каждая молекула его тела противилась уже одной мысли о том, что ему надо вернуться в темное помещение, откуда они только что выбрались.
Тем не менее он полностью поднялся на ноги, повернулся и посмотрел на дверь. Она была наполовину открытой, и в находившееся за ней помещение снаружи падал тусклый свет. Однако был освещен лишь небольшой участок голого бетонного пола сразу за дверью, а дальше была кромешная тьма – самое лучшее укрытие для всех ужасов, какие только имеются во вселенной. Хотя шум и крики в глубине помещения уже прекратились, Штефан чувствовал, что там что‑то есть. И это что‑то было намного опаснее людей Баркова и их оружия.
Но он должен был выполнить обещание, данное Ребекке. Кроме того, Еву действительно необходимо было вытащить оттуда. Существо, таившееся во тьме, представляло опасность и для нее. Может быть, даже прежде всего для нее.
Штефан полностью распахнул дверь (хотя освещенный участок пола от этого не стал намного больше), сделал осторожный шаг внутрь и, затаив дыхание, прислушался. Звуков борьбы из темноты уже не доносилось, однако он слышал… что‑то.  Он не мог сказать, что именно, но звуки были очень жуткими. Умопомрачительными.
Тем не менее Штефан пошел дальше и остановился только тогда, когда достиг границы освещенного участка. Он не решался протянуть руку в темноту, как будто она была чем‑то вещественным – не темнотой, а светопоглощающим веществом, которое, как кислота, обожгло бы его, если бы он его коснулся.
И тут он увидел Еву.
Девочка, слегка наклонившись вперед и опершись на сжатые в кулаки ручонки, стояла на четвереньках почти у самой границы освещенного участка и напряженно смотрела куда‑то в темноту. Штефан не видел ее лица, но ее поза говорила о том, что она сильно напряжена. Из ее рта вырывались странные жуткие звуки, похожие то ли на воркование, то ли на легкое рычание. Штефан никогда в жизни не слышал ничего подобного.
– Ева?
Девочка никак не отреагировала на его оклик. Штефан был уверен, что она даже не услышала его голос. Он сделал еще шаг вперед и стал ждать, когда его глаза привыкнут к темноте, но уже через несколько секунд понял, что этого никогда не произойдет.
– Ева! – снова позвал он. – Иди сюда! Пожалуйста!
Девочка по‑прежнему никак не реагировала на его призывы, однако в темноте перед Штефаном что‑то зашевелилось. Какая‑то тень. Может, это было некое существо, а может, просто видение, вызванное разыгравшейся фантазией Штефана. Если бы он оставался на месте еще секунд десять, то ни за что не решился бы двинуться вперед. А потому Штефан сделал единственное, на что в этот момент еще был способен: бросившись к Еве, он схватил ее и поднял с пола.
Девочка моментально вышла из оцепенения и, вскрикнув, начала бешено вырываться. Штефан попытался не обращать на это внимания, однако ее движения были такими сильными, что он, пятясь к выходу, едва не потерял равновесие и сумел удержаться на ногах лишь потому, что оперся о стену возле самой двери.
И тут он его увидел.
На этот раз это была уже не вспышка, длившаяся десятую долю секунды, не позволяющая ничего толком рассмотреть, и Штефан потом не мог убеждать себя в том, что это ему только показалось.
Существо вышло из темноты, на секунду задержавшись у границы света, как будто боялось его, будучи порождением ночи, не способным выносить свет. Оно вовсе не было таким огромным, как показалось Штефану при вспышке выстрела, – даже наоборот, оно было меньше его самого. А может, и нет. Настоящие размеры существа было трудно оценить, потому что его тело было невероятно скрючено. Все в этом существе было уродливым, абсолютно неестественным. Это был не человек, но одновременно и не зверь, а что‑то такое, что не могло быть порождением природы.
Существо постояло две‑три секунды неподвижно, пристально глядя на Штефана, и в его жутких нечеловеческих глазах он прочел какое‑то мрачное обещание. Нет, не угрозу, а просто обещание что‑то сделать.
Затем это существо – Штефан даже в мыслях не решался назвать его человеком  – начало дрожать. Оно было ранено. Рана на его чудовищно искаженном лице кровоточила, а левая рука бессильно болталась. Кровь беспрерывно стекала тоненькой струйкой на пол. Похоже, что выстрел, который слышал Штефан, все‑таки попал в цель.
Ева по‑прежнему бесновалась в его руках. Она кричала, визжала и вырывалась, изо всех сил пытаясь ударить Штефана, и некоторые из ее ударов, попавшие по лицу и по шее, были довольно болезненными. Но он не отпускал ее, а, наоборот, еще сильнее прижимал к себе, хотя и понимал, что тем самым причиняет ей боль.
Существо еще несколько секунд пристально смотрело на Штефана, а затем, пошатываясь, отступило в темноту. Через миг Штефан услышал звук падения: наверное, оно рухнуло на пол. Может быть, даже умерло, хотя Штефан и сомневался, что подобное существо вообще может умереть.
Наконец Штефан оторвал взгляд от жуткой темноты, оттолкнулся от стены и вышел наружу, к Ребекке. Она уже поднялась на колени и, увидев Еву, тут же протянула к ней руки.
Штефан отрицательно покачал головой. Ева не только не угомонилась, но и размахивала во все стороны руками и ногами еще энергичнее. У Ребекки не хватило бы сил удержать ее на руках. Штефан и сам уже еле‑еле с этим справлялся. Он прижимал ее к себе так сильно, насколько это было возможно. Если бы он сжал ее хоть немного сильнее, то, наверное, сломал бы ей ребра. Ева отчаянно вырывалась. Казалось, она хотела вернуться в темноту – к тому существу,  которое там пряталось.
– Ты можешь идти? – спросил Штефан у Ребекки.
Он не мог помочь ей подняться на ноги: если бы он выпустил Еву хотя бы на секунду, она тут же бросилась бы назад, к демону по ту сторону вращающейся двери.
Ничего не ответив, Ребекка медленно, с трудом, поднялась на ноги, оперлась на стену возле двери и кивнула. Несмотря на темень, Штефан заметил, что она дрожит всем телом.
Он махнул рукой налево, в сторону газона, и подождал, пока Ребекка не оттолкнулась от стены и пошла, ковыляя, в указанном Штефаном направлении.
Им по‑прежнему угрожала опасность. Штефан не сомневался, что двое наемников, которые взобрались вслед за ними по лестнице, уже мертвы. Однако всех русских было четверо. 
Кроме того, неизвестно, чего можно было ожидать от скрывшегося в темноте демона. 
Они вышли на открытое пространство. Ребекка остановилась и вопросительно посмотрела на Штефана. Он быстро посмотрел по сторонам, а затем наугад повернул направо. Ему показалось,  что идти им следовало именно туда, хотя он и не был в этом уверен. Территория больничного комплекса была огромной, и он так и не запомнил, что где находилось. Здание справа от них, до которого было, пожалуй, не меньше километра – а это расстояние с учетом их плачевного физического состояния можно было приравнять к световому году,  – было освещено ярче других. Штефану оставалось только надеяться, что это здание – действительно главный корпус больницы. Должно же было им повезти хотя бы раз за эту ночь.
А если нет, то они, наверное, уже могли считать себя трупами.
Ева по‑прежнему отчаянно вырывалась из его рук, но она, по крайней мере, прекратила кричать и издавала лишь странное рычание. Быть может, ей просто не хватало воздуху: Штефан очень сильно прижимал ее к себе.
– Ты ей делаешь больно, – сказала Ребекка, увидев, как крепко Штефан держит Еву.
Штефан мрачно кивнул.
– Я знаю. Однако, по‑моему, она делает мне намного больнее, чем я ей.
Тем не менее он слегка ослабил хватку. Ева тут же воспользовалась этим и впилась ногтями ему в лицо. Штефану показалось, что ему в щеку ткнули вилкой, а не пальцами. Он охнул, снова сильно прижал к себе Еву, и она тут же прекратила издеваться над его лицом. Ребекка бросила на Штефана укоряющий взгляд, но ничего не сказала.
Похоже, им все же повезло: здание, к которому они приближались, действительно оказалось центральным корпусом. Штефан молил Бога, чтобы дежурная медсестра не очень ревностно отнеслась к своим обязанностям и чтобы его «Фольксваген» по‑прежнему стоял там, где он его оставил.
Чтобы сократить путь, они пошли напрямик, через газон. Нога Штефана все еще болела, но произошло нечто совершенно неожиданное: ходьба по газону потребовала от него совсем не таких усилий, как он предполагал. Более того, по газону идти ему было даже легче, чем по бетонной дорожке, а прохладный ночной воздух ласкал его кожу, словно нежная рука, ослабляя боль. Он даже почувствовал, что в его измученное тело вливаются новые силы, как будто ночь была огромным океаном энергии, подпитывающей Штефана, проникая в него через каждую пору в его коже…
А может, дело было вовсе не в ночи…
Штефан посмотрел вверх. Его взгляд наткнулся на то, что виднелось прямо над крышей здания, к которому они шли, и он отчетливо почувствовал, как…
Какой‑то бред! Даже не думай об этом! 
Борьба в сознании Штефана, по‑видимому, так явно отразилась на его лице, что Ребекка испуганно посмотрела на него. Однако она ничего не сказала, а Штефан не стал пояснять ей, что с ним только что произошло.
Это было бы пустой тратой времени, да и весьма опасно для психики Ребекки. Штефан всего лишь перенервничал, и его фантазия снова начала подшучивать над ним, хотя эти шутки были отнюдь не веселыми. То, что он сейчас почувствовал, было обусловлено живительным воздействием свежего воздуха – не более того. Да и там, в темном помещении, не было никакого чудовища, демона, оборотня или вампира. Это был самый обыкновенный человек, которого фантазия Штефана превратила в какого‑то монстра. Именно так и не иначе! По‑другому быть не могло.
Однако все это было очень и очень странным.
Ночной воздух на территории больничного комплекса, наверное, и в самом деле оказывал необычайно живительное воздействие, потому что Штефан был не единственным, кто ощутил прилив энергии: Ребекка тоже теперь ступала более твердо, чем две минуты назад. Штефан вряд ли, конечно же, стал бы утверждать, что она скакала рядом с ним с прытью лани, однако, когда они выбрались из темного помещения, Ребекка едва могла стоять на ногах. Теперь же Штефан не сомневался в том, что она сможет самостоятельно дойти до их машины. С ними обоими явно что‑то происходило, и самое ужасное заключалось в том, что Штефан догадывался, что именно. Эта догадка была абсурдной, и он старался отгонять эти мысли прочь, но они накрепко засели в глубине его сознания, прячась за храмом здравого смысла и опыта, накопленного человеческой цивилизацией, и потихоньку разваливали этот храм, стремясь вырваться на свободу.
Вдруг Ева перестала биться в его руках. Но она не просто перестала дергаться – она моментально замерла, затаив дыхание, и Штефан ощутил, как сжалось ее тело, как максимально напрягся каждый мускул. Из глубины ее груди вырвалось угрожающее рычание, которое Штефан скорее почувствовал, чем услышал.
Еще через секунду Ребекка внезапно остановилась, да и сам Штефан почувствовал что‑то неладное – последним из них троих, но совершенно отчетливо. Битва за жизнь закончилась: над ними снова нависла опасность, но она была уже не сзади, а прямо перед ними.
– Там… кто‑то есть, – прошептала Ребекка.
Она напряглась так же сильно, как и Ева. Штефан тоже напрягся, хотя даже не заметил этого. Охота на них продолжалась. Они по‑прежнему были чьей‑то потенциальной добычей.
Штефан впился взглядом в темноту, но увидел лишь тени и какие‑то расплывчатые контуры, за которыми кто‑то прятался. Хотя, возможно, там никого и не было. До здания главного корпуса больницы было совсем недалеко.
А еще Штефан увидел впереди освещенное пространство перед фасадом здания. Сразу за дальней границей этого светового пятна виднелся расплывчатый контур «фольксвагена» Штефана. Но чтобы добраться до него, нужно было пройти через необычайно темный участок территории, на котором, может быть, кто‑то притаился. Штефан почувствовал это почти физически. Да, он почти физически ощущал ненависть и агрессию, которые излучал подстерегающий их охотник.
– Возьми ребенка, – попросил Штефан Ребекку.
Сейчас уже не стоило думать о бегстве – теперь это было невозможным. Наконец‑то все должно было как‑то завершиться. Охотник и его потенциальная добыча встретились, и именно теперь должно было решиться, кто из них одержит верх.
Ребекка взяла Еву из рук Штефана и отступила на шаг. В тот же миг из темноты перед ними появилась высокая фигура. Левая рука этого человека беспомощно болталась, а правая была поднята и направлена в сторону Штефана. Темнота скрывала то, что неизвестный держал в руке, однако Штефан, конечно же, понял, что это было.
Он сделал шаг вперед, встав между Ребеккой и направленным на них оружием. Протянутая вперед рука синхронно переместилась чуть в сторону вслед за Штефаном, но человек, державший оружие, остановился и замер. Через секунду из темноты позади него вынырнула еще одна фигура, тоже с оружием. Штефан отчетливо почувствовал, насколько решительно настроены эти двое.
Он медленно поднял руки вверх. Осознавая, что появившимся из темноты наемникам он тоже казался расплывчатой тенью, Штефан старался двигаться как можно медленнее, словно участвовал в какой‑то пантомиме.
– Я постараюсь их задержать, – прошептал он Ребекке. – А ты беги к зданию! И кричи как можно громче! Может, они не побегут вслед за тобой.
Конечно же, они побегут вслед за ней. Если потребуется, эти парни не задумываясь пристрелят ее в присутствии хоть сотни свидетелей, даже если их при этом будут снимать на видеокамеру. Однако Штефан не хотел, чтобы Ребекка поступила опрометчиво, попытавшись вмешаться в предстоящую схватку.
Если вообще дойдет до схватки и она продлится дольше одной секунды.
Он поднял правую руку еще выше, а левой рукой очень медленно вытащил пистолет из‑за пояса. Оба русских целились в него, однако он почему‑то чувствовал, что они не станут стрелять. По крайней мере, до тех пор, пока он их не вынудит это сделать.
Штефан очень медленно вытянул руку с пистолетом вперед и в сторону и бросил пистолет на землю подальше от себя. Затем он чуть согнул руки, сжал кулаки и пошире расставил ноги. А еще он вдавил каблуки в землю, чтобы покрепче стоять на ногах.
– Иди, – прошептал он Ребекке. – Медленно уходи отсюда. Не делай резких движений, слышишь?
Ребекка ничего не ответила, но Штефан почувствовал, что она стала медленно отступать к зданию. Видели ли ее наемники? Вполне возможно. Темнота вокруг них вовсе не была кромешной. Даже если они не видели Ребекку, они вполне могут почувствовать ее передвижение. Или ее страх.
После бесконечно долгой паузы оба русских наконец опустили свое оружие. Они не отбросили его в сторону, как это сделал Штефан, а лишь засунули за пояс. Они приняли брошенный им вызов и согласились на предложенные Штефаном правила.
«А почему бы и нет?» – рассудил Штефан. Все равно он не представлял для них большой опасности – с оружием или без. Им потребуется лишь пара секунд, чтобы прикончить его, после чего беспрепятственно схватить Ребекку. Штефан понимал, что у него нет никаких шансов в этом противостоянии. Однако он был полон решимости сопротивляться до конца. Быть может, ему удастся продержаться целых пять секунд или хотя бы три, или две.
И он безо всякого предупреждения бросился на мужчину, у которого была ранена рука.
Для русского это оказалось неожиданностью. Возможно, он рассчитывал на какой‑то хитроумный трюк со стороны Штефана, обманный маневр или другую уловку, а Штефан просто взял и бросился на него, стараясь попасть кулаком в лицо. Русский отшатнулся, больше пораженный быстротой натиска, чем ударом, рявкнул и раненой рукой попытался схватить Штефана за плечо. Штефан уклонился от захвата, сжал вместе кулаки и изо всей силы ударил русского по раненой руке.
По крайней мере, он попытался это сделать.
Наемник, предугадав замысел Штефана, легко, словно играючи, уклонился от его удара и тут же треснул Штефана ребром ладони по затылку.
Штефан не почувствовал ни малейшей боли. Точнее говоря, он вообще ничего не ощутил: его органы чувств просто на мгновение отключились. Штефан отлетел в сторону, сделав в падении оборот в три четверти, и грохнулся наземь. Он успел подумать о том, насколько же он уже смог задержать русских – секунды на две, максимум на три. Ребекка наверняка еще не отбежала достаточно далеко.
Он с трудом перевернулся на спину и попытался подняться, но тут же снова упал: удар не оглушил и не ранил его, однако он, похоже, лишил Штефана остатков сил.
Оба русских подошли ближе. Они перекинулись несколькими репликами на своем языке. Штефан, конечно же, ничего не понял, но почувствовал ненависть говоривших к себе. Один из них с размаху ударил его ногой по бедру, отчего Штефан скрючился от боли. Русские засмеялись. Штефан почувствовал, что они были разочарованы. Может быть, победа над ним показалась им уж слишком легкой. Сколько уже прошло времени? Десять секунд? Не больше. Это мало. Это очень мало.
– Ну ладно, – со стоном произнес он. – Сделайте это! Прикончите меня. Вы ведь хотели меня прикончить, да?
Он тут же получил еще один удар по бедру, но уже не такой болезненный: русский просто пнул Штефана в ответ на его бормотание. Эти двое явно не понимали, что он говорил, и это еще больше осложняло ситуацию. Пятнадцать секунд. Все еще очень мало. Он чувствовал, что Ребекка до сих пор находится где‑то неподалеку.
И тут он осознал, что ошибался.
Он чувствовал присутствие вовсе не Ребекки. У него снова появилось такое же одновременно и успокаивающее, и пугающее ощущение, как и тогда, в котельной, только на этот раз оно было намного интенсивнее. К нему что‑то приближалось. Приближалось очень быстро. Бегом.
Если у него еще оставались какие‑то сомнения по поводу собственных ощущений, то последовавшая реакция русских тут же их развеяла. Они тоже что‑то почувствовали – скорее всего благодаря не фантастически обострившемуся восприятию окружающего мира, каким теперь обладал Штефан, а интуиции, развитой у людей, привыкших сражаться не на жизнь, а на смерть, выступая то в роли охотников, то в роли потенциальной добычи. Наемник с раненой рукой, вздрогнув, посмотрел куда‑то в темноту, а его товарищ невероятно быстрым и ловким движением выхватил пистолет.
Но он сделал это недостаточно быстро.
Из темноты вынырнула длинная тень, ткнулась в наемника с глухим, словно бы тяжелым  звуком и оторвала ему руку.
Эта сцена была такой жуткой, что казалась совершенно неправдоподобной, и из‑за этого Штефан испугался не очень сильно.
Тем не менее Штефан подумал, что он вряд ли когда‑нибудь сможет забыть об этом, если останется в живых.
Обе тени на какое‑то время слились в дергающийся клубок. Штефан услышал щелканье зубов ужасной, невообразимо сильной челюсти, рвущей плоть и перекусывающей кости. Этот волк – воук?  Нет, черт возьми! Это была собака – по той простой причине, что это не могло  быть ничем другим. Она свалилась на землю, два раза перевернулась и тут же – неуклюже, но очень быстро – снова вскочила на лапы. Наемник отшатнулся, размахивая обрубком руки, кровь из которого била фонтаном. Он все еще держался на ногах и не издавал ни звука. Возможно, шок был таким сильным, что он даже не почувствовал боли. Все происходило очень быстро – и одновременно бесконечно долго.
Второй наемник схватился за пистолет, чтобы вытащить его из‑за пояса, и Штефан, мобилизовав остаток своих сил, молниеносно привстал и с размаху бросился ему в ноги.
Ему не удалось свалить русского на землю. Более того, наемник даже не пошатнулся. Однако, если бы не Штефан, он вполне успел бы прицелиться и выстрелить в зверя, напавшего на его товарища. Но ему пришлось отвлечься на секунду на Штефана.
Он резко согнул колено и, ударив им Штефана в лицо, расквасил ему и без того уже разбитый нос. От острой боли перед глазами Штефана сверкнула яркая молния. Он захлебывался собственной кровью и уже не мог дышать. Тем не менее он не только не сдался, но и еще сильнее вцепился в ноги русского. Тот взревел от гнева – одновременно со своим товарищем, боль которого наконец‑то трансформировалась в пронзительный, почти нечеловеческий крик, – и, вцепившись в волосы Штефана, грубо рванул его голову назад. Быть может, он хотел – как это делал уже не раз – выстрелить Штефану прямо в лицо.
Но он не успел этого сделать.
Волк – это был все‑таки волк! – с близкого расстояния прыгнул на него и сбил его с ног. Штефан отскочил в сторону, но успел заметить, что наемник, отлетев метра на два или три, ловко перевернулся в воздухе и удивительно мягко приземлился на землю. Волк, не сумев в этом прыжке вцепиться зубами в руку наемника, снова приготовился прыгнуть на русского. Но тот проявил удивительную находчивость: он не только не попытался вскочить на ноги или хотя бы лучше приготовиться для стрельбы, а выстрелил в волка от бедра из лежачего положения. Пуля оставила дымящийся след на его штанине, зацепив, наверное, и кожу, но она попала в цель. Штефан увидел, что волк – словно ударом невидимого кулака – был отброшен на полметра назад. Раздался пронзительный, похожий на собачий визг, хотя до этого момента зверь действовал совершенно бесшумно. Он упал, тут же попытался подняться и затем обессиленно опустился на неслушающиеся задние лапы.
Однако он еще не сдался.
Пуля прошла сквозь его тело навылет. Штефан увидел, как под парализованными задними ногами волка быстро растекалась лужа крови. Волк снова заскулил от боли и гнева, а затем пополз к русскому. В его глазах сверкала жажда убийства.
Русский приподнялся, опершись на свою раненую руку, и, прицелившись с искаженным от боли лицом, снова выстрелил в волка, но промахнулся. Пуля высекла искры из асфальта и отлетела от него, как маленький метеор.
– Барков! – закричал Штефан.
Это было первое, что пришло ему в голову. Он не знал ни слова по‑русски, к тому же наемник наверняка никак не отреагировал бы, если бы Штефан прокричал что‑нибудь даже на русском языке.
Тем не менее наемник невольно вздрогнул, услышав фамилию своего бывшего командира.
На секунду внимание русского было отвлечено, он оторвал свой взгляд от волка – да нет, черт возьми, собаки! Собаки! Собаки! Собаки!  – и посмотрел на Штефана.
Этого времени четвероногому убийце оказалось достаточно.
Хотя его задние лапы были парализованы, волк‑собака с невероятной силой оттолкнулся передними лапами от земли и, совершив мощный прыжок, приземлился на грудь русского. Одной из передних лап он ударил по руке наемника и выбил из нее пистолет. Затем щелкнули мощные челюсти и отчаянный крик постепенно перешел в хрип, сопровождаемый бульканьем крови.
Штефан, не в силах пошевелиться, оцепенело смотрел на предсмертные судороги русского. В общем‑то, этот человек был уже мертв, однако его тело еще продолжало сражаться: кулаки бессильно ударяли по голове и туловищу зверя, вцепившегося ему в горло и рвущего его в приступе бешенства и жажды крови. Штефан не мог назвать как‑то иначе то, что он сейчас видел. Только неудержимая жажда крови могла быть единственно возможным объяснением бессмысленных действий волка. Его жертва уже испустила дух. Дерганье рук и ног русского было не более чем рефлексом. Более того, волк так сильно тряс безжизненное тело наемника, что его руки и ноги, возможно, дергались поневоле. Но волк не оставлял свою жертву, а с все возрастающей яростью рвал ее горло. Зверя охватило самое настоящее бешенство, им двигало стремление убивать только ради того, чтобы убивать.
Через некоторое время волк все‑таки перестал терзать мертвого наемника, повернул голову и посмотрел на Штефана. Морда зверя блестела от крови, но в сто раз ужаснее были его налитые кровью глаза. В глубине этих двух кроваво‑красных факелов сверкали гнев и непреклонная решимость, и для этого не нужны были никакие причины, и это уже ничто не могло остановить. Волк превратился в своего рода телесное воплощение понятия «насилие».
И это олицетворение насилия обратило свой взор на Штефана.
В волке по‑прежнему бушевала жажда крови. Он был ранен, возможно, смертельно, но он был полон решимости убивать все живое вокруг себя до тех пор, пока в нем еще теплилась хоть искорка жизни, словно машина, приведенная в движение, которую уже невозможно остановить. Тот факт, что волк напал на русских, невольно заставил Штефана считать волка своим союзником, но кто, черт возьми, сказал ему, что это действительно было так?
Волк медленно повернулся, сполз с мертвого наемника и, волоча задние лапы, двинулся к Штефану. С его губ капала красная пена, а из груди доносились хриплые угрожающие звуки – даже не рычание, а что‑то более жуткое. Быть может, волк действительно был на стороне Штефана, когда бросился на русских, однако это было еще до того, как он почувствовал вкус крови.
Эта мысль заставила Штефана вздрогнуть. Волк полз к нему очень медленно, но с неудержимой решительностью дикого зверя, и Штефан вдруг осознал, что волк непременно убьет его, если сумеет до него добраться.
Штефан поспешно отполз на несколько шагов назад, затем поднялся на ноги и бросился прочь. При этом он стал звать Ребекку так громко, как только мог.
Он не получил никакого ответа, однако вскоре почти натолкнулся на нее: Ребекка отошла вовсе не так далеко от места схватки, как он надеялся.
– Бежим! К машине!
Ребекка никак на это не отреагировала. Она прижимала Еву к себе, и та билась в ее руках так же сильно, как перед этим в руках Штефана. Но Ребекка, казалось, не замечала дерганья Евы, не слышала призыв Штефана. Ее взор был прикован к оставшемуся за спиной Штефана волку. Несмотря на темноту, Штефан заметил, что лицо Ребекки было уже не просто бледным, а каким‑то серым.
Штефан не стал больше тратить время на разговоры, а схватил Ребекку за плечи, развернул и увлек за собой. Они кое‑как доковыляли до освещенного участка перед фасадом здания и затем до своего автомобиля. Штефан ждал, что двери здания вот‑вот распахнутся и из них выскочит целая толпа перепуганных медсестер и врачей ночной смены, однако, как ни странно, очевидно, никто внутри здания не слышал ни криков, ни даже выстрелов. Штефан и Ребекка уже дошли до автомобиля, а вокруг по‑прежнему не было ни души.
Штефан отпустил Ребекку, прислонил ее к автомобилю возле правой двери, а сам быстро обогнул машину и подошел к двери водителя. Левой рукой он стал искать в кармане брюк ключи. Он никак не мог их найти и так разнервничался, что, все‑таки найдя ключи, тут же уронил их на асфальт и затем еще несколько секунд искал их в темноте возле своих ног. Штефан знал: им троим по‑прежнему угрожала опасность. У него не хватало духу оглянуться, чтобы посмотреть туда, откуда они только что пришли, однако он чувствовал: с той стороны что‑то приближается – не волк, а нечто более опасное.
У Штефана дрожали руки, когда он отмыкал дверь (он раньше никогда не закрывал свой никому не нужный тарантас на ключ, так зачем же он сегодня сделал это?). Наконец усевшись за руль, он быстро открыл правую дверь.
– Ребекка! Залезай!
Она даже не пошевелилась. Штефан увидел, что она не отрываясь смотрит куда‑то в темноту. Именно оттуда к ним что‑то приближалось. Что‑то большое и грозное.
– Бекки! Ради Бога!
Он повернул ключ зажигания, мысленно попросил Небеса, чтобы они сотворили чудо и мотор – в порядке исключения – завелся с первой попытки, и, когда чудо действительно произошло, вдавил педаль газа до пола. Двигатель, протестуя, взвыл, а Штефан тем временем, потянувшись через правое сиденье, схватил Ребекку и силой втащил ее в машину. Его поступок был довольно грубым, но у него уже не было времени на долгие уговоры. Ребекка, ударившись лицом о край дверного проема, не столько села, сколько ввалилась в машину.
Ева стала бесноваться еще сильнее. Ее крики стали пронзительными и уже даже истерическими, она царапала лицо Ребекки ногтями, оставляя кровавые следы. Однако Штефан даже не обратил на это внимания. Самым важным для них сейчас было убраться отсюда как можно быстрее, пока темнота по ту сторону освещенного участка не сотворит с ними что‑нибудь похуже смерти.
Штефан захлопнул дверь, поспешно включил передачу, и машина, проскользнув колесами по асфальту, резко рванулась вперед.
Но уже через несколько секунд он так сильно надавил на педаль тормоза, что Ребекка и Ева поневоле дернулись вперед, едва не врезавшись о лобовое стекло. Ева испуганно пискнула и наконец перестала вопить, а Штефан, упершись руками в руль, почувствовал боль в запястьях. Двигатель заглох.
В десяти метрах впереди машины виднелась какая‑то фигура. Как и существо в темном помещении, откуда они выбрались наружу, фигура маячила за пределами области, в которой можно было более‑менее отчетливо что‑то разглядеть, и, так же как и первый раз, фантазия Штефана дополнила то, что он не увидел, самыми что ни на есть жуткими деталями.
Впрочем, он все же заметил, что это существо было очень маленьким и довольно стройным – скорее ребенок, чем взрослый, – и явно не походило на демона. Штефана испугало не оно само, а то, как  оно стояло: спокойно, расправив плечи и без капельки страха, как будто в этом мире не было ничего, что смогло бы заставить его бояться. Даже несущийся прямо на него автомобиль.
Ребекка выпрямилась на своем сиденье.
– Что это? – прошептала она. – Штефан, кто… кто там стоит?
Штефан ничего не ответил, хотя и подозревал, что уже знает ответ. Он протянул руку к ключу зажигания, повернул его и еще до того, как завелся мотор, заблокировал изнутри обе двери. Это, конечно же, им ничем не могло помочь. Абсолютно ничем. Силы, с которыми они сейчас столкнулись, невозможно было сдержать какими‑то кусками металла и стекла. Тем не менее Штефан после блокирования дверей почувствовал себя чуточку увереннее.
На этот раз мотор завелся с третьей попытки. Штефан аккуратно включил первую передачу, проехал два или три метра и наконец догадался включить фары. Маячившая перед машиной тень, казалось бы, из совершенно иного, потустороннего мира трансформировалась в фигуру стройной темноволосой девушки, стоявшей абсолютно неподвижно и смотревшей не мигая прямо на фары. Это была Соня.
Ребекка испуганно вздрогнула. Штефан выжал сцепление и нажал педаль газа. Двигатель пронзительно взвыл, но Соня даже не пошевелилась. Штефан не мог толком разглядеть ее лица, несмотря на яркий свет фар, однако то, что было написано в ее глазах, он понял настолько отчетливо, как будто она прокричала ему эти слова прямо в ухо.
Но у него уже не было другого выхода. Он еще добавил газу, отпустил сцепление и в ожидании столкновения изо всей силы вцепился в руль. «Фольксваген» так быстро рванулся вперед, что это оценили бы и гонщики «Формулы‑1». Проскальзывая шинами по асфальту и сильно раскачиваясь, автомобиль мчался прямо на темноволосую девушку. Штефану показалось, что лицо Сони на мгновение заслонило все лобовое стекло, и невольно мелькнула мысль, что он, по‑видимому, уже ударил ее капотом.
Может, и ударил. Штефан не был в этом уверен. Автомобиль бешено раскачивался, пытаясь еще больше разогнаться и отвечая дикими толчками на столь грубое к себе отношение. Штефан не мог точно сказать, была ли сильная встряска, которая передалась на руль, результатом столкновения с Соней или этому была какая‑то другая причина. Впрочем, ему сейчас даже хотелось раздавить Соню.
Правда, он знал, что это ему не поможет.
Автомобиль мчался все быстрее. Мотор ревел с такой силой, что казалось, он вот‑вот развалится на части. Штефан, не отпуская педаль газа, переключился на более высокую передачу и тут же повалился от рывка машины на руль. Выпрямившись, он наконец‑то решился посмотреть в зеркало заднего вида.
Нет, он не раздавил Соню. Она снова маячила как тень на том же месте и в той же позе, но теперь она развернулась и смотрела им вслед.
Можно было подумать, что автомобиль просто проехал сквозь нее, словно она была призраком.

Руки Штефана перестали дрожать лишь после того, как они отъехали от больницы кварталов на пять или шесть. Штефан вырулил на одну из центральных улиц и так надавил на педаль газа, что машина понеслась в направлении «Рихтунг сити» со скоростью добрых ста километров в час. Даже у видавших виды франкфуртских водителей это вызвало бурю негодования, выразившегося в возмущенном бибикании и заставившего Штефана все же образумиться. Возмущенные сигналы, гневные жесты водителей и выкрикиваемые оскорбления сами по себе не произвели на него ни малейшего впечатления; однако он вдруг понял, что может своими руками довершить то, ради чего сюда явились люди Баркова. Автомобильная авария, особенно если ехать в такой древней машине, могла оказаться такой же смертоносной, как выпущенная в голову пистолетная пуля.
Он снизил скорость, а затем, все больше и больше притормаживая, свернул на боковую улицу и остановился на первой попавшейся стоянке. Он выключил фары, но двигатель продолжал работать. Хотя теперь они находились в безопасности (Штефан был абсолютно уверен, что им, по крайней мере временно, удалось улизнуть от своих преследователей), он все‑таки не решался выключить мотор. Под его неровное тарахтенье Штефан, представляя себе изношенные клапаны и раскаленные поршни, невольно подумал, что за последние пять минут он наверняка почти вдвое сократил остававшийся ресурс двигателя. Тем не менее эти звуки почему‑то действовали необычайно успокаивающе.
Штефан в изнеможении наклонился вперед, положил голову на руль и закрыл на секунду глаза. Однако он тут же пожалел об этом: его фантазия буйствовала, и то, что он сейчас увидел перед своим внутренним взором, ничуть не уступало только что пережитому кошмару.
Штефан выпрямился и посмотрел на Ребекку. Она сидела, вся дрожа, скрючившись. Но хотя она и была все еще бледной и такой же измученной, как и Штефан, ему показалось, что она сейчас выглядит более… жизнеспособной? 
– Я уже подумала, что ты хочешь всех нас отправить на тот свет, – прошептала она. – Ну уж теперь‑то все закончилось?
Как ни странно, реакцией Штефана на ее слова было вовсе не желание бросить взгляд в зеркало заднего вида или оглядеться – он всего лишь спокойно посмотрел на встроенные в щиток приборов часы. Сильно вздрогнув, он посмотрел на них еще внимательнее, а затем впился взглядом в свои наручные часы. Нет, он не ошибся. Хотя это и казалось невероятным, но с того момента, как он припарковал свою машину перед фасадом больницы, не прошло и получаса.
Ребекка беспокойно заерзала на своем сиденье. Она склонилась над Евой, и ее лицо сначала нахмурилось, а затем вытянулось от удивления.
– Что случилось? – с тревогой спросил Штефан.
Только тут он заметил, что Ева не вырывалась из рук Ребекки, более того, она лежала у нее на коленях абсолютно неподвижно.
– Она спит, – пояснила Ребекка.
В ее голосе звучало легкое удивление, но чувствовалось, что она вот‑вот улыбнется. И Штефан вполне мог ее понять: при виде спящей Евы его самого вдруг охватило странное и вроде бы ничем не обоснованное чувство симпатии и нежности к этому ребенку. Ему показалось просто невероятным, что менее чем сорок восемь часов назад он яростно спорил со своим шурином по поводу того, оставлять им эту девочку у себя или нет.
Ребекка посмотрела на Штефана.
– Мне даже не верится, что ты смог это сделать, – тихо сказала она.
– Не верится во что? – он неуклюже попытался засмеяться. – В то, что я могу так лихо водить машину?
– Я про тех двух типов, – продолжила Ребекка. Она оставалась серьезной. – Они убили бы тебя, если бы не появилась та собака.
– Ну не убили же! – воскликнул Штефан, тут же подумав, что все‑таки это была вовсе не собака.
– Но могли, – не унималась Ребекка. – И ты это знал, ведь так?
– Я догадывался, что они подошли ко мне вовсе не затем, чтобы спросить, который час.
Штефан, конечно же, понимал, к чему клонит Ребекка, однако даже мысль об этом вдруг стала для него мучительной.
– Ты жертвовал собой ради того, чтобы спасти нас с Евой!
В голосе Ребекки Штефан почувствовал не столько восхищение и благодарность, сколько удивление и даже неверие в то, что это могло произойти. Конечно же, ему не мог понравиться ее тон и особенно вполне соответствующее этому тону выражение глаз Ребекки. Впрочем, она была права в том, что он совершил подобное геройство не в силу осознанно принятого решения, а скорее инстинктивно. Тем не менее он считал, что заслужил немного больше благодарности.
– Ты же знаешь, – пояснил он, – что любой человек хоть раз в жизни бывает героем. Но самое важное – это то, что нам все же удалось спастись.
– Да, – прошептала Ребекка. – Возможно, ты и прав.
Нет, на самом деле он не был прав. Естественно, то, что им удалось спастись, было очень важно, но еще важнее было понять, почему так случилось. Однако, по всей видимости, Ребекка, так же как и Штефан, просто боялась задать себе этот вопрос. Она попыталась изменить позу, но сморщилась и схватилась рукой за бок.
– Болит? – спросил Штефан.
– Только когда я слышу глупые вопросы, – сдержанно ответила Ребекка.
Она тяжело вздохнула, но тут же протестующе покачала головой, увидев, что Штефан протягивает к ней руку. И в самом деле, он вряд ли сейчас смог бы ей чем‑то помочь. Тем не менее Штефан отчетливо ощущал,  что Ребекка сейчас чувствует себя намного лучше, чем в больничном подвале. Впрочем, и он тоже. Боли в его ноге практически прекратились. Даже в том месте, куда его ударил ногой русский наемник, он ощущал лишь легкий зуд. Что же, черт возьми, с ними произошло?
– Нам нужно найти для тебя врача, – сказал он.
– Замечательная мысль! – воскликнула Ребекка и продолжила более сдержанно: – Но мне кажется, что за несколько кварталов отсюда есть комплекс зданий, где врачи просто кишмя кишат. Почему бы нам не вернуться туда?
Штефан и сам минуту назад серьезно размышлял над этим вариантом. Каким бы абсурдным он на первый взгляд ни казался, в нем был определенный смысл. В больнице сейчас наверняка полно полицейских. Может, ни в одном месте города Штефан, Ребекка и Ева не находились бы в такой безопасности, как в той больнице.
Тем не менее о возвращении туда, конечно же, не могло быть и речи.
– А мне и не нужен врач, – продолжала Ребекка. Она, по‑видимому, неправильно истолковала его молчание, а потому в ее голосе появились агрессивные нотки. – Они уже две недели делают вид, что лечат меня, а мне от их лечения становится только хуже. Отвези меня домой.
– К нам домой? – Штефан покачал головой. – Нельзя.
– Почему?
– Потому что в первую очередь нас будут искать именно там, – ответил Штефан. – Наш знакомый старший инспектор, наверное, уже поджидает нас у подъезда.
Штефан предпочел не рассказывать Ребекке о том, что произошло сегодня на улице перед их домом. У них сейчас и без того было достаточно проблем.
– Дорн? – Ребекка нахмурила лоб. – Я думала, что он на нашей стороне.
– А я почему‑то сомневаюсь, что вообще хоть кто‑то на нашей стороне, – пробормотал Штефан.
Эти слова он сказал не Ребекке и даже не саму себе. Просто он должен был как‑то выразить охватившее его ощущение – чувства полной беспомощности. Ребекка, услышав сказанное, нахмурилась и спросила:
– А может, поедем к Роберту?
«Ну конечно же, к Роберту», – обреченно подумал Штефан. К кому же еще они могли поехать? Мало того что Ребекка, несмотря на все ее заверения, явно нуждалась во врачебной помощи, у них обоих был такой вид, что они не могли появиться ни в одной гостинице. Да и денег у Штефана с собой не было, не говоря уже о документах. В довершение всего, не позднее чем через час описание их машины появится в списке разыскиваемых автомобилей под номером один. Если кто‑то и сможет обеспечить им хоть какую‑то защиту в подобной ситуации – так это Роберт. Штефану явно не нравилась эта мысль. Даже в такой трудной ситуации ему очень не хотелось обращаться к «крестному отцу» Роберту и просить его о помощи.
Он снова посмотрел на часы. До прибытия самолета Роберта оставалось еще достаточно времени, и они вполне могли успеть доехать до аэропорта и встретить его там. Однако Штефан сомневался в том, что им стоит это делать. В аэропорту много людей, даже слишком много, а стало быть, там опасно, ведь – пусть это было и маловероятно, но все же вполне возможно – люди Баркова могли пронюхать о возвращении Роберта и устроить на них засаду в аэропорту.
Штефан снова включил фары, бросил долгий внимательный взгляд в зеркало заднего вида и осторожно поехал вперед.

Часть 4

Дом Роберта всегда казался Штефану довольно жутким, причем по разным причинам. Штефан воспринял его таким, еще когда вошел в него первый раз, и с тех пор ничего не изменилось.
Этот дом был огромным, однако (наверное, благодаря каким‑то архитектурным ухищрениям, которые Штефан и до сего дня не смог разгадать) на первый взгляд казался намного меньше своих реальных размеров – раза в два или даже в три. Он находился в одном из престижных жилых районов Франкфурта, что означало не только то, что ехать туда пришлось добрых три четверти часа, но и то, что улица, на которой Штефан остановился, чтобы дождаться Роберта, была довольно безлюдной – и на ней вообще  не было автомобилей. Штефан не захотел ехать в аэропорт, потому что там было слишком много людей; здесь же их было слишком мало. Если люди Баркова знали об этом доме и устроили возле него засаду, Штефан и Ребекка были тут перед ними как на ладони.
Тем не менее Штефан не стал припарковываться в другом месте или кружить по близлежащим улицам в ожидании Роберта, а остановил машину у особняка Роберта, на противоположной стороне улицы, и решил дожидаться своего шурина именно там.
Ждать пришлось больше двух часов. Ребекка заснула еще до того, как они приехали, – усталость взяла свое. Штефан за нее переживал, однако не настолько сильно, как можно было бы переживать в подобной ситуации. Он не мог дать этому объяснения, но что‑то подсказывало ему, что физическое состояние Ребекки – далеко не самая большая ее проблема. Он знал: ее раны заживут.
Если им удастся достаточно долго оставаться в живых.
После первого часа ожидания Штефан начал нервничать. Роберту, конечно же, нужно некоторое время на то, чтобы понять, что его никто не встречает, но ему уже пора было подъехать к дому. Его самолет, по всей видимости, приземлился в аэропорту как раз тогда, когда Штефан остановил свою машину напротив его дома, а таможенный досмотр прилетевших из Швейцарии пассажиров обычно проводился лишь поверхностно.
Но прошло еще больше часа, прежде чем Роберт наконец приехал – не на такси, как ожидал Штефан, а на черном лимузине с затемненными стеклами, который так внезапно появился позади «фольксвагена», как будто материализовался прямо из воздуха или вывалился из иного измерения. Хотя, возможно, Штефан просто на пару секунд задремал и не заметил, как подъехал лимузин. Обе задние двери лимузина открылись, и из них вышли двое мужчин, которые тут же направились к «фольксвагену». Один из них подошел вплотную к дверце «фольксвагена», за которой сидел Штефан, а второй встал чуть поодаль. Штефан почувствовал, что они ведут себя очень настороженно, но он не заметил в их действиях ни агрессивности, ни злонамеренности. Кем бы ни были эти люди, они явно не имели никакого отношения к отряду Баркова.
Штефан опустил стекло двери, но не успел он произнести и слова, как из лимузина донесся голос Роберта:
– Все в порядке. Это мой зять. Ребекка с тобой?
Вопрос относился к Штефану. Он кивнул, быстро взглянув при этом на правое сиденье, как будто хотел убедиться, что Ребекка действительно все еще была там. Она спала, подтянув колени к туловищу и свернувшись в позу эмбриона. Во сне она прижимала Еву к себе. Штефан открыл дверь и вылез из машины. Он ничуть не удивился бы, если бы один из стоящих рядом верзил преградил ему путь к лимузину, однако Роберт, по‑видимому, решил не слишком усердствовать, изображая из себя крестного отца мафии. Он вышел из машины, прошел мимо Штефана, не сказав ему ни слова, и, подойдя к «фольксвагену», бросил быстрый, но очень внимательный взгляд на Ребекку.
– Что с ней? – резко спросил он.
Штефан не разобрал, действительно ли в голосе Роберта прозвучала угроза или ему просто показалось.
– Ничего, – ответил он. – Она очень устала.
– И все?
Темные глаза Роберта впились в Штефана. Его взгляд был пристальным и теперь уже однозначно  угрожающим, но Штефан выдержал этот взгляд с необычным для него хладнокровием. Не получив никакого ответа, Роберт отступил на полшага, засунул руку в карман и вытащил оттуда какой‑то маленький предмет, похожий на суперсовременный пульт дистанционного управления. Таковым он, по‑видимому, и являлся: Роберт нажал на одну из кнопок – и в расположенном перед домом огромном саду и по обе стороны подъездной дороги загорелась как минимум дюжина лампочек. В тот же миг ворота из кованого железа начали бесшумно раздвигаться.
– Заезжайте в гараж, – сказал Роберт своим спутникам. – И проверьте дом. – Увидев, что Штефан повернулся, собираясь сесть в свою машину, он резко поднял руку. – А ты оставайся здесь.
– А если не останусь? – сердито спросил Штефан.
Его охватил внезапный – и, пожалуй, абсолютно бессмысленный – гнев. Но он, черт побери, не для того одолел сегодня едва ли не половину империи зла, чтобы теперь им понукал, как глупеньким мальчиком, его заносчивый шурин!
Роберт лишь отвел в сторону взгляд и ничего не сказал. Штефан от этого в первый момент разозлился еще больше, но не успел он сказать или сделать что‑нибудь настолько же неуместное, как ему вдруг стало ясно, почему он так реагирует на слова Роберта. Он был так же изможден, как и Ребекка, а потому его реакция могла быть либо явно неадекватной, либо вообще отсутствовать. Совсем никак не реагировать было бы в данный момент более подходящим вариантом.
Штефан молча наблюдал за тем, как один из верзил залез в его «фольксваген» и заехал во двор. Когда он был метрах в десяти от дома, Роберт нажал еще на одну кнопку на своей высокотехнологической «игрушке», и немедленно открылась дверь гаража. Его внутреннее пространство было так ярко освещено, и все в гараже находилось в таком образцовом порядке, что вряд ли там могла спрятаться даже маленькая мышка. Тем не менее верзила не стал заезжать дальше в гараж, а остановил автомобиль возле самой двери и вылез из него, чтобы проверить, не прячется ли кто‑нибудь за внутренней дверью, ведущей из гаража в дом.
– Впечатляет! – насмешливо произнес Штефан. – Однако к чему эти маневры?
– Тебя не было в аэропорту, – пояснил Роберт. – И моего автомобиля тоже. Поэтому я позвонил оттуда тебе домой.
– Дай‑ка я отгадаю, – прервал его Штефан. – Трубку снял мой друг Дорн.
Роберт поморщился. Он бросил взгляд на гараж и лишь после этого продолжил:
– Судя по тому, как он со мной разговаривал, не такой уж он тебе и друг. Так или иначе, я позвонил еще кое‑кому и с учетом того, что  я от них узнал, решил явиться сюда не один.
Штефан посмотрел на второго телохранителя с нескрываемым любопытством. Этот парень был намного моложе Штефана, как минимум фунтов на двадцать тяжелее и, по всей видимости, раза в три сильнее. Кроме того, он наверняка владел приемами различных азиатских единоборств лучше, чем все голливудские герои фильмов о боевых искусствах, вместе взятые.
– О чем это ты задумался? – спросил Роберт.
– Да я спрашиваю себя, сумел бы твой телохранитель сдерживать людей Баркова хотя бы секунд пять или десять, – серьезно ответил Штефан.
– Баркова? – Роберт сделал предостерегающий жест рукой, увидев, что Штефан собирается что‑то ответить. – Расскажешь мне об этом в доме. Думаю, ты должен мне о многом рассказать.
Он снова посмотрел на дом. Телохранитель тем временем закончил осмотр гаража и кивнул Роберту.
– И правда, впечатляет, – сказал Штефан. – И ты на самом деле думаешь, что это поможет?
– Я поступаю так, как мне позволяют поступать мои скромные возможности, – раздраженно ответил Роберт. – Если бы я знал, что ты уже здесь, то я, конечно же, чувствовал бы себя спокойнее. Ты ведь, дорогой зятек, все это время умело водил всех нас за нос. Где столько лет ты прятал от нас свой костюм Бэтмена?
– Что за бред? – возмутился Штефан.
Роберт ухмыльнулся.
– Надо сказать, что ты дал жару в больнице. Там найдено уже пять трупов. Это все или еще несколько тебе удалось припрятать?
– Ты что, думаешь, это я…
Штефан запнулся. Да, неудивительно, что после таких новостей Роберт явился сюда в сопровождении верзил.
– Конечно, нет, – прервал его Роберт. – Да и твой друг Дорн, кстати, так не считает. Однако он изнемогает от нетерпения с тобой поговорить. – Роберт вытащил из кармана мобильный телефон. – Позвонить ему прямо сейчас или ты сначала расскажешь эту историю мне?
– Ты все равно не станешь ему звонить, – убежденно заявил Штефан.
– Да, это верно, – согласился с ним Роберт. – К тому же я думаю, что в этом нет необходимости. Готов поспорить, что менее чем через два часа он здесь появится… Так что же, черт возьми, вы натворили? Начали третью мировую войну? – Он рукой повелительно указал на ворота. – Иди в дом.
Ну это было уже слишком! Даже понимание того, почему он сейчас такой раздражительный, едва помогало Штефану сдерживать свой гнев. Однако Штефан слишком устал, чтобы пререкаться с кем бы то ни было. Он был психически истощен от пережитого страха, и на его теле не было практически ни одного сантиметра, где не ощущалась бы боль. Нет, он не собирался сейчас возражать Роберту.
Поэтому он тут же послушно поплелся в дом. Роберт и его крепыш‑телохранитель пошли следом, а сразу за ними медленно двигался лимузин. Штефан, оглянувшись, попытался хоть что‑нибудь разглядеть за его затемненными стеклами, но так ничего и не увидел. То, что сейчас происходило, казалось Штефану абсолютно нереальным и напоминало сцену из американского фильма про мафию. Штефану оставалось только ждать начала рекламной паузы?
Роберт при помощи пульта дистанционного управления открыл входную дверь дома и одновременно включил свет. К удивлению Штефана, он не стал посылать вперед телохранителя, а сам первым вошел в дом. Когда Штефан спросил, почему он так поступил, Роберт лишь раздраженно махнул рукой.
– Если бы в доме находился кто‑то чужой, то сейчас вовсю бы верещала сигнализация. Не переживай, здесь безопасно.
Он повернулся к телохранителю.
– Вместе со своим коллегой перенесите мою сестру и ребенка на второй этаж. Там есть комната для гостей. Вторая дверь налево. И не отходите от нее.
Находиться сейчас рядом с Ребеккой должен был скорее Штефан. Однако он так устал, что просто не мог спорить с Робертом. К тому же ему и Роберту нужно было еще многое обсудить. Время сейчас стоило дороже золота.
Они зашли в гостиную. Роберт снял куртку, небрежно повесил ее на спинку стула и подошел к бару, однако вовсе не для того, чтобы что‑то выпить: он нажал поочередно на несколько кнопок находившегося там пульта управления, который поначалу показался Штефану обычным пультом стереосистемы, и усмехнулся.
– Датчики слежения за территорией, – пояснил он. – Очень чувствительные. Если кто‑либо чуть крупнее собаки заберется во двор, мы об этом сразу же узнаем.
– Ты никогда мне не говорил, что твой дом – настоящая крепость, – заметил Штефан.
Роберт невозмутимо пожал плечами.
– А еще я никогда тебе не говорил, что Франкфурт среди городов Германии занимает первое место по уровню преступности, – сказал он. – Кроме того, этот дом вовсе не крепость. Если бы он был крепостью, я чувствовал бы себя сейчас намного спокойнее. – Он покачал головой. В его взгляде читался упрек, а лицо выражало обеспокоенность. – Итак, что же все‑таки произошло? И на этот раз, пожалуйста, расскажи мне буквально все.
– Но ты ведь и так все знаешь, разве нет? – спросил Штефан, присаживаясь. – Только не говори мне, что Ребекка тебе ничего не рассказала.
– А ты сам явно не горел желанием ввести меня в курс событий.
– Я, если хочешь знать, и сейчас не особенно горю таким желанием. – В его голосе слышалась враждебность, однако говорил он таким отрешенно‑усталым тоном, что Роберт лишь слегка нахмурил лоб и ничего не сказал.
Штефану вдруг стало необычайно трудно удерживать веки открытыми. Усталость наполнила его тело свинцовой тяжестью, мысли постоянно ускользали. Может, пришло время наконец‑то признаться себе, что его силы практически на исходе. Штефан почувствовал, что если не сумеет взять себя в руки, то через несколько секунд непременно уснет.
– Та фамилия, которую ты недавно назвал, – начал Роберт. – Барков… Это ведь главарь наемников, о котором рассказывала Ребекка? Я думал, что он мертв.
– Его люди, похоже, полагают, что в этом виноваты именно мы, – очень тихо произнес Штефан. – И судя по всему, они довольно злопамятные.
– Ты считаешь, что сейчас подходящий момент для неуклюжих шуток?
– Шуток? – Штефан фыркнул. – Нет. Разве в шутку в меня целились из автомата? И в шутку били ногами по физиономии?
Роберт ничего не сказал, и его молчание удивило Штефана. Он шире открыл глаза и посмотрел на шурина. То, что он прочел в его взгляде, еще больше удивило Штефана. Он тут же поднял руку и ощупал свое лицо: кожа была сухой, вялой и, пожалуй, чересчур горячей. Синяки он, конечно, почувствовать пальцами не мог, а вот опухолей, царапин или чего‑то подобного там явно не было. Но взгляд Роберта свидетельствовал об обратном.
Если Роберт все‑таки собирался что‑то сказать, то не успел: дверь в комнату открылась и появился один из телохранителей. Не обращая никакого внимания на Штефана, он быстро подошел к Роберту и что‑то прошептал ему на ухо. Роберт кивнул и жестом руки отослал телохранителя из комнаты.
– Ребекка проснулась, – сказал он. – Она спросила, где ты. Пойдешь к ней или сказать ей, что ты спишь?
Покровительственный тон Роберта снова разозлил Штефана, и он не встал и не врезал своему шурину по зубам лишь потому, что все‑таки уловил в его голосе доброжелательную интонацию.
– Попробую подняться к ней, – сердито ответил он. – Если сам не смогу преодолеть лестницу, позову тебя.
Лицо Роберта посуровело, но он ничего на это не сказал и ограничился лишь тем, что удивленно пожал плечами. Штефан встал, молча вышел из гостиной и направился на второй этаж. Он еще никогда не встречал такой длинной и крутой лестницы. На верхних ступенях Штефан был уже готов сдаться и позвать на помощь кого‑нибудь из телохранителей. Быть может, он не сделал этого лишь потому, что ясно представил себе, как снисходительно усмехается Роберт проявлению слабости с его стороны.
Ребекка лежала, свернувшись калачиком, на огромной кровати и спала. Правой рукой она обхватила Еву, которая тоже спала, причем еще крепче, чем раньше. Ее дыхание было медленным и размеренным, а лицо было таким умиротворенным и расслабленным, что Штефан в первый миг почувствовал хотя и явно неуместную, но очень сильную зависть. Менее трех часов назад все они – не только Штефан и Ребекка, но и этот ребенок – отчаянно боролись за свою жизнь. Он до сих пор помнил, как бешено и гневно сверкали глаза Евы. Тогда она прекрасно понимала, что происходит, несмотря на то что ей всего лишь три или четыре года. Теперь же она спала так безмятежно, как будто ей никогда не угрожала смертельная опасность.
И вдруг Штефан почувствовал такую нежность к этому ребенку, что машинально присел на край кровати возле Ребекки и девочки, протянул руку и ласково погладил Еву по щеке.
В его душе все перевернулось. То, о чем он подумал, разговаривая с Робертом у ворот дома, распространялось и на нынешние его ощущения: он дошел до такого предела физических и моральных сил, что не был способен реагировать на окружающее адекватно. Все опасения и сомнения словно куда‑то исчезли, и этого ребенка, которого еще несколько часов назад он с удовольствием лично отвез бы обратно в Боснию, Штефан теперь не просто считал родным – он любил его всем сердцем.
Штефан не мог понять, почему это произошло. Если его чувства вышли из‑под контроля, то это вовсе не означало, что он перестал соображать. Однако чем дольше он – хотя и тщетно – пытался найти объяснение произошедшему в его душе перевороту, тем больше запутывался. Возможно, этот ребенок разбудил в нем инстинкт отца‑защитника. А может, Штефан просто осознал, что потеря Евы будет означать для него и потерю Ребекки. Хотя нет, такое предположение все же не могло объяснить то, что с некоторых пор происходило со Штефаном. Он теперь уже не мог сказать, ради кого именно он боролся с таким отчаянием и героизмом. Ребекка была права: тогда он был готов пожертвовать своей жизнью, лишь бы задержать людей Баркова хотя бы на несколько секунд. Но действительно ли он пошел на это исключительно ради Бекки?
Хотя Штефан сейчас не смотрел в ее сторону, он почувствовал, как она открыла глаза и наблюдала за ним. Он повернулся к ней.
– Извини, – произнес он. – Я не хотел тебя будить.
– А ты меня и не разбудил, – возразила Ребекка. – Я не спала.
Штефан понимал, что не стоило спорить по поводу подобных мелочей, но укоризненно сказал:
– А тебе надо бы поспать.
– Разве у нас есть на это время?
Ребекка стала приподниматься с кровати. Ее движения были неуверенными и неловкими, и это еще больше выдавало ее изможденность, чем бледность лица и темные круги под глазами.
– Конечно, есть, – ответил Штефан. – Не переживай. Здесь мы в безопасности: Роберт прихватил с собой небольшое войско для нашей защиты… – Штефан пожал плечами. – Ну и для его защиты тоже. Он, похоже, наконец твердо решил проявить себя настоящим заботливым старшим братом.
Ребекка покачала головой.
– Ты его по‑прежнему терпеть не можешь.
– Это неправда, – возразил Штефан. – Во всяком случае, я отношусь к нему не хуже, чем он ко мне.
– Но ты, тем не менее, привез нас именно сюда.
– А мне просто ничего лучшего в голову не пришло, – сказал Штефан.
Его слова были близки к истине – наверное, даже больше, чем он готов был признать. Столь нелюбимый им шурин в данный момент был, пожалуй, единственным человеком, от которого он мог ожидать хоть какой‑то помощи. И неважно, исходя из каких соображений Роберт помог бы им.
– Как ты себя чувствуешь? – поинтересовался Штефан главным образом для того, чтобы уйти от темы под названием «Роберт».
– Уже лучше, – ответила Ребекка.
Штефан подумал, что, вероятно, это действительно так, хотя она выглядела почти такой же усталой и изможденной, как и он сам. Однако он имел в виду совсем другое, и Ребекка наверняка прекрасно его поняла.
– Мне кажется, что все эти лекарства только ухудшали мое состояние, – продолжила Ребекка. – С тех пор как больницы стали бороться за каждую официально учтенную властями койку, они, похоже, не останавливаются ни перед чем, только бы подольше подержать у себя пациентов.
– А что там все‑таки произошло? – спросил Штефан.
Он осознанно пропустил мимо ушей не очень смешную шутку Ребекки. Рано или поздно им, конечно, пришлось бы решить, был ли смысл и дальше находиться Ребекке в больнице, но Штефан хотел оставить эту проблему на потом. Иногда такой подход позволяет хотя бы временно не думать о печальной действительности.
– Не знаю, – произнесла Ребекка. – Я в тот момент была с Евой, хотя совсем недолго. Человек, которого прислал Уайт…
Она сделала паузу и посмотрела на Штефана. Он кивнул.
– Я его видел.
Не было необходимости описывать, в каком состоянии он находился, когда Штефан его увидел. Ребекка, скорее всего, подумала то же самое.
– Он вдруг стал сильно нервничать, – продолжила она. – Я была в палате всего две или три минуты. Не дольше. Он… вдруг стал настаивать на том, чтобы я покинула палату. Вместе с Евой. Думаю, он почуял неладное.
Это была неправда. В голосе Ребекки слышались испуг и неуверенность, и Штефан понял, что произошло на самом деле, – это она  почуяла неладное. Она почувствовала, что надвигается какая‑то опасность. Так же отчетливо, как и Штефан. Однако он осознавал, что Ребекка пока не была готова в этом признаться. Да и он тоже.
– А потом?
– Я спряталась в туалете, – пояснила Ребекка, печально улыбнувшись. – По‑видимому, не очень оригинальный поступок. Затем послышались выстрелы и крики… Они его убили, да?
Штефан кивнул:
– Его, медсестру Дануту, профессора Вальберга… и еще нескольких человек.
Ребекка испуганно посмотрела на Штефана.
– О Господи! Данута и профессор… мертвы?
– И не только они. Это было похоже на театр военных действий. Русские особо не церемонились. Они действовали весьма решительно.
– Во всем этом… виноваты мы? – спросила Ребекка, запинаясь.
Штефан ничего не ответил. Конечно же, в этой трагедии были виноваты они. А кто же еще? Люди Баркова приехали, чтобы поквитаться за то, что, по их мнению, сделали Штефан и Ребекка. Русские не задумываясь убивали всех, кто оказывался у них на пути.
Ребекка продолжила свой рассказ, когда поняла, что Штефан ничего ей не ответит. При этом она положила свою ладонь на руку Евы. Этим жестом Ребекка словно защищала девочку от того ужаса, который вызывали в ней воспоминания о недавних событиях.
– Я толком не знаю, что произошло, – продолжала она. – Их было двое или трое. Они затолкнули меня в лифт и отвезли на подземный этаж. Я даже не знаю зачем.
Штефан знал зачем: они увели с собой Ребекку для того, чтобы Штефан стал ее искать. Она была приманкой, не более того. Замысел русских был очевиден. Им ведь были нужны они оба. 
– У них ничего не вышло, – проговорил он.
– Да. Они не учли того, что мой муж – супермен… Впрочем, и я раньше этого не знала.
Штефан пропустил ее реплику мимо ушей, и Ребекка снова стала рассказывать:
– Вслед за нами кто‑то шел. Я не знаю кто. Думаю, это был человек Уайта или кто‑то из персонала больницы.
Штефан не сомневался в способностях человека Уайта, однако, во‑первых, он лежал мертвым в палате интенсивной терапии, а во‑вторых, он вряд ли стал бы перерезать горло своим противникам.
– Они затащили меня в тот подвал и запихнули за отопительную установку, – рассказывала Ребекка. – Я не помню, что происходило дальше. Следующее, что я помню, – появился ты.
– Ты этого не помнишь, – неожиданно возразил Штефан. – Ничего из того, что ты рассказала, с тобой не происходило.
– То есть?
– Я готов дать голову на отсечение, что уже этой ночью здесь появится полиция, – начал пояснять Штефан. – Давай придерживаться такой версии: я пошел вместе с тобой в детское отделение. Мы услышали выстрелы и убежали оттуда. Вот и все.
Да, пожалуй, так могло быть, если не принимать во внимание кое‑какие мелочи: то, что в помещении котельной было полно их отпечатков пальцев; то, что Штефан оставил там множество других отчетливых следов, по которым легко можно было определить, что его версия высосана из пальца; то, что на территории больничного комплекса, рядом с трупами двоих наемников, обнаружили пистолет с его отпечатками пальцев; то, что его наверняка опознает медсестра, с которой он разговаривал в тот вечер… Да уж! Если не принимать во внимание эти совершенно пустяковые обстоятельства, то вполне можно было убедить полицию, что они тут вообще ни при чем. Конечно, при условии, что Дорн глухой, слепой и, отправляясь на службу, оставляет свои мозги дома. Тем не менее полиции потребуется определенное время, чтобы разобраться, что к чему, а Штефану и Ребекке больше всего сейчас нужно было именно выиграть время.
– Нам никто не поверит, – сказала Ребекка.
– А это и не нужно. От нас требуется лишь предоставить твоему могущественному брату достаточно времени для мобилизации его высокооплачиваемых суперадвокатов и высокопоставленных покровителей. Ты ведь не хочешь провести завтрашний день в следственном изоляторе? Хотя, конечно, там мы были бы в большей безопасности, чем здесь.
– Вряд ли, – раздался позади них голос Роберта.
Штефан испуганно вздрогнул, а обернувшись, увидел, что в комнату вошел не только Роберт, но и один из его телохранителей. А они с Ребеккой этого не заметили. Впрочем, Штефан сам был виноват: забыл закрыть за собой дверь. Непростительная ошибка. Кроме Роберта и его охранника сюда мог незаметно зайти и кто‑нибудь другой.
– Что касается моих адвокатов, – продолжал Роберт, – то они честно отрабатывают каждый заплаченный им пфенниг. Так что уж в чем‑чем, а в этом Штефан прав. – Он повернулся к Ребекке. – Вам и в самом деле лучше утверждать, что вы ничего не видели. Я хотя и не знаю этого инспектора, но если он стоит хотя бы десяти процентов выплачиваемой ему зарплаты, то наверняка использует все возможности, чтобы вас арестовать. А в тюрьме вы вовсе не будете в большей безопасности, чем здесь, поверьте мне.
– Подслушивать разговоры других людей нехорошо, – пробурчал Штефан.
Роберт пренебрежительно фыркнул.
– Вы не «другие люди», а моя сестра и ее беспомощный муж. К тому же гораздо хуже пытаться втягивать других людей в третью мировую войну, не объяснив им даже, из‑за чего возник весь этот сыр‑бор.
Штефан хотел что‑то ответить, однако Ребекка остановила его. Десяти минут, в течение которых Роберт пребывал в одиночестве, ему вполне хватило для того, чтобы справиться с удивлением и снова вернуться к привычной для него манере покровительственно обращаться со своим зятем. Штефан понимал, что, если захочет, вполне сможет лишить Роберта его самоуверенности за несколько секунд. Но он сдержался. У него еще будет возможность проявить проснувшуюся в нем внутреннюю силу. Может быть, даже в большей степени, чем ему хотелось.
– Я позвонил своему домашнему врачу, – продолжил Роберт. – Он приедет сюда через несколько минут.
– Мне не нужен врач, – отозвалась Ребекка.
– Может быть и так, но пусть это подтвердит доктор Риманн, – произнес Роберт и повернулся к Штефану. – Звонил Дорн. Он уже едет сюда. На твоем месте я бы помылся и надел чистые шмотки до того, как он появится здесь.

Лицо в зеркале казалось каким‑то чужим. Оно словно бы принадлежало не Штефану, а кому‑то из его родственников, похожему на Штефана лишь отчасти.
Штефан поднял руку, которой до этого опирался о край раковины, и провел пальцами по зеркалу. В отражении ничего не изменилось: зеркало не было ни запотевшим, ни грязным. А если бы даже и было, то протирай не протирай – все равно ничего не изменилось бы в физиономии, вопросительно смотревшей на Штефана из зеркала. Настоящий призрак с ввалившимися щеками. Хотя Штефан только что искупался и тщательно причесал волосы, у него была сероватая, болезненного вида кожа и такие темные круги под глазами, что казалось, будто их нарисовали тушью. Глаза излучали какое‑то неровное мерцание, и Штефан толком не мог понять, было ли это проявлением страха или чего‑то другого, постепенно просыпающегося после очень долгого периода покоя.
Вероятно, он просто очень устал.
Штефан выпрямился, отступил на шаг от зеркала и в последний раз испытующе посмотрел на свое отражение. Теперь его лицо казалось ему вполне знакомым.
Шмотки, которые дал ему Роберт, и в самом деле были не более чем шмотками: потертые джинсы как минимум на один размер меньше, чем нужно было Штефану, и поношенная рубашка, на которой не хватало двух пуговиц. Одному черту было известно, как такая одежда оказалась в гардеробе Роберта. Но она, по крайней мере, была чистой и, главное, не порванной и не запачканной кровью. «Так что теперь я парень хоть куда!» – подумал Штефан.
Он вышел из ванной, спустился на первый этаж и увидел Роберта там, где и ожидал его увидеть, – у телефона.
– А тебе не приходила в голову мысль вживить себе телефон прямо в ухо? – спросил Штефан, когда его шурин положил трубку.
Роберт невозмутимо набрал еще один номер и, лишь услышав первый гудок, ответил:
– Похоже, я все же переплачиваю своим адвокатам. Я уже десять минут разговариваю с их автоответчиками.
Штефан посмотрел на часы.
– Так уже полночь.
– Однако мне удалось выяснить кое‑что очень интересное, – по‑прежнему невозмутимо продолжил Роберт. – Этот так называемый мистер Уайт, из‑за которого у вас теперь столько неприятностей… Знаешь ли, в американском посольстве никто даже и не слышал его фамилии.
Этому Штефан ничуть не удивился – он удивился совсем другому.
– Это тебе удалось выяснить всего лишь за десять минут?
Роберт насмешливо скривил губы.
– Иногда не так уже и плохо иметь хорошие связи. Есть, конечно, и минусы: большие расходы, дорогостоящие адвокаты, пуленепробиваемые стекла в окнах.
И эти слова Роберта не удивили Штефана. Он всегда подозревал, что его шурин склонен к паранойе.
– Давай лучше поговорим об этом позже, – предложил он. – Врач уже приехал?
Роберт кивнул.
– Только что. Не переживай, он не станет задавать глупых вопросов.
А Штефан и не переживал по этому поводу. Ребекка наверняка будет твердо придерживаться предложенной им версии. Она прекрасно понимала, что может потерять Еву, если поступит по‑другому.
Послышался слабый зуммер. Роберт посмотрел на какой‑то предмет, находящийся с его стороны письменного стола. Штефан со своего места не видел, что это за предмет, но предположил, что это был монитор или еще какой‑нибудь из столь любимых Робертом технических прибамбасов, и слегка поморщился.
– Наши друзья и помощники. Они неизменно являются тогда, когда их никто особенно и не ждет, – прокомментировал Роберт.
– Дорн?
– И не он один. – Роберт встал и обошел вокруг письменного стола. – Ты лучше вообще не открывай рот. Говорить буду я.
Штефан и на этот раз заставил себя не открыть рот, хотя с удовольствием схватил бы сейчас этого наглеца за шиворот и тряс бы до тех пор, пока у того изо рта не вылетели бы его супердорогие коронки. Внутренне бурля от гнева, он посмотрел вслед Роберту, быстрыми шагами направившемуся в прихожую. Телохранитель, который все это время молча стоял у двери, начал медленно приближаться к Штефану. Тот невольно подумал, что Роберт, пожалуй, поручил этому парню присматривать за ним. Штефан пристально посмотрел в глаза телохранителю, но тот, не приняв вызова, отвел взгляд в сторону и, немного ускорив шаг, обогнул письменный стол и неуверенно стал с другой его стороны. Штефан с трудом подавил улыбку. Ему довольно часто доводилось наблюдать за тем, как человек не знает, куда ему девать руки или на что направить взгляд, но он еще никогда не видел, чтобы человек не знал, куда ему девать самого себя.
Он слышал, как Роберт открыл входную дверь и стал с кем‑то разговаривать, не проходя в дом. Через несколько секунд Роберт вернулся в сопровождении инспектора Дорна, его «малоразмерной копии» Вестманна и еще одного мужчины, которого Штефан не знал. Дорн явно не выспался и был очень злым, а выражение лица Вестманна, несомненно, развеселило бы Штефана, будь ситуация не такой драматической: инспектор был белым как мел и в его взгляде чувствовался не просто страх, а настоящий ужас. Хотя от Штефана до Вестманна было как минимум десять метров, он по запаху догадался, что Вестманна, по всей видимости, совсем недавно стошнило.
– Доброе утро, господин Мевес, – сказал Дорн.
Его взгляд быстро и оценивающе скользнул по Штефану, пробежал маленькими прыжками по комнате, словно проворный зверек, остановился на одно мгновение на Роберте и сразу же перескочил на его телохранителя, а затем опять вернулся к Штефану.
– Рад видеть вас живым и здоровым. Искренне рад!
– А как поживает ваша супруга? – спросил Вестманн.
– Хорошо, – сдержанно ответил Штефан.
Роберт тут же добавил:
– Имеется в виду, хорошо для такой ситуации, как эта. К ней как раз приехал врач.
– Ваши слова, наверное, означают, что у нас нет возможности с ней поговорить, – предположил Вестманн.
– Какой ситуации? – тут же спросил Дорн.
– Моя жена больна, – спокойно ответил Штефан. – Вы ведь знаете, что еще несколько часов назад она была в больнице. Поспешный переезд из больницы сюда вряд ли хорошо сказался на ее здоровье.
– А мы как раз об этом и хотели вас расспросить, – сказал Дорн. – Что произошло?
– Именно такой вопрос я сейчас хотел задать вам! – произнес Роберт еще до того, как Штефан успел что‑то ответить.
Дорн холодно посмотрел на Роберта.
– Я спрашивал не вас, а господина Мевеса.
– Но вы находитесь в моем  доме, – заметил Роберт. – Кроме того, моя сестра попросила меня представлять ее интересы.
Штефан что‑то не мог ничего подобного припомнить. К тому же он сильно сомневался в том, что Ребекка могла так поступить в сложившейся ситуации, да еще и не посоветовавшись с ним. Он видел, что физиономия Дорна становилась все мрачнее, и решил попытаться хоть как‑то разрядить обстановку.
– Я вас умоляю! Давайте спокойно во всем разберемся. Я охотно отвечу на ваши вопросы, господин Дорн.
– У меня, в принципе, только один вопрос, – невозмутимо произнес Дорн. – Что, черт возьми, происходит?
– Не знаю, – ответил Штефан, и это было правдой, хотя и в несколько ином смысле, чем предполагал Дорн. – Клянусь вам, у меня нет ни малейшего представления, что все это означает.
– А у меня есть, – вмешался Вестманн. – Кто‑то хочет вас убить.
– Ну и что? – спросил Роберт. – Разве Штефан виноват в этом?
– Я так не думаю, – ответил Дорн, жестом сдерживая своего коллегу. – Нам просто очень хотелось бы узнать, кто и почему еще до того, как появятся новые невинные жертвы.
– Поверьте мне, я этого не знаю, – заверил Штефан. – Я бы сказал вам, если бы знал… Я, видите ли, хочу еще немножечко пожить.
– Может, хватит? – проворчал Вестманн. – Почему бы нам не арестовать этого типа и не продолжить разговор в управлении полиции?
Дорн – уже довольно нетерпеливо – поднял руку, чтобы заставить своего коллегу замолчать, но сказал:
– Да, почему бы и нет, господин Мевес? У меня есть все основания… Все же пять трупов, если я правильно посчитал.
«Значит, пять», – подумал Штефан. По всей видимости, полицейские еще не обнаружили трупы людей Баркова.
– У вас есть ордер на арест? – спросил Роберт.
– В подобных обстоятельствах он не нужен, – язвительно заметил Вестманн. – Можете мне поверить: если мы захотим, то сможем сейчас увезти с собой вашу сестру и ее мужа. Да и вас тоже.
– Вряд ли, – отрезал Роберт. – Даже если бы вы задержали нас, то уже через три часа мы снова были бы на свободе, а вы остались бы без работы. Можете мне поверить.
Дорн закатил глаза, а Штефан указал на Вестманна, а затем на шурина и сказал:
– А почему бы нам не запереть вас двоих в гараже и не посмотреть, кто из вас победит?
Уголки губ Дорна слегка дернулись, но он все же остался серьезным.
– Это не остроумно, господин Мевес, – заметил он. – Мы приехали сюда прямо из больницы, в которой лежала ваша супруга. То, что я там увидел, – самое жуткое из всего, с чем я сталкивался в своей жизни. А уж я много с чем сталкивался.
«Но в той котельной тебе побывать еще не довелось, – подумал Штефан. – И в темном помещении над лестницей тоже».
– Итак, назовите мне хотя бы одну вразумительную причину, по которой мне не следует вас сейчас арестовывать, – продолжил Дорн. – Хотя бы одну, но вразумительную. А то я постепенно начинаю терять терпение.
– Неужели, инспектор? – воскликнул Роберт. – Здесь это никого особенно не впечатляет. Такими заявлениями вы только выставляете себя в смешном виде. А еще…
Штефан почувствовал, что может случиться еще до того, как это произошло. Дорн все еще выглядел довольно спокойным. Ни по выражению его лица, ни по взгляду не было заметно, что он хоть как‑то реагирует на слова Роберта. Тем не менее Штефан отчетливо почувствовал, что за внешним бесстрастием скрывается все нарастающее напряжение и вот‑вот произойдет взрыв.
Дорн вдруг так резко повернулся, что Роберт от неожиданности запнулся на полуслове и невольно отступил на полшага.
– Хватит! – твердо сказал Дорн.
Он произнес всего лишь это слово, к тому же не повышая голоса. Однако та интонация, которой это было сказано, придала этому слову такой вес, что Роберт не только не стал больше ничего говорить, но и отступил от Дорна еще на шаг.
– И в самом деле, хватит, – через несколько секунд добавил Дорн. – Ввязываться в подобные игры у меня нет ни желания, ни времени. Черт бы вас всех побрал! Уже поздно! Мой рабочий день закончился еще четыре часа назад. Я хочу есть, я устал. Я хочу растянуться дома на диване, выпить со своей женой по стаканчику вина и послушать последние дворовые сплетни. Вам понятно? А вместо этого чем мне приходится заниматься? Какой‑то там взорванной машиной! Убитым таксистом и тремя убитыми медсестрами! Застреленным профессором и восемнадцатилетним служащим, у которого в голове зияет дырка размером с кулак! Не говоря уже о том, что больница выглядит так, будто израильские спецслужбы проводили в ней боевые учения! А единственные свидетели всего этого свинства – ваша сестра и ваш зять! Так что не надо мне, черт возьми, советовать держать себя в руках!
То, как вел себя сейчас Дорн, на самом деле не соответствовало его реальному психическому состоянию. Он просто очень искусно разыгрывал спектакль – не более того. Когда он повернулся к Роберту и прервал его, он действительно вспылил, однако эта внезапная вспышка угасла так же быстро, как и возникла. Дорн всего лишь сказал Роберту то, что, с его точки зрения, должно было произвести в подобной ситуации наибольшее впечатление. Штефан невольно подумал, что все‑таки не составляет труда видеть людей насквозь, если уметь это делать.
– Профессор Вальберг? – воскликнул Штефан. – Он… мертв?
– Он, служащий и три медсестры, которые, к своему несчастью, в этот вечер дежурили, – сказал Дорн. – Но вы, конечно же, ничего об этом не знаете, да?
Ни слова об убитом наемнике, которого Штефан обнаружил в палате Евы, ни слова о человеке Уайта! Не упомянул Дорн и о двух трупах, оставшихся лежать на газоне. Неужели Штефану расставили ловушку?
– Я действительно ничего не знаю, – ответил Штефан. – Я хочу сказать, что я… Мне известно, что там что‑то произошло, но не знаю, что именно.
– Та медсестра, с которой вы разговаривали, совершенно другого мнения, – заметил Вестманн. Он слегка наклонил голову набок. – Насколько я помню, она охарактеризовала ваше состояние словом «паника».
– Это вполне подходящее слово, – заметил Штефан. – А как бы вы себя чувствовали? Я ведь, услышав выстрелы и крики, схватил Ребекку и дал оттуда деру. А что же мне, по‑вашему, следовало делать? Войти внутрь, чтобы меня пристрелили?
– Конечно, нет, – ответил вместо Вестманна Дорн. – Вы вели себя абсолютно правильно. Если я кого и боюсь больше, чем убийц‑психопатов, так это не очень искушенных в подобных делах любителей острых ощущений, которые строят из себя джеймсов бондов. Но вам следовало подождать, пока не приедем мы. Почему вы не закрылись в каком‑нибудь помещении и не дождались нас, вместо того чтобы носиться по городу как угорелые?
– Потому что я отнюдь не считаю себя кем‑то вроде Джеймса Бонда, – пояснил Штефан. Как ни странно, он отчетливо осознавал, что именно  хочет от него услышать Дорн. – Я, черт возьми, перепугался – и за Ребекку, и за свою собственную жизнь! Это что, так уж постыдно?
– Нет, – сказал Дорн. – Я просто не уверен, что это соответствует действительности.
– Что вы имеете в виду?
– Именно то, что говорю, – произнес Дорн. – Быть может, я не очень хороший полицейский, однако у меня все же есть кое‑какой опыт. Даже у никудышного полицейского с годами вырабатывается умение разбираться в людях.
– Ну и что из этого? – спросил Штефан.
– Две черты мне кажутся не характерными для вас, – продолжил Дорн. – Наивность и трусость. Вы явно не наивный человек и явно не трус.
– Я не понимаю, о чем вы говорите. – Штефан попытался прикинуться дурачком.
Если он мог видеть Дорна насквозь, то это отнюдь не означало, что Дорн в свою очередь не мог видеть насквозь его. Конечно же, инспектор не обладал, как Штефан, сверхчувствительным мировосприятием, которое, возможно, было похоже на то, как воспринимает окружающий мир волк, однако Дорн был прав насчет работы полицейского: без знания людей в этой профессии делать нечего.
– Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю, – возразил Дорн. – А еще вы прекрасно знаете, что сейчас происходит. Кто‑то решил вас прикончить, и я абсолютно уверен, что вы знаете кто. Что же касается трусости… я сталкивался со многими трусами. Никому из них в подобной ситуации не пришло бы в голову заявиться в клинику и вывезти оттуда свою жену. Почему вы не позвонили мне?
– Потому что Ребекка в этом случае была бы сейчас, наверное, уже мертва, – ответил Штефан.
– Или пятеро других людей были бы еще живы.
Штефан, сжав губы, молчал. Он понимал, что Дорн, к сожалению, был прав. Штефан, несомненно, спас Ребекку, но при этом было потеряно очень много времени. Возможно, полиция смогла бы своевременно оказаться на месте, чтобы предотвратить эту бойню. Однако Штефану тогда даже и в голову не пришло обратиться к кому‑нибудь за помощью.
– Да, – тихо произнес он. – Вероятно. Мне жаль, что так произошло. Когда люди впадают в панику, они начинают совершать ошибки.
– Остается только спросить, кого вы имеете в виду, – сказал Дорн. Затем он глубоко вздохнул. – Как я уже говорил, я очень устал после такого длинного рабочего дня. Я мог бы сейчас же арестовать вас и увезти с собой.
– Почему же вы этого не делаете?
По взгляду Дорна Штефан понял, что уже перегибает палку.
– Наверное, потому, что мне не хочется после этого еще два часа заниматься всякой писаниной, – ответил Дорн. – Кроме того, здесь вы, пожалуй, будете в большей безопасности, чем в камере следственного изолятора. Вы даете мне слово, что никуда не уйдете из этого дома, а завтра в десять утра явитесь ко мне в кабинет?
– А что, у меня есть выбор? – спросил Штефан.
– Разумеется, – серьезно ответил Дорн. – Вы можете поехать с нами прямо сейчас.
– Тогда уж лучше завтра в десять, – сказал Штефан. – Сегодня я все равно не смогу быть вам полезен. Боюсь, что я устал так же сильно, как и вы. – Он улыбнулся. – Вам не нужно переживать, что я куда‑то убегу.
Дорн оставался серьезным.
– А я и не переживаю, – поправил его Дорн. – Как я уже говорил, я отнюдь не считаю вас бестолковым.
– Кроме того, вы не стали бы уезжать из города без девочки, так ведь? – добавил Вестманн.
– Без девочки? – Штефану оставалось только радоваться тому, что Дорн стоял спиной к Роберту и не видел выражения его лица. Он надеялся, что ему самому удается лучше сдерживать свои эмоции. – Вы говорите о Еве? А что с ней?
– Ничего, – ответил Дорн. – Полагаю, что с ней… все хорошо.
– Полагаете? 
– Ну я не слышал ничего такого, что меня насторожило бы, – сказал Дорн. Он попытался произнести эти слова как можно более непринужденным тоном, но это ему не удалось. Не нужно было обладать обостренным восприятием, чтобы заметить внезапно появившееся во взгляде Дорна напряжение. – Хотя меня немного удивляет, что вы спросили о ней лишь сейчас.
– Тогда как все происходящее каким‑то образом, несомненно, связано с этой малышкой, – добавил Вестманн.
Штефан проигнорировал его слова.
– Позвоните мне, как только узнаете, все ли в порядке с этой девочкой, – попросил он. – Когда моя супруга проснется, она сразу же спросит о ней.
Одну‑единственную и вместе с тем бесконечно долгую секунду Дорн в упор смотрел на Штефана, и у того возникло неприятное ощущение, что полицейский либо попросту читает его мысли, либо, по крайней мере, догадывается о них.
Наконец Дорн кивнул и демонстративно повернулся к выходу.
– Итак, до завтра, – сказал он. – И хорошо бы, чтобы у вас нашлись ответы на мои вопросы, господин Мевес, а если нет – тогда захватите зубную щетку и сменное белье.
Дорн и оба его спутника ушли. Роберт не потрудился их проводить, однако еле заметно подал знак своему телохранителю, чтобы тот пошел вслед за полицейскими. Штефан все больше убеждался в том, что его шурин уже не первый раз пользуется услугами этих верзил. Может, ему последние десять лет нужно было меньше концентрироваться на своем неприязненном отношении к шурину, а больше уделять внимания тому, чтобы разобраться, чем же Роберт, собственно говоря, занимается.
Едва закрылась дверь за полицейскими, как Роберт тут же выпалил, словно из пистолета:
– Почему ты ему не сказал, что Ева здесь?
– Потому что он это и так знал, – ответил Штефан, а мысленно добавил: «Только он один».
Штефан был уверен, что Вестманн даже не догадывался об этом. Он всего лишь случайно ляпнул то, что послужило подсказкой для его коллеги.
– Но ведь было просто глупо в этом не признаться, – возмущенно сказал Роберт, покачав головой. – Тебе что, хочется, чтобы тебя арестовали?
– Он уже давно мог это сделать, – заметил Штефан. – Видишь ли, Роберт, Дорн абсолютно прав: при сложившихся обстоятельствах у него было уже не меньше дюжины поводов меня арестовать. Но он почему‑то выжидает.
– Ну и пусть выжидает – хоть до самой смерти! – заявил Роберт. – Этот тип явно себя переоценивает, да и ты, с моей точки зрения, уж слишком высокого мнения о нем. Он – всего лишь пешка. Мне с ним расправиться – раз плюнуть.
В этой комнате явно был еще один человек, который себя переоценивал. Штефан, впрочем, знал, что с его шурином по этому поводу спорить совершенно бесполезно. Кроме того, ему очень хотелось надеяться, что он все же ошибается и у Роберта действительно есть такие влиятельные друзья, как он утверждает.
– Послушай… – неожиданно сказал Роберт. На его лице появилось отчасти задумчивое, отчасти недоверчивое выражение. – А что это он говорил по поводу того, что твою машину якобы взорвали?
– Что говорил, то и говорил, – ответил Штефан. – Кто‑то засунул мне бомбу под капот. Не очень вежливый поступок, хотя и весьма впечатляющий. Да и зрелище было весьма эффектное.
– Но ведь ты на ней… – Роберт запнулся, когда наконец, видимо, понял, что на самом деле произошло. Он слегка побледнел.
Штефан мысленно рассмеялся, отметив, что он, по крайней мере, еще способен испытывать и другие чувства, а не только страх и недоверие. Это успокаивало.
Если его вообще могло хоть что‑то успокоить.

Врач пробыл с Ребеккой и девочкой еще целых десять минут – достаточно долго для того, чтобы спокойствие Штефана переросло в озабоченность, а озабоченность – в нервозность. Выражение лица врача, спускающегося по лестнице, тоже отнюдь не успокоило Штефана. Врач выглядел утомленным, и его лицо было таким серьезным, что это дало дополнительную пищу уже разыгравшейся фантазии Штефана.
– Как дела у моей сестры? – спросил Роберт еще до того, как Штефан успел набрать в легкие воздух, чтобы задать примерно такой же вопрос.
Доктор Риманн сделал рукой жест, смысл которого можно было истолковать как угодно. Он спустился, часто и как‑то нервно шагая, по лестнице, поставил свой портфель на письменный стол Роберта и лишь затем ответил:
– Хорошо. Во всяком случае, лучше, чем я ожидал после всего того, что вы мне рассказали. Она очень сильно истощена, однако это вполне поправимо. Для этого ей необходимы нескольких дней полного покоя и восстанавливающие препараты. – Тут он наконец посмотрел на Штефана. – Как фамилия лечащего врача вашей супруги?
– Профессор… – машинально начал Штефан, однако запнулся и вместо ответа сам задал вопрос: – А зачем вам нужна его фамилия?
– Потому что или он дурак, или дело в том, что между врачом и пациентом не сложились доверительные отношения, – ответил Риманн.
– Что вы имеете в виду? – спросил Роберт.
– Ваша сестра абсолютно здорова, – пояснил врач, однако тут же слегка поднял руки, показывая этим, что не стоит делать поспешных выводов. – С некоторыми оговорками, конечно. У меня здесь не было ни возможности, ни времени на ее тщательное обследование. Но я не увидел никаких ран. Точнее говоря, даже ни одной царапины.
– Вы уверены? – воскликнул Роберт.
Он и Штефан обменялись удивленными взглядами.
Действительно, Роберт ведь достаточно часто навещал Ребекку в клинике, чтобы не понаслышке знать о ее состоянии. Более того, он сам видел разорванную и пропитанную кровью ночную рубашку, в которой она совсем недавно приехала сюда.
– Нет, – язвительно ответил Риманн. – Я просто болтаю от нечего делать и вовсе не осматривал вашу сестру, а простоял десять минут у окна, радуясь, что вы мне заплатите приличную сумму за вызов на дом.
– Извините, – сказал Роберт. Он по‑прежнему выглядел очень удивленным. – Я не хотел вас обидеть. Но дело в том, что…
– Ребекка была очень сильно ранена, – перебил его Штефан. – Я видел это собственными глазами.
Риманн возмущенно пожал плечами, как будто этот разговор сильно действовал ему на нервы. А может, он почему‑то боялся вдаваться в подробности?
– Я могу говорить только о том, что я  видел собственными глазами, – заявил он. – Вы говорили, что это были раны от укусов?
Штефан ничего подобного не говорил, но, по всей видимости, Роберт еще раньше ввел врача в курс дела. А потому Штефан кивнул.
– Иногда раны на первый взгляд кажутся более ужасными, чем они есть на самом деле, – сказал Риманн и снова пожал плечами. – Возможно, мой коллега сотворил настоящее чудо… Не знаю! Возможно…
– Возможно – что? – спросил Штефан, так и не дождавшись, когда врач скажет что‑нибудь еще.
Риманн секунду молча смотрел на Штефана, а затем решительно покачал головой.
– Мне больше нечего вам сказать по этому поводу! А как ваши дела? Вам тоже нужна медицинская помощь?
– Не больше, чем Ребекке, – ответил Штефан. – Несколько часов сна – и я буду в норме. Прошедший день был очень… напряженным.
– И для меня тоже, – сказал Риманн. Он повернулся к Роберту и одновременно взял со стола свой портфель. – Я вам еще нужен? Уже довольно поздно.
– Нет, – ответил Роберт. – Спасибо, что вы согласились прийти в такое позднее время.
Риманн ушел. Точнее, говоря, он не просто ушел  – его уход показался Штефану бегством, хотя врач не слишком торопился.
Роберт молча посмотрел вслед Риманну. Штефан хотел что‑то сказать, но Роберт молча покачал головой, повернулся – все так же молча – к телохранителю и сделал ему знак удалиться. Верзила, ни слова не говоря, вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.
– Итак? – спросил Роберт.
– Что – итак?
На лице Роберта стали собираться грозовые тучи.
– Что все это значит?
– Возможны два варианта, – ответил Штефан. – Либо тебе нужен новый домашний врач, либо мы стали жертвами реформы здравоохранения. Ты ведь знаешь, что в настоящее время в больницах…
– Прекрати нести всякую чушь! – перебил его Роберт. – Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Что происходит? Почему Ребекка пытается представить себя тяжелораненой, если она на самом деле вполне здорова?
Штефан еле удержался от того, чтобы облегченно вздохнуть. Ему было бы очень трудно подыскать ответ на вопрос Роберта по поводу того, что, собственно, происходит, однако тот сам почти ответил на этот вопрос.
– Этого я не могу тебе сказать, – ответил Штефан. – Дело в том, что все не так просто, как кажется.
Роберт чуть не задохнулся от возмущения.
– Ну да! – фыркнул он. – Я, наверное, слишком туп, чтобы хоть что‑нибудь понять. Почему бы тебе тогда не помочь мне и не подсказать, сколько будет дважды два?
Он гневно взмахнул рукой, и это движение каких‑нибудь двадцать четыре часа назад испугало бы Штефана, а двенадцать часов назад разозлило бы его. Теперь же Штефану просто стало смешно.
– Я хочу знать, что происходит! – выпалил Роберт. – Ты и Ребекка на две недели исчезаете в какой‑то охваченной войной стране. Когда вы появляетесь снова, вас можно принять скорее за мертвецов, чем за живых людей. Моя машина взлетает на воздух, едва не половина персонала больницы отправляется на тот свет, а вы вдвоем посреди ночи появляетесь здесь, истекая кровью. И, несмотря на это, все должно казаться мне ясным и понятным… Может быть, я что‑то упустил?
– Да, – серьезно ответил Штефан. – Самое важное. Видишь ли, нас с Ребеккой в той стране покусали волки‑оборотни. А теперь они явились сюда, чтобы забрать нас обратно до того, как наступит полнолуние. Возможно, они не хотят, чтобы раскрылась их тайна.
– Мне сейчас не до шуток, – сказал Роберт ледяным тоном.
Штефану тоже было отнюдь не до шуток. Как раз наоборот.
Последние слова он действительно произнес почти шутливым тоном, однако от них в его душе осталось неприятное ощущение, как будто там возникло своего рода беззвучное, но все никак не прекращающееся эхо. Оно все больше и больше накатывалось на его сознание и было похоже на приливную волну, постепенно увеличивающуюся в своей мощи и грозящую перерасти в настоящее цунами. То, что Штефан сказал, не было для него откровением. Тем не менее он был шокирован не из‑за того, что именно  он сказал, а из‑за того, что он решился  подобное произнести. Это было ошибкой. Вряд ли ситуация могла улучшиться, если он начнет называть вещи своими именами. Возможно, все станет даже еще хуже.
– Так что же все‑таки произошло? – еще раз спросил Роберт.
Он, по всей видимости, решил сменить тактику. Его голос звучал уже не раздраженно, а сдержанно, хотя в нем и чувствовалась скрытая угроза. Он словно намекал на то, что еще один неверный шаг – и последует взрыв. Однако Штефан чувствовал, что поведение Роберта было явно наигранным. Он всего лишь разыгрывал спектакль. Штефан вдруг понял, хотя ему раньше подобное не приходило в голову, что брат Ребекки весь период их знакомства только этим и занимался: он постоянно разыгрывал спектакли. И делал это весьма мастерски. Как всякий действительно хороший актер, он действовал скорее интуитивно, чем осознанно, а еще он, наверное, уже давным‑давно научился определять, какую именно тактику использовать в отношении того или иного человека. Как у опытного актера, у него имелся набор различных уловок: мимика, жесты, высота и тон голоса, а также сотни других, большей частью подсознательно используемых средств психического воздействия.
Так или иначе, в поведении Роберта никогда не было ничего искреннего. Ничего.  Хотя Штефан и испытывал к нелюбимому шурину определенное уважение, он вдруг осознал, что тот вряд ли это заслуживает. Если попытаться заглянуть Роберту в душу, то, скорее всего, окажется, что вся его жизнь – сплошное лицемерие. И он вовсе не был тем, за кого себя выдавал.
– Ты не хочешь мне отвечать, – сказал Роберт и покачал головой. – Ты являешься сюда, втягиваешь меня в историю, которая может стоить мне жизни, и при этом надеешься, что я не буду задавать тебе вопросов? Ты еще глупее, чем я думал.
– А уж думать – твое любимое занятие, это я знаю, – произнес Штефан, улыбаясь. – Каким будет твой следующий шаг? Станешь мне угрожать, что выставишь нас за дверь?
– Не вас,  – поправил его Роберт, – а, скажем, тебя. 
Очередной блеф. Но теперь Штефана уже вряд ли можно было обмануть. В его сознании вдруг возник слышный только ему голос, комментировавший буквально каждое слово Роберта. Штефану даже захотелось пойти на конфликт. Он был почти уверен – нет, не почти, а абсолютно уверен, – что он сможет буквально двумя‑тремя фразами поставить Роберта на место, а еще несколькими фразами попросту смешать его с дерьмом.
Но зачем?
– Нет, – спокойно сказал он. – Этого ты не сделаешь.
– Ты так уверен в этом?
– На сто процентов, – категорично заявил Штефан и вздохнул. – И что мы будем делать теперь? Вцепимся друг другу в горло или все‑таки попытаемся найти какой‑то выход из сложившейся ситуации?
– Я не в состоянии решить проблему, если я не знаю, в чем она состоит! – раздраженно проговорил Роберт. – Как я могу вас защитить, если толком не понимаю, от кого или от чего?
Что мог на это ответить Штефан? Он и сам мало что понимал. Во всяком случае, слишком мало для того, чтобы принять какое‑либо осознанное решение.
– Происходящее имеет какое‑то отношение к Еве? – неожиданно спросил Роберт. – Все эти события начались после того, как вы привезли ее сюда, ведь так? Вы украли у кого‑то ребенка и этот кто‑то теперь явился сюда, чтобы забрать его обратно?
Штефан подумал, что Роберт очень близок к истине. Пусть даже он и представлял все совсем иначе, но все же был опасно близок к разгадке.
– А если даже и так? Ты что, велишь своей сестре отвезти Еву обратно? – спросил Штефан.
Роберт пристально посмотрел на Штефана. Он смотрел на него долго – секунд пять, а то и десять. Внутренние часы Штефана даже сбились со счету. Штефан произнес последнюю фразу машинально, не попытавшись, как сделал бы на его месте Роберт, предварительно подобрать наиболее подходящие слова.
Тем не менее эта фраза буквально сразила Роберта. В его взгляде что‑то погасло – очень быстро и, пожалуй, необратимо. Штефану даже показалось, что оно, наверное, уже никогда не появится снова. Руки Роберта начали дрожать, да и вообще казалось, что в нем что‑то… сломалось.
Роберт медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, повернулся, подошел к находившемуся в пяти шагах от письменного стола бару и взял с полки какую‑то бутылку. Штефан внимательно наблюдал за ним. Руки Роберта уже перестали дрожать. Когда он снова повернулся к Штефану и посмотрел на него, он держал стакан в руке твердо, а поверхность налитой в него жидкости была ровной, как стекло.
– Ты так ничего и не понял, – сказал он.
– Что я не понял?
Роберт сделал глоток из стакана. Там был коньяк, причем довольно хороший. Штефан редко пил спиртное, однако он почувствовал аромат коньяка сразу после того, как Роберт открыл бутылку. Теперь назойливый запах коньяка распространился по всей комнате с такой интенсивностью, что Штефану стало противно. Его сверхчувствительное восприятие окружающего мира имело, похоже, не одни лишь преимущества.
Роберт, сделав шаг, остановился и указал рукой, державшей стакан, на стоявший у окна небольшой диван:
– Садись.
Штефан повиновался. Он почувствовал, даже немного удивившись этому, очень большое облегчение от того, что наконец‑то мог присесть. Его нога в течение последнего получаса постепенно перестала болеть, однако позвоночник, казалось, мог вот‑вот развалиться на составные части. Что бы сейчас ни происходило с ним и Ребеккой – это было уже не просто усталостью. Когда он опустился на обитый мягкой кожей диван, желание закрыть глаза и расслабиться оказалось просто непреодолимым.
Шорох кожи и шелест шелка подсказали ему, что Роберт опустился в одно из стоявших напротив тяжелых кресел. Это могло показаться невероятным, но Штефан отчетливо слышал, как терся коньяк о стенки стакана в руке Роберта.
Огромным усилием воли Штефан снова открыл глаза и посмотрел на шурина. То, что он увидел, сильно его удивило. Быть может, он впервые в жизни видел лицо настоящего Роберта, а не одну из его бесчисленных масок, которые он надевал так часто, что, наверное, уже и сам не знал, как в действительности выглядит его лицо. Перед Штефаном сидел очень уязвимый и очень уставший человек.
– Ты и в самом деле не понимаешь, о чем я говорю, да? – спросил Роберт. – Ты думаешь, что это всего лишь ребенок, который стал новой игрушкой для Ребекки.
– Глупости! – воскликнул Штефан. – Я прекрасно знаю…
– Ты ничего не знаешь! – перебил его Роберт.
Казалось, что он почти прокричал эту фразу, хотя его голос при этом стал громче.
Эта вспышка гнева удивила Штефана, хотя и не вызвала у него соответствующей реакции. Возможно, он почувствовал, что гнев Роберта сейчас направлен не на него. Точнее, главным образом не на него. Просто Штефан в данный момент оказался единственным человеком, на котором Роберт мог хоть как‑то сорвать злость, однако на самом деле он злился не на Штефана. Наверное, даже вообще ни на кого конкретно. Роберт, по‑видимому, был просто очень недоволен своей судьбой, и, скорее всего, уже давным‑давно. К сожалению, у судьбы нет ни лица, ни имени, ни каких‑либо слабых мест, чтобы можно было обрушиться на нее в порыве гнева.
Роберт поднял свой стакан и осушил его одним глотком.
– Ты ничего не знаешь, – повторил он, как будто это была молитва, которую нужно было твердить снова и снова для того, чтобы она наконец‑то дала успокоение. – Ни‑че‑го.
Штефан промолчал. Что бы он сейчас ни сказал – все было бы впустую. Роберт не хотел его слушать. Ему надо было выговориться.
– Вспомни ту аварию, – продолжил Роберт. – Мне кажется, что ты так до конца и не понял, что в результате той аварии случилось с твоей женой.
Он сказал «с твоей женой», а не «с Ребеккой» или «моей сестрой», как будто пытался возложить на Штефана всю ответственность за ту давнюю трагедию. Штефан с удивлением подумал, что, наверное, в этом и заключалась причина его откровенно неприязненного отношения к Роберту в течение всех лет их знакомства. Подобное объяснение казалось настолько простым, что, пожалуй, и было единственно правильным. Вероятно, Роберт искренне считал, что Штефан так и не ощутил в надлежащей мере  ответственности за то, что произошло с Ребеккой.
Тем не менее он сказал с упреком:
– Ты прекрасно знаешь, что это не так. Я две недели просидел возле ее кровати в больнице…
– Может, ты и пистолет из ее рук выхватил? – В словах Роберта звучала ирония.
Штефан удивленно уставился на своего шурина.
– Не очень подходящий момент, чтобы тебе об этом рассказывать, – сказал Роберт после небольшой паузы. Затем он горько рассмеялся. – Впрочем, любой момент был бы неподходящим. Я не хотел, чтобы ты знал об этом, хотя, наверное, это было неправильно.
– О чем ты не хотел мне рассказывать? – спросил Штефан.
Он, конечно же, понял, что имел в виду Роберт. Ему просто не очень хотелось об этом услышать от него.
– Это произошло как раз в моем доме, – начал Роберт. Он попытался глотнуть из своего пустого стакана, затем слегка поморщился и показал пальцем куда‑то вверх. – На втором этаже, прямо над нами. В комнате, где она сейчас спит.
– Она… – начал Штефан.
– …попыталась покончить жизнь самоубийством, – перебил его Роберт. – Да. Она нашла один из моих пистолетов, но он оказался незаряженным – по чистой случайности. Если бы в нем были патроны, то я не успел бы ей помешать. – Он так сильно наклонился вперед, что расстояние между ним и Штефаном уменьшилось вдвое. – Пойми, Штефан: она нажала  на спусковой крючок. Это была не просто угроза, и не попытка привлечь к себе внимание, и не какая‑нибудь подобная ерунда. Она действительно  нажала на спусковой крючок.
– Я об этом ничего не знал, – прошептал Штефан.
Он был шокирован.
– Ну конечно, ты об этом не знал! – фыркнул Роберт. – А что ты вообще знаешь?
Он резко встал, подошел к бару и снова наполнил свой стакан. На это раз его рука так сильно дрожала, что он лишь с трудом умудрился не пролить коньяк. Если бы Штефан не был так сильно поражен услышанным, его обеспокоило бы состояние шурина. Обычно Роберт редко употреблял алкоголь, да и всегда пил в меру.
Наполнив стакан, Роберт почему‑то не стал из него пить, а просто стоял со стаканом в руке и смотрел куда‑то в пространство. Штефан подумал, что ему вроде бы надо радоваться такому обескураженному виду шурина и тому, что ему наконец удалось сбить с Роберта спесь. Однако Штефан почему‑то не испытывал радости. Ни малейшей.
– Та пьяная свинья, которая врезалась в Ребекку… – снова заговорил Роберт. Его голос был настолько тихим, что, не будь теперь у Штефана обостренного слуха, он, наверное, не смог бы разобрать ни слова. Тем не менее Штефан содрогнулся от той боли, которая чувствовалась в этих словах. – Он не просто сломал ей несколько костей и убил ее еще не родившегося ребенка. Это ты смог понять?
Между прочим, это был ребенок и Штефана, однако он не стал напоминать шурину об этом. Роберт все равно бы его не услышал: он всецело был занят собственными переживаниями.
Роберт вдруг повернулся так резко, что часть содержимого его стакана выплеснулась на пол.
– Понял или нет?
– Я не совсем…
– Конечно, не понял! – перебил его Роберт.
Штефан осознавал, что Роберт в любом случае прервал бы его, и именно этими словами. Независимо от того, что Штефан ответил бы. Возможно, Роберт уже давно ждал подходящего случая, чтобы высказать ему все это.
– Он убил Ребекку, неужели непонятно? – Роберт говорил очень эмоционально. – Он ее не просто ранил – он убил в ней какую‑то часть ее! Ты сидел рядом с ней, когда она отошла от наркоза и еще много дней после этого, но, когда она решила покончить жизнь самоубийством, рядом с ней был я! Знаешь, когда это произошло? В то самое утро, когда ее выписали из больницы и ты привез ее сюда!
Именно в то утро врач сообщил Штефану и Ребекке, что они уже никогда не смогут иметь детей. Штефан тогда, конечно же, почувствовал, как сильно это известие шокировало Ребекку. Но чтобы до такой степени?!
– Я ничего об этом не знал, – пробормотал он.
– Конечно, нет! – воскликнул Роберт и пренебрежительно фыркнул. – Ты привез ее сюда, а затем помчался в свою чертову редакцию на какую‑то очень важную встречу. В то самое время когда твоя жена нуждалась в твоем участии как никогда раньше!
– Почему ты раньше мне об этом не говорил? – спросил Штефан.
– Потому что Ребекка была против, – ответил Роберт. – Она меня, наверное, задушит, если узнает, что я тебе все рассказал.
– Зачем же ты все‑таки рассказал мне об этом, и именно сейчас?
Этот вопрос был уже лишним. Штефан, осмелившись восстать против «всемогущего Роберта», теперь нанес ему удар ниже пояса. Быть может, Роберт и сам интуитивно понимал, что между ними происходило. Это был вовсе не какой‑то там заурядный спор: Штефан вывел тянувшееся между ними целых десять лет противостояние на новый уровень и этот спор мог стать решающей битвой. Кто бы в ней ни выиграл, их отношения после этой ночи уже никогда не будут такими, как раньше.
– А затем, чтобы ты не наделал каких‑нибудь глупостей, – ответил Роберт. Он вдруг показался очень уставшим. – Я хочу, чтобы ты осознал, как много значит этот ребенок для Ребекки. Он для нее не просто ребенок – он – ее жизнь. Я знаю, что у тебя на этот счет совсем другое мнение. Может, ты и прав. Но это не имеет никакого значения. Ни для Ребекки, ни для меня.
– Что ты хочешь этим сказать? – спросил Штефан.
– Если ты отнимешь у Ребекки этого ребенка, то ты убьешь ее, причем не в переносном смысле, а в прямом. Она не сможет пережить потерю еще одного ребенка. Да и я этого не допущу.
«Красивые слова, как будто звучат со сцены, – подумал Штефан, – хотя и сказаны, по‑видимому, со всей серьезностью». Однако Ребекке, пожалуй, угрожала смертельная опасность именно потому, что она пыталась оставить у себя Еву.
– Итак?
– Что – итак?
– Так что все же происходит? На вас ополчились родственники девочки или же кто‑то другой? Я не смогу вам помочь, если не буду знать, что является причиной всей этой возни. Ребекка рассказала мне про эту… Соню. Или как там ее зовут?
Штефан кивнул.
– Да, – проговорил он и тут же добавил: – Нет.
– Что?
– То есть «да». Эта Соня – сестра Евы. Во всяком случае, она это утверждает. Однако я не думаю, что она имеет какое‑либо отношение к резне в больнице. По крайней мере, к убийствам в детском отделении она наверняка не причастна.
– Мне тоже трудно себе подобное представить, – заметил Роберт. – Хотя в этом нельзя быть абсолютно уверенным: люди с Балкан довольно вспыльчивые. – Он задумчиво поставил стакан на стол. – Тогда это люди Баркова?
– Да, – подтвердил Штефан. – Откуда ты это знаешь?
– Не так уж трудно догадаться, – пояснил Роберт. В его голосе – по‑видимому, просто по привычке – снова появились насмешливые нотки. – Вариантов‑то немного… если, конечно, вы не наступили на ногу еще кому‑нибудь, о ком я вообще ничего не знаю.
– Это и в самом деле были люди Баркова, – сказал Штефан. – Я даже узнал одного из них.
– Когда?
– В больнице. – Штефану теперь не было никакого смысла утаивать от Роберта неизвестную ему часть истории. Тем более что Роберт узнает обо всем от Ребекки, когда та проснется. – Я, видишь ли, сказал Дорну не всю правду.
– Неужели? – насмешливо произнес Роберт. – И как же все было на самом деле?
– Они пристрелили врача и медсестер. Не знаю почему. А еще человека, которого Уайт прислал для охраны Ребекки. Затем они увели с собой Бекки и Еву. Наверное, как приманку для меня.
– И как же вы умудрились от них удрать? – спросил Роберт.
Этот вопрос очень разозлил Штефана, хотя он был уверен, что Роберт вовсе не хотел его уязвить. Даже гипотетическая возможность того, что Штефан мог силой вырвать Ребекку из рук похитителей, казалась Роберту настолько неправдоподобной, что это просто не приходило ему в голову. Впрочем, Штефан и не собирался рассказывать своему шурину буквально все подробности происшедшего. Пусть ему расскажет об этом Ребекка, если сочтет нужным.
– Нам просто повезло, – ответил Штефан. – Кроме того, я был не один.
– Человек Уайта? – предположил Роберт.
А что же еще он мог предположить?
– Я уже сказал, что он мертв. Возможно, его убили самым первым. Я толком не знаю, кто нам помогал. Кто‑то… – Штефан едва не сказал «что‑то» – …находился рядом с нами. Я не знаю кто. Возможно, Соня и ее братья. Я… я этого не знаю.
– Ты хочешь сказать, что по вашу душу сюда явились две группы людей, никак не связанных одна с другой? – Как ни странно, подобное предположение даже позабавило Роберта. – Кто знает, может, они так активно начнут соперничать за право вас убить, что попросту перебьют друг друга.
Штефан подумал, что слова Роберта довольно близки к истине. Однако сам он не находил в этом предположении ничего забавного.
– Вас кто‑нибудь видел вместе? – спросил Роберт. – Я имею в виду – вас и этих наемников?
– Думаю, что нет.
– Прекрасно. Тогда вам имеет смысл придерживаться той версии, которую вы уже озвучили в присутствии Дорна.
– Я не уверен, что мы правильно поступили, – возразил Штефан. – Он ведь обо всем узнает – рано или поздно. Этот человек вовсе не глуп.
– Ты об этом не переживай, – сказал Роберт. – Уж его‑то я к вам не подпущу. По крайней мере, до тех пор, пока мы не уладим… ту, другую проблему. У тебя есть хоть какое‑то представление, сколько всего этих наемников?
– В больнице их было четверо, – ответил Штефан. – Но они уже мертвы.
Роберт с сомнением посмотрел на Штефана. Тот улыбнулся, пожал плечами и, тут же став серьезным, добавил:
– Я же говорил, что нам кто‑то помогал.
– Ты хочешь сказать, что кто‑то умертвил четверых хорошо натренированных бойцов, причем Дорн, судя по тому, что он здесь говорил, даже не обнаружили их трупы?
– Я не уверен на сто процентов, что они все мертвы. Двое, вернее, трое из них – так уж точно. Я просто предполагаю, что погибли все четверо. – Штефан не знал, зачем он это сейчас сказал. Он ведь, черт возьми, был абсолютно уверен, что ни один из наемников не выжил в схватке с тем… существом.  – Я не знаю, что там еще произошло после того, как мы оттуда удрали.
– Может, они быстренько смылись из больницы и забрали с собой убитых товарищей, – предположил Роберт. – Наемники всегда так поступают. Однако ты прав: Дорн довольно быстро выяснит, что там на самом деле произошло. И снова явится сюда. – Роберт вздохнул, демонстрируя, как его огорчает это обстоятельство. – Но не сегодня. Уже слишком поздно. Давай на сегодня закончим. Завтра я с утра пораньше позвоню кое‑кому. А еще вплотную займусь вашим другом Уайтом. У меня такое чувство, что он знает намного больше, чем можно предположить.

Штефан поднялся на второй этаж, но не стал ложиться в постель. Он ощущал неприятный привкус во рту, а в голове – тяжесть, которая могла постепенно перерасти в сильную головную боль. Когда он разговаривал с Робертом в гостиной, он чувствовал себя таким уставшим, что боялся заснуть прямо посреди разговора. Сейчас чувство усталости возросло еще больше, но Штефан, тем не менее, осознавал, что заснуть ему вряд ли удастся.
Уж слишком много на него свалилось бед. Разговаривая с Робертом, он отчетливо понял, какой безвыходной была сложившаяся ситуация. И в самом деле, их преследовали люди, поставившие перед собой задачу убить их, и этим людям ничто не могло помешать эту задачу выполнить. Но мысль об этом не очень пугала Штефана. Скорее, наоборот: такое развитие событий представлялось ему даже естественными, учитывая древние инстинкты, животные рефлексы и манеру поведения живых существ, к образу жизни которых он все больше и больше адаптировался. Они были потенциальной добычей, и их подстерегали охотники – это было вполне нормально. Они могли выжить, а могли и не выжить. И это тоже было нормально.
А вот что было ненормально,  так это то, о чем ему сегодня рассказал Роберт. Он и раньше, конечно, знал, что Ребекка очень страдала после потери ребенка. Это было вполне естественно. Более того, Штефан осознавал, что ее страдания были сильнее, чем его. Однако он даже не предполагал, насколько  сильнее.
Штефан почувствовал себя виноватым. Роберт был прав. И не суть важно, из каких соображений он исходил, обвиняя Штефана, но, по большому счету, он был, несомненно, прав: Штефан оставил Ребекку одну в очень трудное для нее время. Его не оказалось рядом с ней в ту самую минуту, когда она нуждалась в нем как никогда в жизни. Он не знал, простит ли Ребекка его хоть когда‑нибудь за это предательство. Быть может, именно поэтому он теперь уже совсем не боялся смерти. Борьба за выживание представлялась ему довольно незамысловатым занятием, в сущности, не более чем ритуалом, проходящим согласно древним и, в общем‑то, неизменившимся правилам. Но что будет дальше, если он вдруг сумеет выжить в этой борьбе?
Войдя в комнату, где спали Ребекка и Ева, Штефан не стал включать свет, однако он и так все хорошо видел. Хотя окно было закрыто, шторы не были задернуты, и в комнату падал серебристый лунный свет. Штефан в течение некоторого времени стоял и смотрел на этот свет. Лунный свет. Волчий свет.  Это свет казался живым. Нет, не живым – животворным. Или Штефан потихонечку сходил с ума?
Его взгляд скользнул вдоль лучей лунного света, нарисовавших причудливый узор на ковре и кровати, ненадолго задержался на лице жены и остановился на Еве, свернувшейся клубочком возле Ребекки. Штефан снова почувствовал странное, абсолютно ничем не объяснимое, но очень сильное чувство – огромную симпатию к девочке. Он попытался не поддаваться этому чувству, и ему – хотя и с большим трудом – удалось ощутить дистанцию между собой и Евой. Штефан знал: было очень важно удерживать эту дистанцию. Возможно даже жизненно важно.
Какую тайну хранила эта девочка?
Штефан медленно подошел к кровати. Ева лежала на боку. Она сбросила с себя одеяло и подтянула колени к туловищу. Ее ладони, сложенные вместе, лежали под ее головой. Штефану показалось, что она спит не как ребенок, а как маленький щенок, свернувшийся в своей корзинке. Он невольно вспомнил о том, при каких обстоятельствах они нашли Еву. А еще о том, что рассказала Данута, и о тех жутких изменениях, которые произошли с ним, и о тысяче других вещей. Общая картина постепенно складывалась из отдельных элементов. Штефану уже многое было ясно, он больше не испытывал страха. Да и как могло его пугать то, что он знал уже давным‑давно. Однако он пока не хотел представить картину в целом. Может, позже. Не сейчас. Возможно, через полчаса, или утром, или через несколько дней… Все, чего ему сейчас хотелось, так это еще хотя бы несколько минут – драгоценных минут – пожить теми представлениями, какими он жил раньше.
Так тихо, как только было возможно, он обошел кровать и склонился над Ребеккой. Она спала. У нее было удивительно спокойное выражение лица – быть может, впервые с момента их бегства из Волчьего Сердца. Она, несмотря на образовавшиеся из‑за усталости складки на ее лице, выглядела расслабленной. А еще – полной жизненных сил. Штефан уже очень давно не видел ее такой. Она во сне положила правую руку вдоль тела Евы, не касаясь ее, и Штефан невольно подумал, что Ребекке, наверное, уже одно присутствие Евы дает жизненную силу – не в переносном, а в самом что ни на есть прямом смысле.
Он снова посмотрел на Еву. Как ни странно, но то, что он теперь находился физически чуть дальше от нее, помогало ему держаться от нее на определенной дистанции и психологически. Хотя и с большим трудом, но он все‑таки смог проанализировать свои ощущения. По крайней мере попытался это сделать.
Он уже не сомневался в том, что действительно испытывает к этому ребенку определенные чувства, причем очень сильные. Но была ли это любовь? Возможно, этим чувствам – весьма неоднозначным – было гораздо более простое объяснение. Им троим довелось вместе бороться за жизнь. Они вместе спасались бегством, вместе кого‑то или чего‑то боялись и вместе одержали победу. Вполне вероятно, что этот беспомощный и беззащитный ребенок пробудил в Штефане инстинкты самца‑защитника, который должен оберегать своих младших и более слабых сородичей, не задаваясь вопросами «зачем» и «почему».
А может, объяснение было еще более простым. Роберт говорил ему об этом, но Штефан, конечно, уже давно в глубине души понимал это и без него. Ребекка и эта девочка теперь составляли одно целое. Если с Евой что‑то случится, Ребекка этого просто не переживет. Отсюда следовало, что он в действительности защищал не эту девочку‑волчонка, а свою жену. И они теперь были неразрывно связаны друг с другом. Род – это единое целое, и каждый из сородичей так же важен, как и весь род в целом.
Штефан еще ниже склонился над Ребеккой, легонько поцеловал ее в лоб и совершенно неожиданно для себя почувствовал, как сильно взволновало его это легкое прикосновение – взволновало в сексуальном смысле.
Уже сама мысль об этом показалась ему абсурдной и грязной. Только не сейчас! Не в такой ситуации. Какой‑то бред!
Однако возбуждение не только не проходило, но и становилось все сильнее. Вскоре оно достигло такой силы, что стало причинять ему физическую боль. Штефан задрожал всем телом. Он резко выпрямился, как будто собрался убежать подальше от Ребекки, однако смог отодвинуться от нее всего лишь на несколько сантиметров. Его гормоны словно взбесились.
Ребекка открыла глаза и посмотрела на Штефана. Она не произнесла ни слова, так же как и он.
Впрочем, в этом и не было необходимости. Что‑то  внутри нее установило связь с чем‑то  внутри него, и, какой бы ни была эта связь, она затрагивала такие глубины души, куда не могли проникнуть слова. Ребекка удивительно грациозно приподнялась на кровати, стянула через голову ночную рубашку и посмотрела на Штефана. Струившийся вокруг ее тела волчий свет растворил все краски и придал ее коже вид расплавленного серебра. Она казалась необычайно красивой и полной жизненных сил. Ее тело было таким безупречным и таким невообразимо привлекательным, что Штефан, не удержавшись, скользнул к ней в постель, и они стали заниматься любовью. У них было все как в первый раз, нет, намного лучше, чем в первый раз, намного лучше всего того, что когда‑либо между ними было, и всего того, что они могли себе вообразить. Это был настоящий взрыв эмоций, чистая безграничная страсть без малейшего чувства стыда и ограничений, накладываемых моралью, которая вдруг потеряла всякий смысл, и прочих условностей.
Наконец Штефан в полном изнеможении отодвинулся от Ребекки и закрыл глаза. За бурей чувств, на некоторое время полностью подавившей здравое мышление, последовало ощущение полной пустоты, которое, словно влитые в стакан с кристально чистой водой чернила, тут же стало расползаться внутри Штефана. Ему захотелось полностью расслабиться, и ничто не было для него сейчас более заманчивым, чем закрыть глаза, уснуть и, проснувшись утром, вдруг обнаружить, что все эти жуткие события просто приснились ему. Однако об этом он мог только мечтать.
По дыханию Ребекки он понял, что она еще не спит, и посмотрел на нее. Она, вытянувшись, лежала, все так же окутанная лунным светом, рядом с ним, такая же прекрасная, как статуя, и, несмотря на их недавнюю бурную близость, казалась бесконечно далекой. Это было ужасно: они еще никогда не любили друг друга так страстно и так искренне, как сегодня, однако у Штефана почему‑то возникло чувство, что он обманул Ребекку.
– Что с нами происходит, Штефан? – нарушил тишину голос Ребекки. – Что… это такое?
Штефан тихонько, чтобы не разбудить Еву, приподнялся на кровати и еще раз скользнул взглядом по телу Ребекки. То, что он увидел, и было ответом на ее вопрос. Тело Ребекки было безупречным. На ее коже не было ни малейшей царапины. От тех бесчисленных ссадин, ушибов и синяков, которые появились на ее теле во время бегства из больницы, не осталось и следа. А еще она выглядела намного моложе, и это было удивительнее всего. Таинственные чары, воздействию которых она подверглась, не только невообразимо обострили ее чувства, но и, по всей видимости, привили ее телу фантастическую способность к регенерации. Но эти чары вовсе не защищали ее от старения. То, что Ребекка казалась теперь намного моложе, объяснялось излучаемой ею жизненной силой. Она еще никогда не выглядела такой здоровой, как сейчас. Ее тело излучало энергию с такой интенсивностью, как будто это было нечто материальное, и Штефан не только чувствовал эту энергию – она придавала ему силы. Он подумал – отнюдь не с насмешкой, а совершенно серьезно, – что они, возможно, постепенно превращались в своего рода вампиров, которые питаются не кровью, а жизненной энергией других людей.
Не отвечая на вопрос Ребекки, Штефан сел на кровати, спустил ноги на пол и оделся. Он почувствовал, что у него изменилось даже отношение к одежде: она уже не казалась ему чем‑то естественным и необходимым, а, наоборот, вызывала ощущение чего‑то лишнего и даже неприятного. Ткань, из которой была сшита одежда, воспринималась его кожей как нечто чужеродное.
Штефан встал и подошел к окну. Ребекка посмотрела ему вслед. Он услышал, как повернулась ее голова на подушке, и невольно спросил себя, стали ее органы чувств такими же невероятно восприимчивыми, как и его. Ему почему‑то хотелось верить, что нет. Его невероятная способность воспринимать малейшие звуки и запахи и особенно его новые рефлексы за последние дни несколько раз спасали ему жизнь, однако Штефану казалось, что он рано или поздно просто не выдержит такого мощного потока новых ощущений. В конце концов, он всего лишь человек и его сознание создано таким образом, чтобы обрабатывать информацию, поступающую от органов чувств человека,  а не хищного зверя.
Из окна открывался вид на вымощенную плитками площадку перед гаражом, а еще просматривалась подъездная дорога к гаражу от ворот и кусочек сада. Освещение, которое Роберт включил, будучи на улице, при помощи пульта дистанционного управления, теперь было в основном погашено. Штефан подумал, что Роберт, наверное, специально выключил свет. Понаблюдав за двором, Штефан понял, для чего он это сделал. Из кустов рядом с воротами появился человек в темной одежде, внимательно осмотрел улицу и снова исчез в своем укрытии. Со стороны он казался всего лишь тенью. Теперь, когда Штефан его уже заметил, он мог разглядеть контуры его фигуры, как будто поймал ее внутренним радаром и теперь уже не выпускал из зоны видимости. Для обычных людей, не обладающих сверхвосприимчивыми органами чувств, этот человек‑тень был вообще невидим. Возможно, нанятые Робертом телохранители не зря получали свои деньги.
Тем не менее Штефан от их присутствия вовсе не ощущал себя в безопасности. Тот враг, который таился в темноте, находился вне пределов человеческого восприятия.
– Почему ты не отвечаешь? – спросила Ребекка.
Штефан подумал, что она очень терпеливая: с тех пор как она задала свой вопрос, прошло уже три или четыре минуты.
– Потому что тебе не понравится мой ответ, – сказал он.
Он произнес эти слова так тихо, что Ребекка вряд ли смогла бы их услышать. Он даже не был уверен в том, действительно ли эти слова слетели с его губ или он просто мысленно произнес эту фразу, но так и не озвучил ее. Уже в следующую секунду он страстно мысленно стал умолять Господа, чтобы Ребекка ничего ему больше не говорила.
– Нет, я хочу это знать, – настаивала Ребекка. – С чего ты решил, что мне это не понравится?
Слова Ребекки явились окончательным – черт возьми, окончательным! – подтверждением того, что он вовсе не тронулся рассудком и что весь этот кошмар происходит с ним на самом деле. 
Тень возле ворот снова зашевелилась. Штефан невольно подумал, что для охранника, которому необходимо оставаться как можно более незаметным, этот парень ведет себя довольно неуклюже. Однако надо было иметь в виду, что охранник думает и действует как обычный человек, а не как он, человек с обостренным восприятием. Кроме того, на улице, наверное, было очень холодно, а потому охранник мог оставаться абсолютно неподвижным лишь очень недолго. Так или иначе, Штефан решил, что уж лучше не будет ложиться спать вообще.
Он почувствовал, что в нем произошло еще одно изменение: он без особого труда мог сконцентрировать часть своего внимания на том, что происходило на улице, не упуская при этом из виду Ребекку. Это было очень полезное качество, ведь в темноте могли притаиться враги. Штефан чувствовал, что эти враги приближаются к дому Роберта.
– Я не знаю, – соврал он. – По‑видимому, в той долине с нами что‑то произошло.
Ребекка поднялась с кровати. Зашуршав материей, она натянула на себя ночную рубашку и куда‑то пошла, но не к окну. Тем не менее Штефану не составило большого труда определить ее местонахождение в комнате. В первое мгновение ему даже показалось, что он чувствует запах ее духов, но затем он понял, что это просто ее естественный запах.
– Но ты не знаешь, что именно, – сказала Ребекка и вздохнула. – Это я во всем виновата. Мне не нужно было доверять этому чертову Уайту.
– Дело вовсе не в Уайте, – возразил Штефан.
Так же, как и не в русских. Люди Баркова, возможно, по‑прежнему представляли для Штефана и Ребекки большую опасность, но отнюдь не они были их главной проблемой.
– Конечно, не в нем, – насмешливо произнесла Ребекка. – А в чем же тогда?
Штефан бросил еще один настороженный взгляд на улицу: там все было по‑прежнему и лишь охранник у ворот, все больше страдая от холода, теперь безостановочно двигался. Штефан повернулся к Ребекке, посмотрел на нее пристально и показал на кровать, вернее, на Еву.
– В ней, – произнес он.
Едва произнеся эти слова, он понял, что допустил ошибку. Причем было совершенно неважно то, что он сказал правду. Ребекка и сама прекрасно это понимала. Лицо Ребекки помрачнело. В ее глазах появился вначале страх, затем замешательство, которое тут же переросло в гнев. Дальнейший разговор на эту тему становился просто бесполезным. Штефану все‑таки нужно было прислушаться к тому, что сегодня ему говорил Роберт.
– Что ты имеешь в виду? – тихо спросила Ребекка.
Штефан посмотрел на спящую девочку. Уже одного взгляда на нее вполне хватило для того, чтобы в сердце у Штефана что‑то екнуло, однако он не позволил этому вновь проснувшемуся чувству полностью завладеть им.
– Нам не следовало увозить ее оттуда, – сказал он. – Она принадлежит к другому миру.
– Ты… – раздраженно начала Ребекка.
– А ты прекрасно знаешь, что я прав, – перебил ее Штефан. – Она принадлежит к другому миру.
Ребекка, сделав два быстрых шага, встала между ним и кроватью, как будто ей было необходимо защищать девочку даже от его взглядов.
– Я не отдам ее, – враждебно заявила она. – Если ты думаешь, что я верну ее той чокнутой девке и ее братцам, то ты ошибаешься.
Он знал, что спорить сейчас с Ребеккой бесполезно. Тем не менее он сказал:
– Они все равно заберут ее, Бекки.
– Тогда им сначала придется убить меня.
– Это их не остановит. – Штефан говорил очень серьезно. – И ты прекрасно знаешь, что я прав. Я не знаю, кто такая на самом деле эта… как ты ее называешь, «чокнутая девка», но я вполне осознаю, кем она и ее братья не являются , а именно – нормальными людьми.
Ребекка нерешительно хмыкнула.
– Неужели? Кто же они тогда? Вампиры? Оборотни? Призраки? Что с тобой, Штефан? Ты с ума, что ли, сошел?
Она знала, кто они такие, ничуть не хуже его самого. Ребекка отнюдь не была слепой, глупой и непонятливой. Как раз наоборот. Штефан всегда считал Ребекку умнее себя, хотя, конечно, никогда ей об этом не говорил. А еще он всегда считал Ребекку более сильной. Таковой она, несомненно, оставалась и сейчас несмотря на все то, что с ней произошло, особенно то, что касалось Евы. Впрочем, у Штефана появилось определенное преимущество: благодаря тому, что он пережил, и особенно тому, что он сделал, он смотрел на сложившуюся ситуацию гораздо более реалистично (если это слово еще имело хоть какое‑то значение) и, возможно, даже мог в какой‑то степени предвидеть, что произойдет в ближайшем будущем. Однако ему все равно вряд ли удастся переубедить Ребекку.
Он молча прошел мимо нее, посмотрел, как будто что‑то искал, по сторонам и затем выкрутил лампочку из одного из стоявших на тумбочках светильников. Ребекка нахмурилась, но ничего не сказала. Штефан, помедлив одну секунду, решительно сжал лампочку рукой с такой силой, что она тут же рассыпалась на осколки с удивительно громким щелчком. Осколки полетели на пол, и Штефан почувствовал острую пульсирующую боль, стремительно распространявшуюся по всей его руке. Боль оказалась намного сильнее, чем он предполагал.
Он несколько секунд стоял абсолютно неподвижно. С его ладони на ковер капала кровь, и боль постепенно стала такой невыносимой, что он едва не потерял сознание. Однако он, не издав ни звука, постоял еще некоторое время и затем, повернувшись, подошел к окну. Ребекка последовала за ним. Она по‑прежнему молчала, но было заметно, что она напряжена и испугана.
Штефан поднял руку, повернул ладонь и подставил ее под струившийся через окно серебристый свет. На ладони виднелся глубокий кровоточащий порез, тянувшийся от основания большого пальца до мизинца. Рукой невозможно было пошевелить: любое движение было таким болезненным, что на глазах невольно выступали слезы.
Но уже через секунду мучительная боль начала ослабевать и постепенно исчезла полностью. Стекающая по ладони темно‑красная тягучая струйка становилась все тоньше.
– Что… что это? – еле слышно прошептала Ребекка.
Ее глаза расширились – не потому, что она увидела то, чего не понимала, а потому, что ей приходилось признать то, чего она не хотела признавать.
С ладони Штефана на подоконник и на пол еще капала кровь, однако рана уже затянулась. Все, что Штефан сейчас чувствовал, – это легкое напряжение в руке. А еще по его руке пробежало быстрое, но очень интенсивное ощущение жара, которое тут же исчезло.
Штефан опустил руку, вытер кровь о штанину и, снова приблизив руку к свету, посмотрел на нее. На его ладони от раны не осталось и следа.
– Но это… это… просто невозможно, – пролепетала Ребекка, запинаясь.
– Да, это невозможно, – согласился Штефан.
Тем не менее это все‑таки происходило. И с ним, и с ней. Это был какой‑то процесс, развивающийся все быстрее и быстрее, в результате которого, возможно, случится нечто такое, что Штефан не решался даже и представить.
«А ты и не должен этого делать», – прошептал в его сознании тоненький злобный голосок. Штефан вспомнил, как он увидел  существо по ту сторону вращающейся двери, которое было отчасти человеком, отчасти зверем и отчасти чем‑то таким, чему и названия не подберешь. И если они с Ребеккой постепенно превращаются именно в такие существа, то им, наверное, лучше было бы просто умереть.
Он снова посмотрел на свою руку. Немного засохшей крови – и больше ничего. От глубокого пореза не осталось и следа. Какие еще ему нужны подтверждения?
Охранник у ворот снова зашевелился, и то, как он двигался, заставило Штефана насторожиться. Наклонившись вперед, он увидел, что охранник наполовину высунулся из своего убежища и напряженно всматривается в темноту улицы. Еще через секунду Штефан услышал звук приближающегося автомобиля.
– Что там? – спросила Ребекка, по‑видимому почувствовав, как напрягся Штефан.
Ответом на ее вопрос послужил появившийся из темноты свет автомобильных фар. К дому на большой скорости подъехала легковая машина. Резко затормозив, отчего взвизгнули шины, она свернула прямо к воротам.
Парень у ворот оказался все же не таким плохим охранником, как предполагал Штефан. Он моментально спрятался в тени кустов и тут же что‑то достал из своей куртки – то ли мини‑рацию, то ли пистолет.
Подъехавший автомобиль остановился возле самых ворот. Его фары погасли, и в тот же миг открылись обе задние двери. Несмотря на темноту, Штефан достаточно хорошо смог разглядеть двоих вышедших из машин мужчин. Один из них был высоким и таким стройным, что даже казался тощим. Тем не менее в его движениях чувствовалась недюжинная сила, к тому же этот человек явно обладал элегантными манерами. Второй был ниже и коренастее, и его правая рука выглядела неестественно. Уайт!
– Это Уайт, – прошептал Штефан. – Какого черта ему…
– Уайт? – шепотом переспросила Ребекка. – Откуда он знает про этот дом?
Штефан резко обернулся и быстро пошел к двери.
– Оденься, – сказал он на ходу. – И Еву одень. Что‑то тут не так.
Он вышел из комнаты и, перескакивая через через две‑три ступеньки, стал стремительно спускаться по лестнице. Оказавшись на первом этаже, он едва не столкнулся с выходившим из своей спальни Робертом, которому, по‑видимому, все же удалось немного поспать: несмотря на тревожное выражение его лица, он выглядел каким‑то вялым. Возможно, его подняли на ноги, когда он как раз видел первый сон.
– Что случилось? – сонно спросил Роберт.
– Уайт! – выпалил Штефан. – Он явился сюда. Только не спрашивай меня, что ему здесь нужно.
Штефан направился было к выходу, но Роберт удержал его. Он хотя и выглядел заспанным и, казалось, еле держался на ногах, но молниеносно среагировал и схватил Штефана за руку.
– Не нужно, – сказал он. – В конце концов, за это я плачу деньги своим охранникам.
«За что? За то, чтобы их в любой момент могли убить?» – подумал Штефан. Впрочем, все это было, конечно, ерундой. Если бы у Уайта были враждебные намерения, он появился бы здесь совсем другим способом. Однако было уже поздно оценивать ситуацию: открылась входная дверь и вошел один из телохранителей. Он держал мини‑рацию в одной руке и пистолет в другой. Сразу за ним следовали Уайт и его спутник.
Узнав этого человека, Штефан на секунду замер от неожиданности. Спутник Уайта был намного выше Штефана, но ему было не больше двадцати лет. Его волосы были коротко подстриженными и такими светлыми, что казались почти белыми. Когда Штефан видел его в последний раз, он был одет в дешевую куртку из кожзаменителя и потертые джинсы. Штефан сразу же узнал его – это был тот парень, с которым он столкнулся в больнице.
– Что… – начал было Штефан.
Уайт так резко поднял свою здоровую руку, что телохранитель Роберта испуганно дернулся.
– Отложим разговоры, – произнес Уайт. – Вам нужно срочно уехать отсюда! Вместе с вашей женой и девочкой.
– Зачем же так спешить? – вступил в разговор Роберт. – Что все это значит? Откуда вы вообще узнали, что мы находимся здесь и…
Уайт не обратил ни малейшего внимания на слова Роберта. Он, пройдя между ним и охранником, подошел к Штефану и сказал ему:
– Сюда едет полиция. Дорн, или как там его…
– Дорн? – переспросил Роберт. – А что ему опять здесь нужно?
Уайт ответил, по‑прежнему глядя на Штефана:
– Они обнаружили на территории больницы трупы. Он едет сюда с ордером на арест. Поторопитесь, черт бы вас побрал!
Штефан еще никогда не видел Уайта таким нервным. Кроме того, Штефан почувствовал, что Уайт лжет. Вернее, говорит не всю правду. К тому же причина его нервозности, едва не перерастающей в панику, заключалась отнюдь не в Дорне.
Уайт, похоже, вдруг понял, что Штефан видит его едва ли не насквозь, и бросил на Штефана умоляющий взгляд. Штефану стало ясно: то, что сейчас происходит, касается только его и Уайта, но никак не Роберта.
– Пожалуйста, поторопитесь! – Уайт явно нервничал. – Я не знаю, сколько у нас еще осталось времени. Боюсь, не так уж много. Мой информатор, к сожалению, слишком поздно поставил меня в известность.
Штефан повернулся, чтобы бежать на второй этаж, но в этом уже не было необходимости: Ребекка стояла – быть может, уже некоторое время – на верхней ступеньке лестницы и, по‑видимому, слышала весь их разговор. Когда Штефан повернулся к ней, она, кивнув, сказала:
– Две минуты. Я одену Еву.
Она исчезла, и Роберт воспользовался возникшей паузой, чтобы напомнить, что это, собственно говоря, его  дом, а Ребекка – его  сестра.
– Не будем спешить, – сказал он. От его сонливости не осталось и следа, а говорил он четко, с вызовом – как обычно. – Откуда вы вообще знаете, что он сюда едет? А если даже и едет, то глупо пытаться от него убежать.
Уайт бросил на Роберта презрительный взгляд – да и то лишь после того, как пару секунд поразмышлял, стоит ли удостаивать Роберта ответом.
– Было бы очень глупо здесь остаться, – заметил он.
– Вы думаете, что я не справлюсь с Дорном, с этим деревенщиной? – спросил Роберт.
– С ним, может, и справитесь, – ответил Уайт. – Но не с теми людьми, которые направили его сюда. Они вам не по зубам, неужели не ясно?
Лицо Роберта помрачнело.
– Единственное, что мне сейчас ясно, – резко сказал он, – так это то, что вы уж слишком высокого о себе мнения, мистер Уайт, или как вас там зовут. А еще мне ясно, что вы – человек, который вовлек мою сестру во все эти неприятности.
– Ну и что из этого следует? – невозмутимо спросил Уайт. Он посмотрел на свои часы. – Давайте поговорим об этом как‑нибудь потом. Возможно, вы правы, а я нет, однако мне кажется, что ваш друг из Министерства внутренних дел вряд ли вам поможет в этой ситуации. Речь ведь идет не о том, что вы припарковались в неположенном месте или проехали на красный сигнал светофора. На территории больницы были найдены тела убитых русских, а, как мне известно, правительство вашей страны весьма болезненно реагирует на все, что хотя бы пахнет терроризмом.
Роберт растерянно заморгал, но, как показалось Штефану, его замешательство было вызвано не столько тем, что Уайт упомянул об убитых русских, сколько осведомленностью американца о связях Роберта. Роберт любил все держать в тайне. Особенно свои связи.
– Что это значит? – наконец спросил он. – Какие еще террористы?
– Я вам все объясню, – сказал Уайт. – Но не сейчас. Так где же ваша супруга?
Этот вопрос относился к Штефану. Он собрался подняться на второй этаж, однако Роберт удержал его, схватив за рукав, и сделал знак своему телохранителю. Когда тот стал подниматься по лестнице, Роберт снова повернулся к Уайту:
– Нет, вы объясните мне все сейчас. В противном случае никто никуда отсюда не выйдет. Это я вам обещаю.
Уайт вздохнул. У него было такое выражение лица, как будто он разговаривает с капризным ребенком, которого с удовольствием отшлепал бы, но пока не решается это сделать.
– Наемниками командует сын Баркова, – произнес он. – Он был лейтенантом, когда отрядом командовал отец. Барков один раз упоминал его имя, помните? Я думал, что, потеряв своего командира, отряд просто развалится. Откуда мне было знать, что сын Баркова быстро возьмет власть в свои руки?
– Понятно, – сердито сказал Роберт и кивнул. – А теперь он явился сюда, чтобы отомстить за смерть отца. А почему он ищет не вас? Барков ведь на вашей совести, не так ли? Как вообще получилось, что он нашел мою сестру и ее… мужа?
Последнее слово прозвучало так, что было ясно: Роберту не хотелось называть Штефана по имени.
– В этом мы, в общем‑то, сами виноваты, – проговорил Штефан еще до того, как Уайт успел что‑то ответить.
Роберт уставился на него:
– То есть?
– Мы сообщили Баркову наши данные, – пояснил Штефан. – Нам пришлось это сделать. В противном случае он не согласился бы на интервью.
Роберт презрительно фыркнул.
– Вы что… совсем спятили?
– Он потребовал полную информацию об этих журналистах и получил ее, – сказал Уайт. – Это обычная практика в подобных случаях. Не забывайте, что Барков был не просто каким‑нибудь мелким карманным воришкой. Такие люди, как он, всегда очень предусмотрительны.
– Судя по всему, не очень, – буркнул Роберт. – Иначе он не стал бы приглашать вас к себе.
– Это верно, – невозмутимо ответил Уайт. – Но теперь это уже неважно. Штефану и его супруге нужно уехать отсюда. Причем срочно.
– Почему же? – спросил Роберт. – Сюда ведь едет не сын Баркова, а полиция.
– А потому что я не смогу гарантировать их безопасность, – нетерпеливо ответил Уайт. – Ни здесь, ни тем более в камере следственной тюрьмы.
– Вы?
– Конечно я! – Уайт почти прокричал эти слова. Да, Штефан действительно еще никогда не видел Уайта таким нервным, даже когда он застрелил Баркова. – Черт побери, я прекрасно понимаю, что в этом есть и моя вина! И я, как и в прошлый раз, вытащу вашу сестру и ее мужа из этого дерьма. Однако я не смогу этого сделать, если какой‑нибудь чересчур рьяный… полицейский будет мне мешать!
Ни от Штефана, ни от Роберта не ускользнуло, что Уайт запнулся перед словом «полицейский», как будто сначала он хотел произнести другое слово. Уайт, опомнившись, тут же бросил на Штефана вопросительный взгляд, но тот в ответ лишь пожал плечами. Он не знал, что именно рассказала Ребекка Роберту о роли Уайта во всей этой истории.
– А кто вам сказал, что нам нужна ваша помощь? – спросил Роберт.
– Мне не нужно об этом говорить, – ответил Уайт. – К моему большому сожалению, я не мог предвидеть, что события будут развиваться так быстро. Обычно подобные отряды наемников распадаются сразу после того, как удается нейтрализовать их лидера. Никто не предполагал, что сын Баркова сразу же возглавит отряд и начнет вести теперь уже личную войну.
– Похоже, что вы не справились со своим заданием, да? – съязвил Роберт.
На верхней площадке лестницы появилась Ребекка. Держа в левой руке Еву, а в правой – наспех собранную дорожную сумку, она стала торопливо спускаться вниз. Уайт бросил на нее быстрый взгляд и лишь затем ответил на выпад Роберта:
– Возможно. Но я все улажу. Дайте мне несколько дней, и все станет на свои места. – Он повернулся к Ребекке. – Вы уже готовы?
– Куда вы их повезете? – поинтересовался Роберт.
Уайт улыбнулся:
– Неужели вы думаете, что я вам это скажу?
С улицы донесся звук автомобильного сигнала. Роберт, сильно вздрогнув, двумя прыжками оказался у входной двери и выглянул наружу через узкое окошко в стене.
– Вот черт! – в отчаянии воскликнул он.
– Что случилось? – спросила Ребекка.
– Дорн, – бросил Роберт. Он даже не обернулся к ней, а по‑прежнему сосредоточенно смотрел через окошко. Он в растерянности качал головой. У него был довольно обескураженный вид. – И этот второй… Вестерманн… или как его там?
– С вашего участка есть другой выход? – спросил Уайт.
– Нет, – ответил Роберт, но тут же поправил себя. – Точнее, есть. Забор почти везде двухметровой высоты, но в одном месте через него можно перелезть. Ребекка знает, где это. Быстрее! Я попытаюсь его задержать.
Внутренний голос подсказал Штефану, что ему не следует слушать Роберта. В доме они были в относительной безопасности. Снаружи же их ожидала темнота и враги, которые в ней таились.
Однако Ребекка сама приняла решение: она резко повернулась и стремительно направилась к выходу. Штефану волей‑неволей пришлось последовать за ней. По знаку Роберта к ним присоединился и охранник. Штефана это не очень обрадовало: охранник хоть и спрятал свою мини‑рацию, но по‑прежнему держал в руке пистолет. Оставалось только надеяться, что у него не сдадут нервы и он не начнет стрелять в полицейских.
Штефан нагнал Ребекку, когда она шла через кухню к двери, ведущей в сад. Мысль о том, что они покинут казавшийся таким безопасным дом и выйдут наружу, в темноту, вызвала у Штефана уже не просто опасения, а настоящий страх. Он не знал почему, но ему вдруг стало очень страшно.
Нагнав Ребекку уже у самой двери, он забрал у нее сумку и, на секунду задержав ее второй рукой, спросил:
– Ты уверена?
Этих слов было вполне достаточно. Одно из немногих преимуществ жутких изменений, происходивших с ними, заключалось в том, что большинство слов – если не все – становились излишними. Ребекка прекрасно поняла, какой смысл вложил Штефан в свой вопрос.
Она ничего не ответила, однако Штефан почувствовал  ее ответ: нет, она не уверена, что им следует выходить из дома. Отнюдь не уверена. Она чувствовала, что снаружи таится какая‑то опасность, так же отчетливо, как и он. Тем не менее она решительно открыла дверь и вышла наружу. Точнее, хотела выйти.
Ее удержал охранник Роберта. Обойдя ее, он рукой с пистолетом показал ей, чтобы она подождала, а сам нырнул во тьму. Ребекка ничего не сказала, но Штефан увидел, как она слегка покачала головой. Если происходившие с ней изменения уже достигли такой же степени, как и у Штефана, то она могла видеть этого охранника в темноте так же хорошо, как и при ярком дневном свете, и по звукам определять, что он делает, как если бы к его рукам и ногам были привязаны колокольчики. И это с учетом того, что охранник был профессионалом. Для любого обычного человека он был сейчас практически невидим и передвигался почти бесшумно. Однако Штефан весьма сомневался, что им сейчас предстояло столкнуться с обычными людьми.
Через несколько секунд охранник вернулся и кивнул.
– Все в порядке. А куда идти, чтобы перелезть через забор?
Ребекка показала налево. Посмотрев туда, Штефан увидел лишь тени. Освещение двора по‑прежнему было выключено, а небо за последние полтора часа постепенно затянулось тучами. Даже для сверхвосприимчивых органов чувств Штефана было проблемой разглядеть, что происходило в темноте.
– Идите вперед, – сказал Штефан охраннику.
Тот повиновался, а Штефан и Ребекка нырнули вслед за ним в темноту.
Нет, не в темноту.
В лунный свет.  Это было далеко не одно и то же.
Небо над городом полностью заволокло тучами. В воздухе пахло дождем, который, пожалуй, мог начаться минут через пять, не позже. Сквозь темень с противоположной стороны дома пробивался слабый рассеянный свет. Быть может, Роберт специально включил там освещение, чтобы оттуда не было видно, что происходит на темной части двора. Кроме того, слабые лучи, идущие от бледного серебристого диска на небе, все‑таки пробивались через завесу туч и окутывали Штефана и Ребекку аурой новой жизненной силы, будили в них непреклонную волю к победе в борьбе за выживание. Казалось, что они не просто вышли из дома, а вступили в иной мир, живущий по совершенно другим и большей частью для них еще непонятным и жутким правилам.
И вдруг Штефан стал различать окружающие предметы. Темнота по‑прежнему была кромешной, но он уже ощущал находившиеся впереди него деревья и кусты, причем так отчетливо, как будто от них исходили электромагнитные сигналы хорошо воспринимаемой им частоты. Да и вообще все, что окружало Штефана, перестало быть невидимым. Он чувствовал траву, лежавшие на земле влажные листья, сорванные с ветвей последним дождем. Отдельными нотками симфонии жизни были мыши, муравьи, улитки, пауки и еще какие‑то существа, которых Штефан уже не мог толком распознать, так как они не попадали в разряд «стоящая добыча». Эти существа жили в мире, не воспринимаемом органами чувств обычных людей. Штефан не обнаружил ни одного опасного для них с Ребеккой хищника. Но эти хищники наверняка находились где‑то неподалеку. Штефан чувствовал: кто‑то – или что‑то – за ними наблюдает.
Ребекка издала какой‑то странный звук, похожий на стон. Возможно, она сейчас чувствовала то же самое, что и Штефан, но еще не была к этому психологически готова. Штефан увидел, что она слегка пошатнулась, словно под порывом сильного ветра. Однако она тут же взяла себя в руки и, каким‑то удивительно привычным движением удобнее обхватив Еву, стремительно пошла в том направлении, куда только что указывала охраннику.
Идя вслед за ней, Штефан оглянулся через плечо. Теперь он мог довольно отчетливо видеть гараж и часть подъездной дороги. Роберт включил уже все лампы с той стороны дома, и привыкшим к темноте глазам Штефана было даже больно смотреть на их яркий свет. Ворота были открыты. Автомобиль Дорна (у него, по‑видимому, хватило благоразумия не являться сюда на машине с мигалками и воющими сиренами и не брать с собой сотню снайперов и свору служебных собак) стоял на полпути между воротами и гаражом. Он не смог подъехать ближе, потому что ему мешал стоявший перед гаражом лимузин. Ни полицейских, ни охранников Роберта не было видно, но Штефан почувствовал, что перед воротами находится какой‑то человек и как минимум еще один стоит на улице. Возможно, это был человек Уайта.
Когда Штефан и Ребекка дошли до середины сада, они услышали где‑то впереди приглушенный испуганный возглас, а затем звуки двух поспешных шагов – одного по бетону, второго по траве. Они пошли быстрее и вдруг увидели довольно забавное зрелище: охранник Роберта, прогнувшись в талии, отклонился назад и отчаянно махал обеими руками, пытаясь сохранить равновесие. Штефан тут же догадался, что произошло. Во дворе дома весьма амбициозного Роберта, конечно же, имелся открытый бассейн – не так чтобы очень большой, но и не маленький. В это время года в нем, безусловно, не было воды. И охранник в этот момент отчаянно пытался не свалиться с двухметровой высоты на бетонное дно бассейна.
Ребекка, остановившись, подождала, пока охранник восстановит равновесие, а затем повернула налево и пошла вдоль края пустого бассейна. Штефан последовал за ней. Из бассейна до них донесся затхлый запах полусгнивших листьев, застоявшейся воды и химикатов, потерявших свою силу еще пару месяцев назад. А еще – легкий запах хлора, от которого у Штефана неприятно запершило в горле. Это был гнусный запах, в котором чувствовались враждебность и смертоносность. Когда они наконец обошли бассейн и направились к ограждению сада, Штефан облегченно вздохнул, в основном потому, что действительно стало легче дышать.
Не только дом, но и сад Роберта были огромными. От бассейна до ограды из кованого железа было примерно такое же расстояние, как от бассейна до дома, то есть как минимум тридцать метров. Охранник шел вслед за ними быстро и, с точки зрения Штефана, издавая слишком много шуму. Немного не дойдя до ограды, Ребекка вдруг остановилась и слегка наклонила голову набок. Штефан заметил, как напряглась у нее на руках Ева.
– Что с тобой? – шепотом спросил он.
– Там кто‑то есть, – ответила Ребекка.
Штефан прислушался, но не услышал ничего подозрительного. Прошло еще несколько секунд, прежде чем он понял, в чем была его ошибка: Ребекка говорила вовсе не о том, что она что‑то услышала в обычном смысле. Штефан закрыл глаза и прислушался, подключая свой внутренний слух, и тотчас же где‑то глубоко внутри него раздался чей‑то шепот. У него появилось точно такое же чувство, как и прошлым вечером в больнице. К ним что‑то приближалось. Что‑то, не имеющее ни имени, ни плоти и представляющее собой некую абстрактную угрозу их жизни.
– Где лаз через забор? – спросил охранник. – Я не…
Штефан, резко подняв руку, заставил его замолчать. Охранник прислушался, но ничего не услышал. Да и как он мог это услышать? То, что к ним приближалось, невозможно было ощутить обычному человеку.
– Вон там! – сказала Ребекка и показала куда‑то влево.
Забор там был такой же высоты, как и везде, однако ветви одного из больших деревьев располагались так, что по ним можно было взобраться как по лестнице. Но Ребекка, вместо того чтобы пойти вперед, вдруг сделала шаг назад. Ее ноздри раздулись. Она как будто что‑то учуяла.
Охранник Роберта еще раз показал, что он очень наблюдательный человек. Хотя он, скорее всего, не чувствовал приближающуюся к ним опасность, внезапная настороженность Ребекки не ускользнула от его внимания. Он моментально напрягся и приподнял правую руку, в которой держал пистолет. Штефан услышал легкий щелчок – охранник снял пистолет с предохранителя.
– Не делайте глупостей, – прошептал Штефан. – Назад, к дому!
– Но…
– Быстро!
Охранник подчинился. Быть может, он почувствовал прозвучавший в голосе Штефана страх – не тот надуманный страх, который он время от времени улавливал в голосах охраняемых им «особо важных персон», а вполне обоснованный страх равного ему партнера. Он кивнул, сделал несколько шагов назад и остановился, ожидая, что Штефан и Ребекка последуют за ним. Что Штефан ни думал бы об этом охраннике, тот, несомненно, относился к своей работе весьма серьезно.
Правда, от этого им все равно не будет никакой пользы.
– Идите в дом! – приказал Штефан. – Идите! Мы справимся сами!
Охранник нерешительно потоптался на месте пару секунд, а затем кивнул, развернулся и пошел прочь. В тишине были слышны его шаги по мокрой траве.
Ребекка и Штефан тоже начали шаг за шагом отступать от забора. По ту сторону ограды что‑то зашевелилось. В темноте скользили какие‑то тени. Стало слышно, как по траве ступают чьи‑то лапы, возможно с хищными когтями. Охота началась.
– Медленно, – прошептал Штефан. – Двигайся очень осторожно.
Ребекка молча повиновалась. Ни на миг не спуская глаз с забора и ожившей за ним темноты, она медленно – шаг за шагом – отступала назад. Ева в ее руках начала беспокойно дергаться. В воздухе повисло физически ощутимое напряжение.
Штефан отчетливо почувствовал: что‑то должно было произойти. И действительно, в ритме движений колышущихся за забором теней что‑то менялось, напряжение переросло в агрессию, а агрессия – во взрыв насилия. Послышался протяжный жуткий вой, и из темноты вынырнули две – или три? – длинные тени. Они без малейшего труда перескочили через забор.
Ребекка и Штефан в тот же миг резко развернулись и бросились наутек. Слева и сзади от них послышались звуки двух ударов лап о землю, а еще через мгновение справа и сзади раздался еще один такой же звук.
Штефан попытался бежать быстрее, но ему мешала сумка, которую он держал в правой руке. Тем не менее он ее не бросил: он сообразил, что Ребекка с девочкой на руках все равно не сможет бежать быстрее. Ева изо всех сил пыталась вырваться, но хватка Ребекки была железной.
Они изо всех сил бежали по саду, а за их спинами раздавался топот лап. Однако преследователи не приближались, а бежали сзади на определенном расстоянии. Дело, конечно, было вовсе не в том, что охотники не могли бежать быстрее. Просто они, по‑видимому, играли со своими жертвами и ждали подходящего момента, чтобы напасть.
Этот момент наступил раньше, чем Штефан рассчитывал.
Перед ними четко очерченной пропастью возник пустой бассейн. Ребекка хотела тут же свернуть влево, чтобы обогнуть бассейн без риска в него свалиться, однако на нее из темноты с гневным рыком выпрыгнуло что‑то большое и лохматое. Можно было различить лишь мех, когти, зубы и горящие глаза. Ребекка вскрикнула и инстинктивно отскочила в сторону, чтобы избежать укуса мощных челюстей. То ли ей это удалось, то ли зверь промахнулся, но он, вместо того чтобы сбить ее с ног, лишь зацепил ее задними лапами и шлепнулся впереди нее на траву.
Штефан одним прыжком оказался между ним и Ребеккой, мысленно порадовавшись тому, что не выбросил сумку. Конечно, эта сумка была довольно жалким оружием, но ничего другого у него в этот момент под рукой не было, и он использовал сумку с максимально возможной эффективностью. Еще до того, как волк на него прыгнул, Штефан схватил ее обеими руками, повернулся, как метатель молота, вокруг своей оси и изо всей силы ударил волка сумкой.
Удар был хорош. Хотя сумка была недостаточно тяжелой, чтобы серьезно ранить зверя, она не только сбила его с ног, но и отшвырнула довольно далеко в сторону. Перевернувшись в воздухе, волк с силой ударился о бетонированный край бассейна.
Штефан швырнул сумку на землю, бросился вслед за волком и подбежал к нему как раз в тот момент, когда зверь с очумелым видом поднял голову. Штефан сильно ударил его ногой по морде – и волк взвыл от боли и гнева. Тем не менее он тут же попытался вскочить.
Штефан не стал больше тратить силы на то, чтобы бить волка ногой, потому что его удары могли причинить зверю боль, но не ранили бы его сколько‑нибудь серьезно. Вместо этого Штефан молниеносно наклонился вперед, пытаясь схватить волка за горло и одновременно стараясь избежать укуса его жутких челюстей. Он почувствовал жгучую боль: зубы волка все‑таки вонзились в его предплечье, как маленькие тупые ножи. Не обращая внимания на боль, Штефан повалился перед волком на колени и вцепился обеими руками в мех пониже его головы. Отчаянным рывком Штефан поднялся на ноги, крепко держа волка за горло и отклонив свою голову так далеко назад, как только мог.
Пару секунд они стояли в этой нелепой позе: Штефан – сильно отклонившись назад и вцепившись обеими руками в шею волка, а волк – поднявшись на задних лапах почти в рост человека и скуля от гнева и беспомощности. Штефан тут же осознал, что совершил роковую ошибку: для длинной морды волка вовсе не являлось помехой то, что Штефан отклонил свою голову назад, и горло Штефана было вполне досягаемо для смертоносных зубов хищника.
Тем не менее волк почему‑то не впивался Штефану в горло. Ужас ситуации придал Штефану дополнительные силы: он так сильно толкнул зверя, что тот невольно отступил на задних лапах на полметра назад и, перевалившись через край бассейна, полетел с двухметровой высоты вниз. Гневный рык волка мгновенно перерос в испуганный визг, а еще через долю секунды раздался глухой звук удара.
Однако Штефану некогда было праздновать победу. Оглянувшись, он увидел, что на Ребекку наседает еще один волк – мощный хищник с черной шерстью, который был еще огромнее, чем тот, с которым Штефан только что боролся.
Штефан увидел краем глаза мелькнувшую тень, резко поднял в защитном жесте обе руки и тут же осознал, что уже ничего не сможет сделать. Прыгнувший на него волк с силой ударил лапами Штефана, опрокинул его на спину и еще в падении впился зубами в его плечо. Вскрикнув от боли, Штефан почувствовал, что земля уходит у него из‑под ног. Небо над его головой вдруг сделало головокружительное сальто, и вместо него появился стремительно надвигающийся бетонный край бассейна.
Понимая, что у него все равно ничего не получится, Штефан все же отчаянно попытался ухватиться на лету за этот выступ. Ему это почти удалось, пусть даже и ценой двух или трех сломанных ногтей. Однако его руки пронзила такая острая боль, что он, взвыв, рухнул с двухметровой высоты на бетон и почти потерял сознание.
Но лишь почти. Хотя что‑то смягчило его падение, последствия были ужасными: в ногах вспыхнул настоящий фейерверк боли, а перед глазами закружились яркие разноцветные звездочки. Штефану стало так плохо, что он, пожалуй, был бы даже рад потерять сознание. Но судьба не удостоила его такой милости.
И тут он услышал крик Ребекки.
Крик донесся словно откуда‑то издалека. Поначалу он показался Штефану просто бессмысленным звуком, но именно этот звук не позволил ему потерять сознание, тем самым, возможно, предотвратив его гибель.
Штефан со стоном перевернулся на спину и попытался открыть глаза. Поначалу это ему не удалось сделать. Он почувствовал, что лежит на чем‑то мягком, теплом и кровоточащем – очевидно это был волк. Значит, он все‑таки сумел свернуть шею этому чертову хищнику.
Ребекка снова закричала. В ее крике не чувствовалось боли, однако в нем ощущался такой невыносимый ужас, который был хуже любого физического страдания. Штефан снова попытался открыть глаза и подняться на ноги, и, когда это ему удалось, перед его взором предстала картина, при виде которой у него едва кровь не застыла в жилах.
Ребекка стояла на краю бассейна всего в двух метрах от Штефана, но при этом бесконечно далеко. Волк с черной шерстью находился в двух или трех шагах от нее с одной стороны, а еще один, почти такой же мощный хищник – с другой. Звери не издавали ни звука, но они яростно обнажили клыки, и в их глазах горела жажда убийства. Пригнувшись перед прыжком и дрожа от напряжения, они медленно надвигались на Ребекку. Тем не менее Штефану показалось, что они вовсе не собираются на нее нападать. Скорее всего, они настойчиво заставляли ее отступать назад во вполне определенном направлении.
Угрожающее рычание откуда‑то сзади заставило Штефана оглянуться. Он был на дне бассейна не один. Падение с двухметровой высоты отнюдь не вывело волка из строя. Возможно, он даже ничуть не поранился. Хищник стоял в двух метрах от Штефана и скалил зубы.
Штефан понял: то, на чем он только что лежал, не могло быть волком. Посмотрев вниз, он в ужасе вскрикнул и так сильно отшатнулся в сторону, что ударился спиной о бетонную стену бассейна.
На дне бассейна лежал охранник. Было непонятно, погиб он от удара о бетон или его убило одно из этих четвероногих чудовищ. В выражении его остекленевших глаз не чувствовалось боли – лишь огромное, просто безграничное удивление. На бетоне под ним с невероятной быстротой растекалась темная лужа. От запаха теплой крови Штефану едва не стало дурно.
Волк подошел на шаг. Его бока дрожали, а в рычании чувствовались нотки боли. По‑видимому, он все‑таки поранился при падении. Однако зверь вовсе не стал менее опасным.
Штефан стал медленно перемещаться вдоль стены. Волк, рыча, следовал за ним. С его рта капала кровавая пена («Вот и ответ на вопрос, как погиб охранник», – подумал Штефан), а в глазах светилось что‑то такое, от чего у Штефана внутри все похолодело.
«Оружие!» – мелькнуло в голове у Штефана. Нужно было найти хоть какое‑нибудь оружие! Ему один раз удалось одолеть этого волка голыми руками, однако то была всего лишь случайность, и вряд ли Штефану удастся это повторить.
Штефан сделал еще пару шагов, остановился и осмотрелся. Дно бассейна было покрыто полусгнившей листвой, ветками и всяким мусором. В некоторых местах виднелись маслянистые лужи дождевой воды, в которых скопились остатки не растворившихся химикатов. Самая большая ветка, которую удалось обнаружить Штефану, была не длиннее его руки и с виду казалась такой трухлявой, что могла, пожалуй, развалиться при соприкосновении с чем‑либо.
И тут взгляд Штефана заметил что‑то блестящее. Пистолет охранника! Тот, по‑видимому, выронил свое оружие, когда падал в бассейн. Пистолет лежал недалеко от трупа, причем намного ближе к Штефану, чем к волку. Штефан вспомнил, что он слышал металлический щелчок, когда охранник снял свое оружие с предохранителя. Серый хищник, безусловно, мог передвигаться очень быстро, однако он все‑таки поранился при падении, к тому же у Штефана не было других шансов спастись. То, что это чудовище до сих пор еще не набросилось на него, скорее всего, объяснялось лишь тем, что волк пытался занять более выгодную позицию для нападения. А может, недавнее отчаянное сопротивление с его стороны заставило волка смотреть на Штефана, как на достойного противника.
Штефан изо всех сил оттолкнулся от стены, намереваясь одним отчаянным прыжком подскочить к пистолету и схватить его.
Но ему это не удалось сделать. Его подвела раненая нога, в которой тут же вспыхнула неистовая боль. Прыжок Штефана оказался слишком коротким, и он, неуклюже шлепнувшись на живот, по инерции проехал чуть вперед по осклизлому дну бассейна. Штефан, вытянув вперед руку, попытался схватить пистолет.
Однако вместо холодного металла под пальцами Штефана оказался волчий мех.
Волк бросился к пистолету в тот самый миг, что и Штефан, и, несмотря на поврежденные задние ноги, зверь оказался проворнее человека. Он схватил зубами пистолет, поднял его и резко отшвырнул в сторону. Описав высокую дугу, пистолет исчез в темноте и шлепнулся где‑то вне зоны досягаемости Штефана на бетон. Волк, используя энергию этого движения, обернулся вокруг своей оси и, оттолкнувшись задними лапами, приземлился на груди пытавшегося встать Штефана.
Штефан снова повалился на бетон. Удар передних лап волка вышиб воздух из его легких, ребра затрещали, и неудивительно: зверь весил килограммов пятьдесят, а то и больше. Однако Штефан даже не обратил внимания на эту – сейчас далеко не самую сильную – боль. Огромный лоб хищника впечатался в его лицо, и от этого удара Штефан снова едва не потерял сознание. Он уже ждал ощущения последней пронзительной боли в своей жизни – момента, когда волчьи клыки вонзятся ему в горло.
Но этого не произошло. Волк, тяжелый как танк, просто сидел на его груди, своим весом мешая Штефану дышать. Штефан, почти задыхаясь, чувствовал на своем лице горячее дыхание зверя. Хищник почему‑то не торопился убивать Штефана, упуская уже вторую возможность сделать это.
Штефан поднял веки и посмотрел прямо в глаза волку. То, что он там увидел, заставило его содрогнуться: бешенство, жажда убийства, неудержимая решимость. Но кроме этого там было что‑то еще. Штефан не мог точно определить, что именно, однако это явно не было свойственно дикому зверю. Штефан почувствовал невероятный ужас: то, что он увидел, вовсе не было для него чем‑то новым, неизвестным. Это была та самая осознанная звериная сила, которую он с некоторых пор ощущал и в себе.
Волк как будто только и ждал, когда Штефан посмотрит ему в глаза: он сразу же, рыча, отвернул голову и, пятясь, сполз со Штефана. Он даже позволил Штефану чуть приподняться. Однако, когда Штефан попытался встать на ноги, зверь угрожающе зарычал, вынудив своего противника замереть.
Очень медленно, чтобы не спровоцировать хищника на новое нападение, Штефан поднял голову и поискал глазами Ребекку. Сначала он ее нигде не увидел, но затем, уже впадая в панику, наконец заметил ее на противоположном краю бассейна. Два наседавших на нее волка оттеснили Ребекку с Евой на руках к металлической лестнице, ведущей на дно бассейна. Смысл действий хищников был очевиден: они пытались заставить их троих собраться вместе – так добросовестные овчарки сгоняют в стадо охраняемых ими животных.
Ребекка неохотно отступала к лестнице. Ей лишь с трудом удавалось удерживать Еву. Девочка не издавала ни звука, но при этом изо всех сил пыталась вырваться, наносила во все стороны удары руками и ногами и царапала лицо Ребекки. Даже несмотря на полумрак и расстояние как минимум в двадцать метров, Штефан сумел разглядеть, что лицо и одежда Ребекки покрыты пятнами крови. Волки непрерывно осаждали ее, щелкая челюстями. Они не кусали Ребекку, а лишь заставляли ее шаг за шагом отступать к металлической лестнице.
Рана на плече Штефана перестала кровоточить, однако он все еще испытывал сильную боль и начал уже сомневаться в том, что у него сохранилась способность к регенерации тканей, а значит, почти смертельная рана уже не закроется.
Ребекка, не выдержав натиска волков, стала, пятясь, спускаться по лестнице, ведущей на дно бассейна. Хромированная металлическая конструкция дрожала под ее весом. Один из волков – с черной шерстью – остановился в метре от лестницы. Второй подождал, пока Ребекка спустится до середины лестницы, а затем спрыгнул на дно бассейна.
Ребекка спускалась все ниже и ниже. Лестница все сильнее скрипела под ее весом: она не была рассчитана на такую нагрузку не в водной среде. Когда Ребекка была уже почти внизу, лестница вдруг резко отклонилась в сторону. Ребекка, испуганно вскрикнув, спрыгнула с высоты в полметра вниз и приземлилась прямо посреди большой лужи, из которой во все стороны полетели брызги. Штефан тут же почувствовал запах хлора и гнили, и это заставило его поперхнуться. Ребекка, тоже закашлявшись, повернулась и, пошатываясь, направилась к Штефану. Оба волка следовали за ней: один буквально по пятам, а второй чуть поодаль и сбоку, явно намереваясь отрезать ей путь, если она вдруг попытается свернуть в сторону.
Штефан, проигнорировав угрожающее рычание сидевшего рядом с ним волка, поднялся на ноги и сделал пару шагов навстречу Ребекке, чтобы поддержать ее или забрать у нее из рук Еву. Однако он и сам еле стоял на ногах. Кроме того, он понял, что не сможет удержать Еву: Ребекка так сильно прижимала девочку к себе, что та едва могла дышать. Тем не менее Ева вырывалась с неукротимой яростью и все время пыталась ударить Ребекку то рукой, то ногой. Ребекка перехватила ее так, чтобы она не могла дотянуться до ее лица, но девочка вовсю колотила коленями по ее животу. Подумав, что Ребекка все равно не согласится передать ему Еву, Штефан ограничился тем, что взял Ребекку за плечо и увлек за собой к стене бассейна – там, по крайней мере, на них нельзя было напасть сзади. Не ахти какая защита, но они больше ни на что не могли рассчитывать.
Ребекка стала рядом со Штефаном и прижалась спиной к влажному бетону. Растрепавшиеся волосы наполовину скрывали ее лицо. Хотя на ее щеках виднелась кровь, Штефан заметил, что большинство ран, нанесенных ногтями Евы, уже полностью зажили.
– О Господи! Штефан! – прошептала Ребекка. – Что это? Что этим тварям от нас нужно? Они нас убьют?
Штефан ничего не ответил. Волки окружили их, прижав к стене бассейна. Волк с черной шерстью – по‑видимому, вожак – стоял всего в двух шагах от них, а двое других расположились чуть подальше – справа и слева от него, полностью отрезав своим жертвам путь к отступлению. Вот‑вот должна была наступить развязка.
И вдруг Штефан осознал, что волки не собираются на них нападать. Более того, они явились сюда вовсе не затем, чтобы их убить. По крайней мере, они не станут их убивать сейчас.
Волк с черной шерстью приблизился еще на один шаг. Он угрожающе оскалил свою пасть, однако уже не рычал. Взгляд его больших и удивительно умных глаз был направлен на Ребекку. Во всяком случае, так показалось Штефану в первый момент. Однако уже через секунду он понял, что ошибся. Взгляд волка был прикован к Еве.
У Штефана впервые появилась возможность лучше рассмотреть этих хищников. Волк, стоявший прямо перед ним, был действительно огромным – намного больше любой из овчарок, которых Штефан когда‑либо видел, и как минимум раза в два тяжелее. От зверя исходила сила и непреклонность, и Штефан мог это увидеть. Вожак ничуть не был похож на тех захудалых, жалкого вида волков, на которых Штефану два или три раза доводилось смотреть сквозь прутья клетки в зоопарке. Штефан даже засомневался, что перед ним стояли именно волки. А если все‑таки это были волки, то громадный зверь с черной шерстью являлся своего рода образцом, так сказать оригиналом, а все остальные волки в мире были всего лишь его бледными копиями.
Вожак еще ближе подступил к Ребекке, и она тут же попыталась ударить его ногой. Она, конечно, промахнулась, но от этого резкого движения Ребекка чуть не потеряла равновесие и едва не выпустила Еву из рук.
Долго не произносившая ни звука девочка вдруг пронзительно и жалобно завизжала. От этого, скорее звериного, чем человеческого, визга у Штефана по спине побежали ледяные мурашки. Ева еще сильнее стала вырываться из рук Ребекки, все громче и пронзительнее визжа и протягивая свои ручонки к волку. Тот зарычал, снова подступил ближе, и Ребекка тут же еще раз попыталась ударить его ногой.
На этот раз ей это удалось.
Хотя ее удар не причинил гигантскому зверю никакого вреда, волк оторопел от неожиданности. Он рявкнул, подогнул передние ноги и тут же отскочил назад, своевременно предугадав очередную попытку Ребекки ударить его ногой. Два других зверя метнулись к Ребекке и оскалили зубы, однако, услышав короткий и резкий рык черного волка, отступили.
Ребекка отпрянула к стене бассейна, еще крепче обхватила обеими руками Еву и попыталась хоть как‑то ее угомонить. Штефан невольно подумал, что ей вряд ли удастся это сделать, если только, конечно, она полностью не перекроет дыхание Еве и не сломает ей пару костей.
– Прочь! – закричала Ребекка. – Пошли прочь, проклятые твари! Вы ее не получите! Я вам ее не отдам! Вам сначала придется меня убить!
Черный волк бросился к ней, попытавшись схватить ее зубами за ногу, и только в самый последний момент резко отвел морду в сторону, так что его челюсти щелкнули буквально в миллиметре от голени Ребекки.
Тем не менее этой ложной атаки вполне хватило для того, чтобы Ребекка, пошатнувшись, потеряла равновесие и, больно ударившись спиной о стену бассейна, сползла по ней, села на корточки и застонала от боли.
Волк снова подошел ближе. Он перестал рычать и уже почти не скалил зубы. Медленно и, как показалось Штефану, бережно он приблизил свою громадную голову к лицу Ребекки. В его взгляде… что‑то переменилось: на смену дикому бешенству пришло нечто иное. Если бы Штефан не был уверен в том, что это абсолютно невозможно, то подумал бы, что в глазах волка теперь читалось сострадание.
Ребекка решительно оттолкнула волка.
– Прочь! – простонала она. – Оставь меня в покое!
– Отдай ему ребенка, – сказал Штефан.
Он стоял абсолютно неподвижно, понимая, что стоит ему пошевелить хотя бы мизинцем – и два других волка тут же набросятся на него и разорвут на части.
Ребекка резко подняла голову и посмотрела на Штефана. Ее глаза наполнились слезами, но причиной этому была лишь физическая боль.
– Что? – спросила она.
– Отдай ему ребенка, – повторил Штефан. – Пожалуйста! Он принадлежит им, а не нам!
Ребекка пристально посмотрела на Штефана.
– Нет, – прошептала она.
Затем она произнесла то же самое, но уже переходя на крик.
– Нет! Не отдам! Сначала вам придется меня убить! Вы ее не получите!
Она прокричала эти слова с такой решительностью, что Штефану стало ясно: если потребуется, она будет сражаться за Еву не на жизнь, а на смерть, причем против кого угодно. Даже против Штефана.
Волки тоже почувствовали, насколько решительно настроена эта женщина. Черный гигант отступил на несколько шагов в темноту, а его двое собратьев, наоборот, подошли поближе. Штефан невольно мысленно спросил себя, не готовятся ли хищники к последней, решающей атаке. Эти волки дали ему и Ребекке намного больше шансов добровольно отдать ребенка, чем те звери, с которыми они столкнулись в Волчьем Сердце.
Нападения так и не последовало, но… что‑то вдруг произошло.  Штефан отчетливо почувствовал, как зашевелилось что‑то огромное и мощное, существующее вне окружающей действительности. От этого пробуждения земля начала содрогаться.
Черный волк так далеко отошел в темноту, что почти исчез из поля зрения. Штефан видел впереди еле заметную расплывчатую тень, которую можно было разглядеть лишь потому, что она двигалась. И с этой тенью… что‑то происходило.  Штефан не мог понять, что именно: волк‑тень потерял свои очертания, полностью слившись с тьмой ночи, и через некоторое время, показавшееся Штефану бесконечно долгим, появился снова, но уже в совершенно другом обличье. Штефан слышал жуткие болезненные звуки, от которых на ум приходили ломающиеся кости и разрываемая плоть, словно чьему‑то телу придавали новую форму. А еще были слышны тихие, невообразимо мучительные стоны. Что бы ни происходило в темноте – это был трудный и болезненный процесс.
И длился он очень долго.
Штефан уже потерял счет времени, но все еще стоял, не двигаясь, и неотрывно смотрел в темноту. Наконец он услышал странный шум, и тень впереди задрожала и заколыхалась. Волк словно поднялся на задние лапы и затем вынырнул из темноты.
Впрочем, это был уже не волк.
Это была Соня.
Правда, она очень изменилась и теперь казалась более взрослой… точнее, более зрелой – уже скорее женщиной, чем девушкой, как будто за прошедшие дни она научилась управлять своим телом. Ее волосы по‑прежнему были сильно растрепанными, но теперь это была скорее прическа, чем шевелюра, а диковатое выражение в глазах, которое Штефан отметил при их первой встрече, исчезло. Соня была абсолютно голой, и ее тело поражало красотой совершенных форм. Тем не менее Штефану показалось, что с ее телом что‑то не так. Всмотревшись, он понял, в чем дело: хотя это тело и было совершенным, оно принадлежало не ей, а было всего лишь красивым одеянием, которое она нацепила на себя, чтобы скрыть под ним свое настоящее «я».
Соня медленно приближалась. Волки теперь расположились слева и справа от нее, однако и в их поведении что‑то изменилось: они по‑прежнему смотрели на Ребекку и Штефана настороженно и внимательно, но выглядели присмиревшими.
– Нет, – пролепетала Ребекка. – Штефан! Что… что это? Помоги мне!
Штефан даже не пошевелился, но на этот раз не из‑за страха, а потому что просто не мог. Роль, уготованная ему в этой истории, была сыграна. Он уже выполнил то, что должен был, возможно даже очень хорошо. Теперь же события приняли такой оборот, что он уже совершенно не мог на них повлиять, какие бы действия он ни предпринял.
А может, он с самого начала не мог ни на что повлиять.
Соня медленно подошла к Штефану, пристально посмотрела на него и затем молча перевела взгляд на Ребекку. Она протянула руки вперед. Штефан увидел, что Ева дернулась, отвечая на это движение, но Ребекка остановила ее.
Соня вздохнула.
– Отдай ее мне, – сказала она.
Штефан удивился тому, каким кротким был ее голос. В нем не чувствовалось ни угрозы, ни гнева, ни недовольства. Скорее это была мольба. Мольба о том, чтобы ее поняли?
– Нет! – взвизгнула Ребекка.
Она наклонилась вперед и втянула голову в плечи, дрожа всем телом. При этом она по‑прежнему сильно прижимала Еву к себе.
– Ты причиняешь ей боль, – тихо произнесла Соня.
Ребекка тут же ослабила хватку, хотя и совсем чуть‑чуть. Как ни странно, Ева не воспользовалась этой возможностью, чтобы попытаться вырваться, а лишь повернула голову и посмотрела на черноволосую девушку. Она словно почувствовала, что все закончится хорошо.
– Ты должна отдать ее мне, – настаивала Соня. – Твой муж прав. Она не сможет здесь жить в вашем мире и в этой оболочке. Она умрет, если я не отвезу ее туда, где она должна находиться.
– Нет! – заявила Ребекка. – Это… это неправда! Ты лжешь! Кто… кто ты?
– Ты давно уже знаешь это, – ответила Соня.
Она бросила быстрый взгляд на Штефана, а затем опустилась на колени перед Ребеккой и осторожно протянула руки вперед. Ребекка, испуганно вздрогнув, еще крепче прижала к себе Еву.
Однако Соня протягивала руки не к ребенку: ее ладони нежно коснулись лица Ребекки, а через несколько секунд она так же осторожно убрала их.
– Столько страха! – сказала она. – Неизмеримого страха. Ты и в самом деле думаешь, что мы можем причинить тебе вред?
– Уходи! – бросила Ребекка.
Она попыталась оттолкнуть Соню ногой, но в этом движении не было силы. Соня даже не стала защищаться. Сострадание, которое Штефан видел в ее глазах, было искренним.
– Мне необходимо забрать ее с собой, сестра, – произнесла Соня. – Она еще слишком маленькая и не научилась жить в этой оболочке. Если ты оставишь ее у себя, она умрет.
Штефану показалось, что Ребекка не слышала, что говорила Соня, и уж тем более не понимала, что она пыталась сказать. Да и как она могла это понять? Она, несомненно, чувствовала происходящие с ней изменения так же отчетливо, как и Штефан. Однако из них двоих она была не только более сильной, но еще и более здравомыслящей. Поэтому для нее, пожалуй, мир в эти мгновения рушился. И наверное, при этом разрушался и ее рассудок.
Штефан опустился на корточки возле Ребекки и Сони, протянул к Ребекке руку, но так и не решился ее коснуться. Соня медленно повернула голову и посмотрела на него. Ее глаза были полностью черными, без зрачков и без радужной оболочки. Взгляд таких глаз, наверное, должен производить пугающее впечатление, однако Штефан не почувствовал ни малейшего страха.
– Я… этого… не знал, – сказал он, запинаясь.
Соня слегка улыбнулась.
– Нет, ты знал! – возразила она. – Ты просто не хотел в это верить. Но я могу тебя понять. Ваш мир – совершенно другой. Очень странный. И в то же время прекрасный.
– Тогда оставайся здесь, – невольно вырвалось у Штефана. Его предложение было абсолютно абсурдным, но ему в этот момент просто ничего другого не пришло в голову. – Оставайся с нами. Это возможно? В этом мире гораздо интереснее, чем в вашей долине.
Он, скорее всего, сказал необычайную глупость. Даже не видя снисходительную улыбку Сони, он понял это, еще только начав говорить.
– Для вас, возможно, и интересней, – ответила она. – Но не для нас.
– А вы можете жить… в этой оболочке? – спросил он.
– Да, – ответила Соня. – Однако это было бы… – она запнулась, подыскивая подходящее слово, – неприятно. А для вас это было бы смертельно опасно. – Она указала на Еву. – Она еще не научилась правильно обращаться с той силой, которая дана ей от рождения. Предстоящее превращение будет для нее первым.
Соня немного помолчала, а затем повернулась к Ребекке и заговорила с ней очень серьезным тоном:
– Если она не умрет, то полностью потеряет рассудок. Она не может жить в вашем мире – так же, как и мы.
– А мы? – спросил Штефан. – Что будет с нами? Мы… – он запнулся и лишь с большим трудом смог закончить фразу: – …тоже станем такими?
Соня ничего не ответила. Подождав несколько секунд, Штефан прошептал:
– Именно поэтому вы не причинили нам никакого вреда. У вас ведь было много возможностей нас убить. Но вы никогда не причиняете вреда своим сородичам, ведь так?
Где‑то над ними раздался шорох. Этот звук был очень тихим: то ли легонько треснула сухая веточка, то ли зашелестела влажная листва. Но этот звук почему‑то не вписывался в естественный шумовой фон сада. Волчьи инстинкты Штефана мгновенно обострились, Соня повернула голову на звук и начала подниматься на ноги, а ее четвероногие собратья отреагировали с такой быстротой, какую Штефан еще не наблюдал ни у одного живого существа.
Однако тень, возникшая на противоположном краю бассейна, оказалась еще быстрее.
Не успела Соня полностью подняться на ноги, как прогремел выстрел. Пуля прошла под ее правой грудью и, развернув Соню на сто восемьдесят градусов, отшвырнула ее к стене, словно боксерский удар. Она вскрикнула и, схватившись обеими руками за грудь, повалилась на Ребекку и Еву.
Звук ее падения был заглушён грохотом второго выстрела. Один из волков отлетел назад и, перевернувшись два или три раза на скользком дне бассейна, замер на месте, жалобно скуля. Второй волк в тот же миг огромными прыжками бросился к фигуре, видневшейся у противоположного края бассейна. За пару метров от нее волк совершил последний, самый мощный прыжок. Его тело трансформировалось в длинную тень, метнувшуюся к стоявшему у края бассейна человеку, как живой снаряд.
Но этот человек, широко расставив ноги и держа оружие обеими руками, уже целился в волка с необычайным хладнокровием. Прогремел выстрел. В тот самый миг, когда прыгнувшего волка отделял от человека всего лишь метр, пуля ударила в волка и отбросила его назад, на дно бассейна.
Между первым и третьим выстрелом прошло чуть больше секунды.
И тут Штефан узнал этого так неожиданно появившегося человека – это был светловолосый спутник Уайта. Тот самый парень, с которым Штефан столкнулся в больнице.
– Чего вы, черт возьми, ждете? – крикнул светловолосый. – Когда они придут в себя?
Его слова заставили Штефана выйти из оцепенения. Ни Соня, ни два волка не были убиты. Штефан даже сомневался, что их вообще можно было убить. И у него не было ни малейшего желания узнать, сколько им потребуется времени, чтобы оправиться от пулевых ранений.
Он резко повернулся к Ребекке и увидел, что она тщетно пытается выбраться из‑под Сони. Ей это не удавалось сделать, потому что обе ее руки были заняты Евой. Штефан ухватил за плечи девушку‑волка и оттащил ее окаменевшее тело от Ребекки. При этом его охватило какое‑то жуткое, тошнотворное чувство: в теле Сони что‑то происходило. Если не считать ужасной раны в том месте, где пуля вышла из ее спины, в теле Сони вроде бы ничего не изменилось. Однако оно казалось каким‑то неестественным. По‑видимому, в ней начался ужасный процесс превращения в волка, и Штефану отнюдь не хотелось дожидаться завершения этого процесса.
Он довольно грубо схватил Ребекку за плечи и толкнул ее вперед. До лестницы было метров двадцать – расстояние, казавшееся сейчас просто невероятно огромным. На полпути они прошли мимо волка, сбитого с ног выстрелом. Тот уже начал шевелиться. Его бок представлял собой огромную кровоточащую рану. Тем не менее он гневно оскалил на них зубы и попытался подняться на еще не подчиняющихся ему лапах. Это ему так и не удалось, хотя его рана заживала с поразительной быстротой.
Штефан попытался, подталкивая Ребекку, заставить ее идти еще быстрее, но тут же понял, что она может потерять равновесие и упасть. Им сейчас была дорога каждая секунда. Когда они наконец стали подниматься по лестнице, Штефан так и не решился посмотреть назад, хотя, как ему показалось, он уже слышал жуткие звуки, сопровождающие превращение Сони из человека в волка.
Человек Уайта подошел к лестнице, переложил пистолет из правой руки в левую и, наклонившись, свободной рукой грубо схватил Ребекку и одним рывком буквально выволок ее с середины лестницы наверх. Штефан хотел возмутиться, но передумал: позади них раздались звуки, в которых чувствовалось уже больше гнева, чем боли.
Американец еще раз выстрелил куда‑то вниз, в темноту, резко повернулся и грубо толкнул Штефана в спину. Штефан споткнулся, сделал два или три неверных шага, отчаянно пытаясь сохранить равновесие, и наверняка упал бы, если бы американец молниеносно не догнал его и, схватив за рукав, не дал упасть и потащил за собой.
Они со всех ног кинулись через сад к дому. Теперь уже и с этой стороны дома горели все лампы, ярко освещая все вокруг. Входная дверь была раскрыта настежь. Штефан увидел людей, двигавшихся перед дверью и за ней. Слышались чьи‑то крики.
Но и позади них отнюдь не было тихо. Первый раненый волк перестал скулить, послышалось его гневное рычание. Штефан почувствовал, что хищник бросился вдогонку. Он несся так быстро, что казалось, будто он гонит впереди себя горячую воздушную волну.
Подбегая к дому, Штефан увидел, что кроме Вестманна у входа в дом собрались уже все: Роберт, его второй охранник, Уайт и, конечно же, Дорн, который, как и остальные, держал в руках пистолет. Ребекка проскочила между Уайтом и полицейским и тут же чуть не сбила с ног своего брата, который хотел заключить ее в объятия, однако явно не рассчитал инерцию ее движения. Штефан тоже хотел проскочить между Уайтом и Дорном, но человек Уайта неожиданно так сильно толкнул Штефана в спину, что тот невольно оступился и с размаху врезался в застекленную посередине дверь. Стекло с громким треском разлетелось на кусочки, и один из его осколков больно резанул Штефана по щеке. Штефан ввалился через выбитое стекло в дом и, упав и тут же перевернувшись на спину, увидел, что светловолосый американец резко обернулся, бросил взгляд в сторону сада и вскинул руку с пистолетом.
Из темноты к нему метнулась огромная тень и сбила его с ног. Он успел выстрелить, но промахнулся, и пуля пролетела мимо волка. Зверь упал вместе со своим противником и тут же попытался схватить его зубами за горло. Однако американец молниеносно прикрылся левой рукой, и челюсти хищника впились в нее чуть ниже локтя. Американец вскрикнул от боли, тем не менее проявил при этом просто невероятное хладнокровие: вместо того чтобы попытаться вырвать руку из волчьей пасти, он запихнул ее еще глубже, тем самым немного отстранив от себя хищника, и тут же просунул руку с пистолетом между собой и зверем. Ствол пистолета уперся волку в нижнюю челюсть.
Все происходило так быстро, что Штефан едва успевал замечать все эти действия, не говоря уже о том, чтобы их хоть как‑то осмысливать.
Американец выстрелил три раза подряд. Пули прошли через нижнюю челюсть волка, руку американца и затем через череп зверя. Задняя часть черепной коробки волка разлетелась, словно взорвалась. Полетели кусочки костей, клочки меха и брызги крови. Хищник замер, словно сраженный молнией.
Однако мощные челюсти уже мертвого зверя не выпускали руку американца. Лишь при помощи Дорна и телохранителя ему удалось освободиться от впившихся в его руку волчьих зубов. Затем телохранитель с пистолетом наготове подошел к двери и направил свое оружие куда‑то в темноту.
– Не идите дальше, – предупредил его Штефан. – Там есть еще волки.
Дорн резко повернулся и посмотрел на Штефана. В его взгляде чувствовался испуг, но еще больше – раздражение. Так ничего и не сказав, он отвернулся и присел на корточки возле раненого американца. Лицо Дорна стало еще более испуганным, когда он увидел, как сильно пострадала рука.
– Черт побери! – яростно прошептал Дорн. Покачав головой, он сказал уже громко: – Вызовите «скорую помощь». Вестманн! Куда вы запропастились? Нам нужно…
– Ничего не нужно, – перебил его Уайт.
Дорн удивленно посмотрел на Уайта – и не только он один.
– Что вы сказали? – спросил Дорн.
– Не нужна «скорая помощь», – сказал Уайт. – Я сам им займусь.
– Вы что, с ума сошли? – Дорн резким жестом указал на светловолосого американца. – Если его немедленно не доставить в больницу, он умрет от потери крови.
– Да, это верно, – мрачно согласился Уайт. – Однако его нужно доставить в нашу  больницу. – Он засунул руку в карман, вытащил оттуда мобильный телефон и стал большим пальцем набирать номер. – Пожалуйста, не обижайтесь, но я все же больше доверяю нашим врачам.
Он отвернулся и начал разговаривать по мобильному телефону по‑английски.
Штефан тем временем поднялся и подошел к Роберту и Ребекке. Роберт по‑прежнему держал сестру в своих объятиях, что со стороны выглядело немного нелепо, потому что Ребекка была на полголовы выше своего брата. Он что‑то ей тихонько говорил, время от времени нервно поглядывая на дверь. Увидев кровоточащий порез на щеке Штефана, он нахмурился, но так ничего по этому поводу и не сказал, а лишь гневно выпалил ему в лицо:
– Черт тебя побери, ты хоть что‑нибудь можешь сделать нормально?
– Не трогай его, – вмешалась Ребекка. – Это не его вина.
По взгляду Роберта было понятно, что он ей не поверил. Но когда он заговорил снова, его голос звучал уже гораздо спокойнее.
– Что произошло? Где телохранитель, которого я отправил с вами?
– Погиб, – ответила вместо Штефана Ребекка. Она говорила быстро, явно волнуясь. – Его загрызли собаки.
Собаки?  Штефан невольно отметил, что Ребекке все же удалось сохранить самообладание. Он кивнул и, изобразив на лице сожаление, добавил:
– У него не было никаких шансов от них отбиться. Они буквально разорвали его на куски.
– Быть может, они напали потому, что у него был пистолет, – предположила Ребекка. – Мне кажется, они надрессированы нападать в первую очередь на тех, у кого в руках оружие. Все произошло невероятно быстро. Если бы он не пошел с нами, то мы были бы уже мертвы.
Штефан в этот момент размышлял над тем, каким образом светловолосому парню удалось появиться так неожиданно. Он посмотрел в сторону двери. Дорн, телохранитель и Уайт уже помогли американцу подняться. Рана на его руке все еще сильно кровоточила, но он держался удивительно стойко. Он, наверное, действительно был крутым парнем, хотя с первого взгляда это было сложно предположить. Уайт, по всей видимости, умел подбирать себе людей.
– Машина уже в пути, – сообщил Уайт. – Будет здесь минут через пять. У вас в доме найдется бинт?
– В ванной, – ответил Роберт и показал жестом куда‑то за спину. – Пойдемте, я покажу, где это.
Штефан хотел последовать за ними, однако Дорн удержал его, схватив за руку.
– А вы останьтесь здесь, – сказал он.
В его голосе не осталось и капли любезности. Правда, в нем не было и гнева, однако прозвучавшая в словах Дорна холодная решительность казалась более опасной, чем гнев. Перечень того, за что Штефану не следовало ждать пощады, постепенно удлинялся.
Он не стал спорить с Дорном, а лишь быстро подошел к двери, ведущей в сад, и закрыл ее. Впрочем, от этого было мало толку: вся стеклянная часть двери была разбита, а если бы даже она и осталась целой, то все равно не смогла бы сдержать четвероногих чудовищ. Штефан чувствовал, что они затаились где‑то в темноте, словно стали частью ночи, и теперь следили за каждым его движением, оставаясь абсолютно невидимыми. Даже в доме они с Ребеккой не были в безопасности. Штефану оставалось лишь надеяться, что присутствие вооруженных людей все же остановит Соню и ее брата. В конце концов последняя схватка наглядно продемонстрировала, что даже и на этих полумифических чудовищ можно найти управу: лежащий у двери в сад волк был мертв.
– Итак? – произнес Дорн.
– Что – итак?
Уголок рта Дорна резко дернулся. На долю секунды в его глазах засветился гнев, но полицейский тут же взял себя в руки. Во всяком случае в этот раз.
– Не испытывайте мое терпение, – резко проговорил он. – Что произошло там, в саду? Откуда взялось это… животное?
– Я не… – начал было Штефан.
Дорн прервал его гневным жестом, но, прежде чем заговорить, бросил нервный взгляд в темноту.
– В последний раз предупреждаю: терпение закончилось! Мы нашли на территории больницы пять трупов. Это были вооруженные люди. Люди, как сейчас говорят, славянской внешности.
– Ну и что? – спросил Штефан.
Он прекрасно понимал, что ему действительно больше не стоит испытывать терпение Дорна. А еще Штефан понимал, что этот человек может доставить ему массу неприятностей. Однако Штефану было необходимо выиграть время. После встречи с Соней в саду ему окончательно стало ясно, что ни от полиции, ни от вооруженных охранников Роберта сколько‑нибудь действенной помощи ждать не стоит. Единственной их надеждой был Уайт. Поэтому Штефану нужно было потянуть время до тех пор, пока не вернется американец.
– Спросите об этом Уайта, – наконец сказал Штефан.
– А почему его? Или вы должны предварительно согласовывать свои ответы с ним?
– Не говорите ерунды! – Штефан почувствовал, что он перегибает палку, и добавил более мягко: – Эта история гораздо более запутана, чем вы себе представляете. Тут не обошлось без политики. К тому же дело касается и государственной тайны. А потому я просто не знаю, что я могу вам сообщить, а что нет. Понимаете?
– Нет, – резко ответил Дорн. – Этого я не понимаю. Когда речь идет об убийствах, мне уже не до понимания. У меня есть ордер на ваш арест и арест вашей супруги, господин Мевес. И если ваш американский друг не даст мне вразумительных объяснений, я упрячу его в соседнюю с вашей камеру.
Он говорил вполне серьезно и, что бы там ни думали Роберт и Уайт про Дорна, был в состоянии выполнить свою угрозу.
Дорн неожиданно вздрогнул и с напряженным видом посмотрел во двор. Штефан тоже уставился в темноту. Он почувствовал там какое‑то движение: что‑то еле заметно перемещалось сначала в одну сторону, а потом обратно, словно волна гнева и разочарования, но к этому примешивался и благоговейный трепет. Соня и ее брат, конечно же, видели, как погиб волк. Быть может, это их шокировало. Для существа, которое невероятно трудно убить, осознание своей смертности является более болезненным ощущением, чем для человека.
– Что там, в саду, Штефан? – тихо спросил Дорн. Он указал рукой в темноту, а затем на мертвого волка, труп которого лежал возле самой двери, но с того места, где они стояли, его едва было видно. – Я еще никогда не видел подобной собаки. Если бы она не была такой огромной, я бы сказал, что это волк.
– Вам повезло, что вы не видели ее вблизи, – сказал Штефан. – Мы с Ребеккой имели такое удовольствие.
– На некоторых трупах в больнице были раны от укусов, – задумчиво произнес Дорн. – Я сам их не видел, но, судя по тому, что сообщили мне по телефону мои коллеги, эти раны просто ужасные. – Он показал на мертвого волка. – Их убило это существо?
Штефан чуть было не сказал правду. Дорн, похоже, хорошо знал свое дело: формально не проводя допроса, он его фактически уже начал.
– Меня там не было, – ответил Штефан. – Но думаю, что именно оно. Эти твари, по всей видимости, специально надрессированы на убийство.
У Штефана от сказанного им появилось неприятное ощущение на душе, как будто он обвинял в воровстве своего товарища, про которого наверняка знал, что тот ничего не украл.
– Я что‑то подобное уже слышал, – заявил Дорн. – Хотя в реальной жизни еще никогда с этим не сталкивался. А что это были за люди?
Теперь Штефан по‑настоящему удивился. Он пытался быть осмотрительным, ведь буквально каждая деталь, которую он утаивал от Дорна, могла оказаться очень важной. И все же у него возникло неприятное чувство, что он тем самым лишь выставляет себя на посмешище. А потому он промолчал.
– Вы пытаетесь потянуть время, Штефан, – сказал Дорн и покачал головой. Он отвернулся от двери, подошел к серванту и с наигранно спокойным видом прислонился к нему спиной. Однако он то и дело бросал взгляды на дверь, да и пистолет по‑прежнему держал в руке, а потому выглядеть спокойным у него не очень хорошо получалось. Он вздохнул. – Ну ладно. Давайте попробуем запрячь лошадь с другой стороны. Я расскажу вам то, что знаю, а вы послушайте и заодно поразмышляйте, не благоразумнее ли будет рассказать мне все остальное.
Он оторвал взгляд от двери и – впервые с того момента, как вошел в этот дом, – пристально посмотрел на Ребекку, а затем на лицо ребенка, которого она держала на руках. К удивлению Штефана, он ничего про них не сказал, а начал свой рассказ издалека:
– Вы и ваша супруга ездили в Боснию, чтобы взять интервью у находящегося в международном розыске террориста.
– Не террориста, а наемника, – поправила его Ребекка. – Барков – командир отряда наемников. Но вы‑то откуда об этом знаете?
– Так, пообщался кое с кем, – ответил Дорн. – Журналисты – довольно болтливый народ, вы разве этого не знали? Особенно когда их раздражает то, что кто‑то из их коллег раздобыл сенсационную информацию и не хочет с ними делиться. – Он едва заметно улыбнулся, но тут же снова стал серьезным. – Итак, что же произошло? Этому… террористу не понравились ваши вопросы?
– Наемнику, – снова поправила его Ребекка. – И дело тут не в наших вопросах. Барков мертв.
– Мертв?
Ребекка в ответ кивнула и пожала плечами, тем самым показывая, что ей глубоко безразлична судьба главаря наемников. Затем она сказала то, от чего у Штефана буквально перехватило дыхание:
– Его застрелил Уайт.
Дорн вздрогнул и спросил:
– Все произошло совсем не так, как вы запланировали, да?
– Все произошло так, как запланировал Уайт, – ответила Ребекка.
– Бекки! – не выдержал Штефан. Он не верил своим ушам. – Ты… ты с ума сошла?
– Уайт поехал туда именно для того, чтобы убить Баркова, – невозмутимо продолжала Ребекка, не удостоив Штефана даже взглядом. – Мы со Штефаном были всего лишь приманкой. Два оказавшихся полезными для Уайта идиота, которых он попросту использовал в своих целях.
– Прекрати! – снова попытался вмешаться Штефан. – Ты…
– …наконец‑то стала благоразумной! – перебила его Ребекка. – Я знаю, что делаю, не переживай. Черт побери! В городе – люди Баркова! Они явились сюда, чтобы убить нас. И у меня нет ни малейшего желания пожертвовать своей жизнью ради Уайта!
– Это – первые благоразумные слова, которые я услышал от одного из вас за последние три дня, – сказал Дорн. Судя по его тону, он чувствовал себя человеком, у которого гора с плеч свалилась, хотя Штефан и не понимал причины этого. – Если бы я узнал об этом вчера или позавчера, то у вас, наверное, было бы гораздо меньше проблем. И многие люди остались бы живы.
Вот в этом Штефан сомневался. А еще он все больше сомневался в том, что Ребекка пребывает в здравом уме. Уайт, возможно, был их единственным шансом выбраться живыми из этого дома, а она пытается его подставить!
– Итак, люди Баркова явились сюда, чтобы отомстить за убийство своего командира, – подытожил Дорн. – Вы знаете, сколько их всего?
– Двенадцать, – послышался голос откуда‑то сзади.
Это был Уайт. Штефан едва ли не с ужасом мысленно спросил себя, как долго Уайт стоял позади них, слушая их разговор.
– Четверо прилетели на самолете прямо из Сараево, – продолжал Уайт, – двое – через Вену, а остальные, наверное, пересекли границу на автомобиле. Меры безопасности в вашей стране оставляют желать лучшего, господин Дорн. В США этим людям вряд ли удалось бы с такой легкостью нелегально пересечь границу.
Дорн улыбнулся:
– Вы бы удивились, если бы я признался, что с удовольствием заехал бы вам сейчас по физиономии, мистер Уайт?
– Ничуть.
Уайт, не закрыв за собой дверь, подошел ближе. Вслед за ним появился Роберт, а затем, к безграничному удивлению Штефана, и светловолосый коллега Уайта. Он был белым как мел и передвигался маленькими осторожными шагами, а его рука висела на импровизированной перевязи. Штефана удивило то, что этот парень был все еще в состоянии ходить: с такой жуткой раной он должен был едва ли не умереть. По крайней мере находиться без сознания.
– В нашу страну проникают двенадцать… террористов, а вы, зная об этом, не считаете нужным поставить нас в известность? – Дорн еле сдерживал гнев.
– Вас  – не считаю, – язвительно уточнил Уайт. – А вот соответствующие инстанции были поставлены в известность. Мы организовали круглосуточное наблюдение за каждым из людей Баркова.
Дорн рассмеялся.
– И хладнокровно наблюдали за тем, как они устроили взрывы в городе и убили пятерых людей? Что‑то не очень в это верится.
– Я признаю, что произошло кое‑что… непредвиденное, – произнес Уайт. – Однако в общем и целом ситуация была под нашим контролем. Мои люди уже едут сюда. Через час вся эта возня закончится.
– Через час вы будете сидеть в тюрьме, – гневно заявил Дорн. – Даже если мне лично придется водворить вас туда! Вестманн! Куда вы, черт возьми, запропастились?
Он резко оттолкнулся от серванта, засунул пистолет в карман и гневно удалился, выкрикивая имя своего помощника. Уайт, посмотрев ему вслед и покачав головой, повернулся к Ребекке.
– С вашей стороны это было не очень любезно, моя милая, – упрекнул он ее. – И не очень умно.
– А я и не собираюсь быть с вами любезной, – злобно ответила Ребекка. – Именно из‑за вас мы попали в это дерьмо. Так что теперь потрудитесь нас из него вытащить.
– Это я и пытаюсь сделать, – сказал Уайт и вздохнул. – Но если вы будете продолжать в том же духе…
Он не договорил, а лишь бросил на Ребекку укоризненный взгляд. Затем Уайт, еще раз вздохнув, повернулся к Штефану и показал рукой на дверь, ведущую в сад.
– Что здесь произошло?
Штефан медлил с ответом. Уайт задумчиво посмотрел на него, затем, резко повернувшись, подошел к двери, ведущей в гостиную, и закрыл ее.
– Теперь вы можете говорить открыто, – произнес он. – Матт знает обо всем. Я ему полностью доверяю.
– Неужели? – спросил Штефан. – А я нет.
– Я вполне могу вас понять, Штефан. – Уайт явно не хотел идти на конфликт. – Но вы ошибаетесь. Матт все время находился неподалеку от вас, потому что я поручил ему обеспечивать вашу безопасность.
– Какая широта замысла! – воскликнула Ребекка. – После того как вы повесили нам на хвост этих убийц, вы выделяете для нашей охраны своего сторожевого пса!
– Я уже говорил, что очень сожалею о случившемся! – Уайт едва не потерял самообладание. – Ситуация…
– Полностью вышла из‑под вашего контроля! – выпалила Ребекка.
– …частично вышла из‑под моего контроля, – договорил Уайт. – Вы хотите, чтобы я это признал? Хорошо, я признаю, что события начали развиваться не совсем так, как я предвидел. Вы это хотели услышать? Ну вот вы и услышали! Но раз уж мы начали этот разговор, позвольте вам сообщить, что и вы кое в чем виноваты, моя милая.
– Это верно, – согласилась с ним Ребекка. – Мне не следовало вам доверять.
Уайт вынул свою правую руку из перевязи и показал протезом на Еву.
– Ничего подобного не случилось бы, если бы вы не взяли ее с собой. Я из‑за ранения на целых две недели выбыл из игры – об этом вы помните? Люди Баркова даже и не добрались бы до Франкфурта, если бы я… не был занят в это время кое‑чем другим.
– Ладно, хватит! – не выдержал Штефан. – Оставьте ее в покое.
Уайт состроил такую физиономию, как будто хотел сказать: «Не я же начал этот разговор!» Затем он пожал плечами и снова вставил правую руку в перевязь.
– Вы правы, – сказал он. – Сейчас нам нужно заняться более важными проблемами. У вас в этом доме еще есть чистая одежда или вы все упаковали в ту сумку?
– А что? – удивленно спросила Ребекка.
– У вас уж слишком потрепанный вид, вы сильно испачкались, – пояснил Уайт. – Переоденьтесь и приведите в порядок себя и ребенка. Нам не следует привлекать к себе внимания. Понятно?
Ребекка, похоже, поняла, что он имел в виду, однако Штефан удивленно посмотрел на Уайта.
– Вы и в самом деле полагаете, что мы сможем отсюда выбраться? – спросил он. – Дорн, наверное, вызвал сюда не меньше сотни полицейских. Что вы собираетесь делать? Пробиться с боем?
– В определенном смысле это уже произошло, – ответил Уайт. Он похлопал по карману, в котором лежал его мобильный телефон. – Никто сюда не явится, можете мне поверить. В лучшем случае они заберут отсюда этого чересчур рьяного полицейского. – Он посмотрел на Ребекку. – Пожалуйста, поторопитесь. Машина будет здесь через несколько минут.
Ребекка с недовольным видом посмотрела на него, но благоразумие все‑таки победило. Она, сердито хмыкнув, повернулась и вышла из комнаты. Штефан и Уайт пошли за ней до помещения, представлявшего собой нечто среднее между жилой комнатой в стиле супермодерн и кабинетом. Там оказались Роберт, его телохранитель и Дорн. Дорн звонил по телефону. Точнее, пытался звонить. Судя по тому, как он сердито бросил трубку на ее гнездо в телефонном аппарате, это была уже не первая его попытка.
– У вас какие‑то трудности, господин старший инспектор? – злорадно спросил Уайт.
Дорн проследил взглядом за Ребеккой, поднимавшейся по лестнице на второй этаж, и лишь затем ответил:
– Линия отключена. Вы, конечно же, не имеете к этому никакого отношения?
– Конечно, нет, – ответил Уайт.
Он по‑прежнему ухмылялся, однако Штефан почувствовал, что под этой улыбкой Уайт пытается скрыть возникшее у него беспокойство. Быстро подойдя к телефону, Уайт поднял трубку и поднес ее к уху.
– Вы полагаете, что умеете обращаться с телефонным аппаратом лучше, чем я? – спросил Дорн.
– Странно, – пробормотал Уайт. – Похоже, кто‑то перерезал провод.
Теперь он казался не просто обеспокоенным – на его лице появился настоящий страх. Тем не менее он быстро взял себя в руки и, снова ухмыльнувшись, сказал:
– Ну и повезло же мне!
– Дайте мне свой мобильный телефон, – потребовал Дорн.
– И не подумаю, – заявил Уайт. Его взгляд быстро скользнул по комнате, попутно остановившись на двери, лестнице и, чуть дольше, на окне. – Этот телефон является собственностью Соединенных Штатов. Я не могу вам его передать.
– Если вы думаете, что у меня есть настроение выслушивать подобную болтовню, то вы ошибаетесь, – сказал Дорн. – Мне абсолютно все равно, кто вы и что вы, мистер Уайт. Можете считать себя арестованным.
– Очень остроумно! – воскликнул Уайт.
Он произнес эти слова с отсутствующим видом. Штефану показалось, что американца очень сильно беспокоит какая‑то проблема и она требует от него предельной концентрации внимания. Но вскоре взгляд Уайта снова нервно забегал по комнате, словно пытаясь что‑то найти.
Штефан украдкой повернул голову и посмотрел на второго американца. Матт – так его, кажется, назвал Уайт – по‑прежнему был мертвенно‑бледен. На его лбу и верхней губе проступили маленькие капельки пота, а взгляд затуманился. Тем не менее он казался таким же сосредоточенным, как и Уайт. По крайней мере таким же напряженным.
Штефан напряг свой внутренний слух. В его сознание тут же хлынул целый поток всевозможной информации, недоступной обычным человеческим органам чувств: о том, какие почти невыносимые физические страдания испытывает Матт, о том, что ел Роберт на ужин, и о многом‑многом другом. Но он не почувствовал ничего такого, что его сейчас действительно заинтересовало бы. Если где‑то неподалеку и таилась опасность, то его волчьи инстинкты почему‑то никак не сигнализировали о ней.
Но ведь так не могло быть! Если бы Соня и ее брат находились поблизости, Штефан обязательно бы это почувствовал.
– Что мне нужно сделать, чтобы вы стали воспринимать меня всерьез? – вызывающе спросил Дорн. – Пригрозить вам оружием?
Он действительно засунул руку в карман, как будто хотел достать оттуда пистолет. Штефан краем глаза заметил, как еще больше напрягся Матт и как испуганно вздрогнул Роберт. Однако Уайт с самым невозмутимым видом запустил руку в карман, достал оттуда мобильный телефон и посмотрел на него.
– Он не работает, – заявил Уайт.
– Что все это значит? – рявкнул Дорн.
Он выхватил телефон из руки Уайта, посмотрел, нахмурившись, на его дисплей и затем стал наугад нажимать на кнопки.
– Бесполезно, – сказал Уайт. – Нет сигнала.
– Это явно не случайно, – пробормотал Роберт. – Что происходит?
– Барков, – тихо ответил Уайт.
На несколько секунд воцарилась полная тишина. Даже Дорн перестал давить на кнопки и уставился на американца. Штефан вдруг осознал, что Уайт был абсолютно прав. То, что он сказал, было единственным объяснением, имеющим хоть какой‑то смысл.
А еще Штефан догадался, почему здесь появилась Соня со своими братьями: вовсе не для того, чтобы забрать ребенка (они могли это сделать позже и с гораздо меньшим риском), а по той же самой причине, по какой они появились в больнице. И здесь, и в больнице они вовсе не пытались причинить им с Ребеккой какой‑либо вред. Наоборот, они пытались их защитить.
– Чушь! – воскликнул Дорн и засмеялся, но получилось это как‑то неестественно. – Это все… страшилки для детей. И я сейчас же прекращу это безобразие, можете мне поверить.
Дорн положил телефон на стол, обошел Уайта и, скептически покачивая головой, направился к входной двери. Он старался выглядеть как можно более спокойным, однако его дерганые движения подтверждали, что он сильно волнуется. Дорн явно не был уверен в том, что Уайт сказал ерунду. В глубине души полицейский просто трясся от страха.
– Я бы этого не делал, – заметил Штефан.
Дорн остановился слишком уж резко для человека, пытавшегося казаться спокойным. Неестественная улыбка на его губах стала еще шире. Штефану показалось, что Дорн, остановившись, почувствовал облегчение. В общем‑то, он разыгрывал спектакль и поневоле стал заложником определенной им для себя роли.
– Это почему же? – поинтересовался Дорн.
– Где ваш помощник? – спросил Штефан. – Где Вестманн?
– Понятия не имею! – ответил Дорн.
– Он вышел во двор, – сказал Роберт и, словно извиняясь, пожал плечами. – Ему захотелось покурить, а мне не нравится, когда в моем доме курят. Думаю, он стоит снаружи возле двери. – Роберт нахмурил лоб. – Хотя прошло уже минут десять.
Он посмотрел на входную дверь. Несколько секунд никто не шевелился, а затем телохранитель Роберта засунул руку за пояс, вытащил пистолет и подошел к двери. Он старался идти так, чтобы его не ранили, если бы кто‑то начал стрелять прямо через дверь.
– Будьте осторожнее, – произнес Уайт.
Телохранитель и без советов Уайта был предельно осторожен.
Приблизившись к двери, он встал так, чтобы его тело было защищено стеной, медленно протянул левую руку к ручке двери, повернул ее вниз и, сделав секундную паузу, одним рывком распахнул дверь.
Вестманн стоял со скрещенными на груди руками, прислонившись к косяку. Он, по всей видимости, действительно вышел покурить: у него изо рта торчала недокуренная сигарета с фильтром. Его голова была наклонена вперед. Штефан заметил, что горячий пепел сигареты, упав на отворот шелкового костюма, прожег в нем небольшое черное пятнышко.
Впрочем, это пятнышко уже вряд ли испортило бы костюм: он и без того пришел в полную негодность, так как был залит ярко‑красной кровью, все еще вытекающей из перерезанного горла Вестманна.
– О Господи! – прошептал Роберт. – Этого… не может быть!
Он сделал шаг мимо Штефана к двери, остановился и затем сделал еще один шаг, уже более уверенно.
– Назад! – рявкнул Дорн.
Последующие события произошли практически за одну секунду. Телохранитель резким прыжком оказался с другой стороны дверного проема и с треском захлопнул дверь. Дорн обеими руками схватил Роберта за плечи и так сильно дернул его назад, что тот потерял равновесие и упал. Что‑то похожее на несильный удар кулака бухнуло в дверь, образовав в ней на высоте головы стоящего человека дырочку и осыпав Штефана и Уайта градом микроскопических горячих кусочков древесины. От коробки двери, находящейся на противоположной стороне комнаты, отлетели щепки.
Штефан испуганно отшатнулся назад, а Уайт, не теряя самообладания, отступил на полшага в сторону. Он выглядел немного встревоженным, но отнюдь не обескураженным.
Второго выстрела не последовало. Тем не менее в доме началась такая суматоха, как будто люди Баркова пальнули через открытую дверь из гранатомета. Роберт испуганно заголосил, словно его ранили, и пополз на четвереньках подальше от двери. Охранник бросился к ближайшей стене и плотно прижался к ней, а Дорн, шагнув вперед, тут же делал шаг то вперед, то назад, словно никак не мог решиться, куда же ему пойти. Даже Уайт наконец потерял остатки своей явно наигранной невозмутимости и, сделав еще один, уже более быстрый, шаг в сторону, повернулся к своему коллеге и крикнул:
– Матт! Назад!
Матт быстро и без единого слова отступил в глубь помещения, на ходу вытащив из кармана пистолет – левой рукой, но не менее ловко, чем правой. Он наверняка испытывал сильнейшую боль от раны, но при этом проявлял такое самообладание, какое Штефан наблюдал только у главных героев американских приключенческих фильмов. Уайт, похоже, и в самом деле умел подбирать себе людей. Штефан невольно пожалел, что Роберт не так тщательно подбирал себе охранников: его телохранитель, стоявший у стены, был хотя и довольно храбрым человеком, но недостаточно ловким. Если бы стрелок на улице действительно захотел кого‑то пристрелить, то легко смог бы попасть в этого охранника, как, впрочем, и в Роберта, и в Штефана. Они все несколько секунд были ничем не защищены, предоставляя человеку с оптическим прицелом и твердой рукой прекрасную возможность выбрать себе среди них подходящую цель. Выстрел в дверь был, похоже, всего лишь предупреждением – не таким наглядным, как перерезанное горло Вестманна, но все же достаточно понятным.
И только теперь до Штефана дошло, насколько абсурдными были эти мысли. В самом деле, он спокойно стоял и философски размышлял о достоинствах и недостатках людей Роберта и Уайта, а тем временем на улице полдесятка сумасшедших русских крались через кусты и целились в них из стрелкового оружия – если, конечно, они не приволокли с собой еще минометы и противотанковые управляемые ракеты!
Дорн, похоже, подумал в этот момент о том же самом. Он наконец перестал дергаться взад‑вперед и крикнул:
– Отойдите все подальше от двери, черт бы вас побрал! Вы что, хотите получить пулю в лоб?
Штефан, хотя и не стоял прямо напротив двери, послушно сделал несколько шагов в сторону, тут же оказавшись перед окном, выходившим на пятачок между дверью и гаражной пристройкой. Когда он понял свою ошибку, то спокойно отступил назад. У него совершенно не было страха: что‑то подсказывало ему, что находившиеся снаружи люди не хотят их убивать.
Пока не хотят.
– Вот ведь дерьмо! – выругался Дорн. – О чем эти идиоты думают? Мы ведь находимся не где‑нибудь в Казахстане!
Он резко повернулся к Роберту, все еще стоявшему на четвереньках и вопившему от страха, и прикрикнул на него:
– Да закройте же рот, черт бы вас побрал!
Роберт, смешно ойкнув, замолчал и стал очумело переводить взгляд с Дорна на Штефана и обратно. На втором этаже хлопнула дверь, и Штефан услышал поспешные приближающиеся шаги по лестнице.
– Оставайся наверху! – крикнул он. – И держись подальше от окна!
Шаги Ребекки на секунду стихли, а затем стали так же поспешно удаляться. Она не произнесла ни слова. По‑видимому, Штефан был здесь не единственным, кто в свое время прошел курс обучения, как действовать в экстремальных ситуациях. Уайт удивленно поднял левую бровь, но ничего не сказал.
– Спасибо, – поблагодарил Штефана Дорн.
Он нервно почесал подбородок. Его спокойствие и самообладание испарились, и Штефан сомневался, что они вернутся к нему вновь. Быть может, Штефан раньше переоценивал Дорна. А может, и сам Дорн переоценивал себя.
– Черт возьми, откуда здесь появились эти головорезы? – вопрос Дорна не был обращен к кому‑то конкретно.
– Вы на полном серьезе об этом спрашиваете? – поинтересовался Уайт.
Дорн пристально посмотрел на Уайта, а тот небрежным тоном продолжил:
– Вы сами указали им дорогу сюда. И вы об этом прекрасно знаете.
– Что за глупости? – возмутился Дорн.
– Вы были их единственной зацепкой, – спокойно ответил Уайт. Штефан безуспешно попытался уловить в его голосе хоть намек на упрек или ехидство. Однако Уайт лишь констатировал факт. – Я на месте Баркова‑младшего поступил бы точно так же. Им нужно было вести наблюдение лишь за вами, чтобы рано или поздно вы привели их сюда.
– А кто вам сказал, что это не вы привели их сюда? – спросил Дорн.
– В этом случае они проявили бы себя раньше, – спокойно возразил Уайт. – Или вы думаете, что они специально дожидались, когда здесь появится франкфуртская полиция, чтобы сделать это мероприятие еще более увлекательным?
– Прекратите! – резко сказал Штефан.
Уайт в ответ лишь ухмыльнулся. Дорн несколько секунд задумчиво смотрел на Уайта, а затем произнес:
– Вы правы. Теперь нам нужно как можно быстрее обратиться за помощью. В этом доме есть еще телефоны?
– Целый десяток, – ответил Роберт.
– И все они наверняка не работают, – добавил Уайт и решительно покачал головой. – Забудьте про них. Эти парни позаботились даже о том, чтобы нейтрализовать частоту моего мобильного телефона. Неужели вы и в самом деле надеетесь, что они не удосужились перерезать абсолютно все провода, выходящие из этого дома? Нам придется выкарабкиваться из данной ситуации без чьей‑либо помощи.
Штефан повернулся к Роберту. Тот уже поднялся на ноги, но представлял собой довольно жалкое зрелище. Штефану в течение десяти лет очень хотелось хоть раз увидеть своего шурина в подобном состоянии, однако сейчас он не испытывал радости. Штефан не мог ни злорадствовать, ни даже презирать Роберта.
– А как там твои мобильные телефоны? – спросил Штефан. – Ты же их чуть ли не коллекционировал, не так ли?
– Один телефон находился в БМВ, – ответил Роберт. – Второй лежит в моем дипломате в лимузине. – Он беспомощно приподнял руки. – Мне и в голову не приходило, что…
– Не надо паниковать, – вмешался Уайт. – В конце концов, пока никто не пытается ворваться в дом. Кстати, господин Дорн, вы абсолютно правы: мы находимся не в Казахстане, а потому эти ребята вряд ли станут применять крупнокалиберное оружие или штурмовать дом с криками «Ура!». Это привлекло бы слишком много внимания. – Он посмотрел на часы. – Как вы думаете, когда ваши коллеги в управлении полиции догадаются, что здесь что‑то не так?
– Понятия не имею, – ответил Дорн. – Наверное, через час. А то и позже.
– Прекрасно! – воскликнул Роберт истерическим тоном. – Это значит, что мы уже можем считать себя трупами! Нам остается только стоять и ждать, когда распахнется дверь и всем нам по очереди перережут горло!
Он резко повернулся к своему телохранителю и сказал ему тем же тоном, но уже почти переходя на крик:
– Ну что вы, черт возьми, стоите? Сделайте хоть что‑нибудь за те деньги, которые я вам плачу!
– А что он может сделать? – спокойно спросил Уайт. – Выйти наружу, чтобы его пристрелили?
Он решительным жестом заставил замолчать собиравшегося что‑то возразить Роберта и в свою очередь обратился к его телохранителю:
– У вас есть практический опыт действий в подобных ситуациях?
Охранник отрицательно покачал головой.
– Нет, я прошел только теоретическую подготовку. Но мы должны каждые тридцать минут связываться с нашим центральным офисом. Если я в установленное время не позвоню, они немедленно пришлют сюда машину. – Он посмотрел на часы. – Думаю, это произойдет где‑то минут через двадцать.
– Столько времени у нас не будет, – сказал Уайт.
Штефану было все труднее понимать смысл происходящего. Поведение Уайта и его собеседников казалось ему абсолютно абсурдным: они стояли и разговаривали с таким видом, как будто обсуждали предпоследнюю серию какого‑нибудь дурацкого сериала, пытаясь предугадать, чем там все закончится. А в это время в нескольких десятках метров от них полдюжины профессиональных убийц готовились к тому, чтобы в жизни находившихся в доме людей действительно все закончилось!
Однако и его собственные ощущения удивляли и пугали его. Он напрягал свой внутренний слух и… ничего не слышал. А еще он не испытывал ни малейшего страха. Где‑то глубоко в нем – быть может, еще глубже, чем на уровне подсознания, – что‑то заворочалось. Что‑то мрачное, древнее и невообразимо чуждое. Оно пыталось проснуться, но не могло, потому что оно не имело никакого отношения к той ситуации, в которой сейчас оказался Штефан. Люди Баркова действительно угрожали им, и это было смертельно опасно, но Штефан, наверное, уже так сильно отдалился от мира реального и осязаемого, что подобные угрозы теперь не производили на него особого впечатления. Чем больше Роберт и Дорн паниковали, тем спокойнее становился Штефан. Опасность, исходившая от притаившихся снаружи людей, его не волновала, а если и волновала, то не очень сильно.
– Я посмотрю, как там Ребекка и малышка, – произнес он. – Я скоро вернусь.
– Хорошо, – Уайт ухмыльнулся. – Мы вас подождем.
Дорн нахмурил лоб, но Штефан предпочел не дожидаться его реакции на слова Уайта, а повернулся и стал поспешно подниматься по лестнице.
Ребекка, конечно же, не послушала его совета. Она стояла у окна, разглядывая подъездную дорогу от ворот к дому. Когда он вошел, она даже не оглянулась. Быть может, она знала, кто идет, еще до того, как он открыл дверь.
– Ты их видишь? – спросил Штефан.
– Вон там, в машине. – Ребекка указала подошедшему к окну Штефану на противоположную сторону улицы.
Машина была припаркована напротив ворот, но за пределами пространства, освещаемого находившимися на дворе Роберта светильниками. Даже для Штефана с его необычайно обострившимся зрением сидевшие в машине люди казались только тенями. Он увидел двоих, хотя на заднем сиденье тоже мог кто‑то находиться.
– А вон еще один! – Ребекка указала в сторону ворот.
Проследив взглядом за ее жестом, Штефан в первое мгновение ничего не увидел, однако затем напряг зрение и заметил в кустах чей‑то силуэт.
– Они начали охоту, – пробормотала Ребекка.
Штефан почувствовал, что она использовала это слово машинально. От тех, кто сидел в машине, а также от того, кто прятался в кустах, исходило насилие, которое было накоплено в них, словно электрический заряд. Они еще не выпустили его на волю (не считая убитого ими Вестманна), однако были готовы к этому. Вернее, они жаждали этого.
Стоя у окна и вглядываясь в темноту, Штефан вдруг кое‑что понял. Когда они совсем недавно столкнулись с волками, те тоже излучали насилие, но совсем другого качества. В волках чувствовалась непреклонная воля выжить, победить в борьбе за существование – при любых обстоятельствах и любой ценой, то есть независимо от того, чем ради этого пришлось бы пожертвовать. Но насилие волков было по своей сути оборонительным. Стремление к насилию, которое Штефан почувствовал в русских (а оно исходило от них, словно какой‑то очень неприятный запах), казалось совершенно иным. Оно было… злым. В них ощущалась такая же непреклонная решимость, как и у волков, но она имела совсем другую направленность. Негативную направленность.
– Ты прекрасно понимаешь, что Соня права, – проговорил Штефан через некоторое время.
Как и раньше, он не до конца сформулировал свою мысль, но, как и раньше, Ребекка прекрасно поняла, что он хотел сказать. Штефан невольно спросил себя – а не смогут ли они в будущем общаться телепатически? В будущем? После того как произойдет – что? 
Ребекка ничего ему не ответила, но ее молчание было вполне достаточным ответом. Штефан бросил еще один взгляд на фигуру в кустах и на машину на той стороне улицы и, не заметив ни малейшего движения, обернулся и посмотрел на Еву. Он надеялся, что она спит, однако она сидела, выпрямившись, на кровати и поочередно смотрела то на него, то на Ребекку. Штефан отчетливо почувствовал, что она понимает каждое их слово.
– Я не могу без нее жить, – сказала Ребекка. – Я… я просто не могу, Штефан, пойми же ты, наконец!
Конечно же, он ее понимал. Он знал, что она говорит правду. Но и она знала, что он прав. Ева не могла жить с ними – точнее, не именно с ними, а в этом мире. Положение было просто безвыходным. Более того, Штефану постепенно начинало казаться, что и они с Ребеккой скоро тоже не смогут жить в этом мире.
– Кто‑то из них идет сюда, – неожиданно сказала Ребекка.
Штефан снова повернулся к окну. Задняя дверь машины открылась, и из нее выскользнула стройная фигура. Обе тени на передних сиденьях даже не пошевелились.
Вышедший из машины парень осторожно закрыл дверь, возможно, чтобы излишним шумом случайно не привлечь внимания людей из соседних домов, затем повернулся и медленно пересек проезжую часть улицы.
– Оставайся здесь, – приказал Штефан. – Что бы ни происходило, не выходи из этой комнаты. И присмотри за Евой.
Не дожидаясь ответа Ребекки, Штефан направился к лестнице и спустился в гостиную. Там в его отсутствие ничего не изменилось. Дорн и Уайт по‑прежнему что‑то обсуждали, и только Роберт стал еще бледнее.
– Сюда кто‑то идет, – сказал Штефан. – Один из людей Баркова.
Он показал на дверь. Роберт испуганно вздрогнул, а Дорн, не сдержавшись, резко вскинул руку с пистолетом и направил его на закрытую входную дверь. Только Уайт отреагировал и быстро, и, с точки зрения Штефана, абсолютно правильно: он повернулся к двери, жестом здоровой руки велел телохранителю Роберта встать так, чтобы находиться вне зоны обстрела, когда откроется дверь, и одновременно слегка махнул своей рукой с протезом в сторону Штефана:
– Стойте на месте!
Штефан остановился на предпоследней ступеньке лестницы. Все его органы чувств напряглись до предела, но внешне он остался совершенно спокойным.
Уайт, повернув дверную ручку, чуть‑чуть приоткрыл дверь, а затем сунул руку в карман и вытащил оттуда пистолет. После этого он, протянув свою руку с протезом, полностью открыл дверь. Штефан послушно стоял на предпоследней ступеньке лестницы. Со своего места он прекрасно видел, что происходит перед входом в дом, однако его самого снаружи видно не было.
Человек, подошедший к дому, был примерно такого же роста, как и Штефан, но более крепкого телосложения. Он поднял руки, показывая, что у него нет оружия. Штефан безуспешно пытался увидеть на его лице признаки испуга или хотя бы нервозности. Похоже, этот парень был абсолютно уверен, что с ним ничего не случится.
Уайт заговорил с ним первым, к тому же на русском языке. В первую секунду наемник, неожиданно для себя услышав родную речь, слегка растерялся, а затем тоже что‑то сказал по‑русски. При этом он сделал энергичный жест левой рукой, на который Уайт отреагировал кивком головы.
Затем Уайт, слегка повернувшись, сказал:
– Эти типы, похоже, насмотрелись слишком много фильмов с Джоном Уэйном в главных ролях.
– А что им конкретно нужно? – сдержанно спросил Дорн.
Уайт тихо засмеялся и указал своим протезом на Штефана.
– Им нужны он и его жена. Если они выйдут из дома не позднее чем через пять минут, остальных никто не тронет.
– Какое великодушие! – нервно сказал Дорн. – Они что, и в самом деле думают, что мы выдадим им двоих из нас и затем будем спокойно смотреть, как они их будут убивать?
– То есть, насколько я понял, ваш ответ – «нет»? – спросил Уайт. В его голосе прозвучала некоторая ирония. Не дожидаясь, что еще скажет Дорн, он насмешливо посмотрел на Штефана, холодно улыбнулся, а затем повернулся к Роберту. – А вы какого мнения?
– Вы что, спятили? – возмутился Роберт. – Я не стану жертвовать своей сестрой!
– Так я и думал, – произнес Уайт, вздохнув.
Он снова повернулся к двери и что‑то сказал по‑русски. Наемник отреагировал на его слова пренебрежительной улыбкой и отрицательно покачал головой.
– Что вы ему сказали? – спросил Роберт.
Уайт показал на охранника, стоявшего в стороне. Тот явно нервничал, но в выражении его лица не чувствовалось страха. Из присутствующих в этот момент действительно испытывали страх только Роберт и Дорн.
– Я попросил его позволить вашему телохранителю уйти.
– Что? – удивился Роберт. – Вы рехнулись?
Уайт с сердитым видом повернулся к Роберту:
– Я – нет, а вот вы – вполне возможно! Этот парень не имеет ко всей этой истории никакого отношения! Вы и в самом деле считаете, что он за двадцать марок в час должен позволить себя пристрелить?!
– Я останусь здесь, – заявил охранник.
– Так они все равно не согласились вас отпустить, – сказал Уайт, вздыхая и пожимая плечами. – Однако попытаться все‑таки стоило. Итак, что я должен ему сказать?
– Пусть проваливает ко всем чертям! – отрезал Роберт.
– Как вам будет угодно.
Уайт кивнул и, неторопливо повернувшись к русскому, вдруг молниеносно вскинул руку с пистолетом и выстрелил ему прямо в лоб. Затем он очень быстро – хотя и с довольно хладнокровным видом – сделал шаг назад, захлопнул дверь и тут же отступил в сторону.
Роберт испуганно охнул, да и Дорн издал звук, похожий на испуганный крик.
– Вы что, совсем рехнулись? – выпалил он. – Теперь…
– …их осталось только пятеро, – спокойно закончил фразу Уайт. – Они все равно не оставят никого из нас в живых. Или вы действительно думаете, что обещаниям этих убийц можно верить?
Он засмеялся. Через секунду, словно в подтверждение его слов, во входной двери появились еще три дырки с рваными краями. Пули с глухим стуком врезались в противоположную стену, а еще одна пуля вдребезги разнесла стекло в окне возле двери. Затем стрельба прекратилась. Русские наверняка не рассчитывали на то, что в кого‑то попадут, – эти выстрелы были всего лишь реакцией разгневанных наемников на смерть их товарища, не более того.
Уайт без малейшей спешки отошел подальше от входной двери, жестом показав охраннику последовать его примеру.
– Один – ноль в пользу принимающей стороны, – радостно сказал он. – Теперь подача отряда Баркова.
Стекло в большом окне разлетелось на осколки, и в тот же миг полетели во все стороны стекла бара, разбитые бутылки и брызги спиртных напитков. Заявление Роберта о том, что у него в окнах стоят пуленепробиваемые стекла, явно не соответствовало действительности.
Роберт начал истерически кричать и метаться по комнате, как перепуганная курица. Дорн, изловчившись, схватил его и затащил в безопасное место – под окно. Уайт жестом показал охраннику занять позицию под другим окном, а затем повернулся к Штефану и бросил ему свой пистолет. Не успел Штефан его поймать, как Уайт уже вытащил из‑за пояса еще один пистолет – большего калибра. Он прошмыгнул, пригнувшись, под разбитым окном, прижался к стене с другой его стороны и внимательно оглядел комнату.
От металлической рамы окна рядом с его лицом отлетели искры. Уайт отдернул голову и выругался.
– Вот ведь чертов идиот! – крикнул Дорн, глядя на Уайта. – Зачем вы это сделали?! Теперь они сразу же нападут на нас! Мы могли бы выиграть время!
– Пять минут? – Уайт презрительно рассмеялся. – Это нас не спасло бы.
– Если бы мы подольше вели с ними переговоры, то…
– Ерунда! – перебил его Уайт. – Чего вы, собственно, ожидаете? Что у нас тут будут затяжные боевые действия с перемирием и переговорами? Нет, такие события происходят очень быстро, можете мне поверить. Вся эта возня закончится уже через минуту.
Еще одна пуля чиркнула по металлической раме рядом с его лицом и затем разнесла в кусочки вазу, стоявшую на столе у противоположной стены комнаты. Уайт скорчил недовольную гримасу, но затем сказал с некоторой долей уважения:
– А они хорошо стреляют!
– У них, скорее всего, оптические прицелы, – заныл Роберт. – Мы… мы все умрем!
– Насколько я знаю, у этих парней есть приборы ночного видения, а на оружии – инфракрасные прицельные приспособления, – сказал Уайт таким тоном, будто это его радовало. – Поэтому не тряситесь так от страха, иначе будете для них прекрасной мишенью.
Он молниеносно высунулся из окна и, не целясь, выстрелил в темноту. Звук его выстрела был таким громким, как будто он выпалил из пушки.
– Штефан! – крикнул Уайт. – Бегите наверх! И берегите патроны! В магазине их еще восемь!
Штефан развернулся и побежал вверх по лестнице, а Уайт тем временем еще раз выстрелил из пистолета. Дорн что‑то прокричал вслед Штефану, но Штефан не разобрал что. Вбежав в комнату Ребекки, он с ужасом увидел, что она, не прячась, стоит возле окна и смотрит наружу, как будто наблюдает за карнавальным шествием, а не за атакой небольшой армии, намеревавшейся убить всех их.
Двумя стремительными шагами он подскочил к Ребекке, оттащил ее от окна и прижал к стене.
– Ты что, с ума сошла? – раздраженно прошептал он. – У них есть приборы ночного видения!
– Они уже там, – сказала Ребекка.
– Конечно, они там! Они…
И тут Штефан понял, кого Ребекка имела в виду. Он с колотящимся сердцем осторожно выглянул из окна. Весь сад словно вымер: в нем не было видно абсолютно никого и лишь какие‑то бесформенные тени сновали туда‑сюда, то сливаясь воедино, то снова разъединяясь. Однако Штефан почувствовал, что Ребекка права. В темноте сада таились какие‑то существа, которые могли передвигаться так проворно и незаметно, что даже Штефан с его необычайно обострившимся зрением не мог их увидеть. И эти существа на кого‑то охотились.
– Возможно, они расправятся с русскими, – прошептал Штефан.
«А затем – с нами», – мысленно добавил он. Матт оказал им медвежью услугу, выстрелив в Соню: теперь им вряд ли следовало ждать какой‑либо помощи от Сони и ее брата. Как раз наоборот: на ее месте Штефан спокойно дождался бы, когда русские выполнят всю грязную работу, а затем забрал бы ребенка и исчез отсюда.
Несколько секунд он вполне серьезно размышлял над тем, насколько реально ему, Ребекке и Еве, дождавшись начала схватки на первом этаже, под шумок ускользнуть из дома. Их шансы удрать среди начавшейся неразберихи были, конечно, невысоки, но уж лучше предпринять такую попытку, чем остаться здесь и ждать, когда до них доберутся.
Однако, поразмыслив, Штефан пришел к выводу, что у них ничего не получится: даже если им и удастся ускользнуть от русских, они тут же натолкнутся на Соню и ее брата…
Штефан оторвал взгляд от улицы и посмотрел на видневшуюся на небе луну. Он почувствовал исходившую от нее ауру. Она притягивала его. Казалось, еле слышный голос нашептывал ему жуткие истории из другого, абсолютно неведомого ему мира, тем самым сближая Штефана с этим миром и укрепляя его внутреннюю силу. Он не знал, как долго еще сможет сопротивляться влиянию этой ауры. По всей видимости, не очень долго.
И что тогда?
Он решил не искать ответ на этот вопрос, а отодвинул задвижку окна и открыл его. Холодный ночной воздух и целые потоки различных запахов и звуков хлынули в комнату. Штефан почувствовал, что на него кто‑то смотрит. Этот кто‑то дрожал от гнева и ярости, но терпеливо выжидал, понимая, что его момент еще не наступил.
На первом этаже дома раздался выстрел. Его грохот показался необычайно громким даже наверху. На этот раз Уайт, похоже, прицелился как следует: Штефан увидел, как от крыла стоявшего на той стороне улицы автомобиля отлетели искры. В ответ на этот выстрел из автомобиля метнулись две бесшумные оранжево‑желтые молнии. У русских к оружию, по всей видимости, были привинчены глушители. Тем не менее грохота пистолета Уайта вполне должно было хватить для того, чтобы переполошить всех соседей Роберта. Вероятно, именно с этой целью он и расходовал столь ценные патроны.
– Они приближаются, – сказал Штефан.
Через сад проворно шмыгнули две или даже три тени. Человеческие тени. Штефан был уверен, что Уайт и другие люди на первом этаже их не заметили.
Он поднял пистолет, прицелился в одну из расплывчатых теней, но, так и не выстрелив, опустил руку. Он еще никогда не стрелял прицельно из пистолета, тем более на таком расстоянии, а потому вероятность того, что он попадет, была один к миллиону.
Решив не тратить попусту патроны и не выдавать стрельбой свое местонахождение, он отступил в сторону от окна и протянул пистолет Ребекке.
– Я пойду вниз, – пояснил он, – а ты оставайся здесь. Если появится Соня или ее брат, стреляй им прямо в голову.
– Как в фильмах про зомби? – спросила Ребекка.
Она попыталась засмеяться, однако не смогла, так как сильно нервничала.
Штефан кивнул.
– Думаю, что с пулей в мозгу не смогут выжить даже и они.
Еще до того, как Ребекка успела что‑то ответить, он быстро развернулся и вышел из комнаты. На первом этаже царила полная тишина, но Штефан почти физически ощутил напряжение, которое охватило всех, кто там был. Уайт стоял там же, где и раньше, а Дорн и охранник заняли более выгодные для себя позиции. Роберт, спрятавшись за диваном, дрожал от страха, но, по крайней мере, перестал ныть. Штефан отчетливо почувствовал запах его пота, усилившийся из‑за охватившей Роберта паники, и едва сумел подавить вдруг возникшее жгучее желание наброситься на него и, впившись ему в шею зубами, попробовать его кровь на вкус и…
Штефан закрыл на секунду глаза, сжал кисти в кулаки и изо всех сил попытался подавить жуткие желания, которые стали выползать из глубины его души, как огненная лава из жерла кратера неожиданно проснувшегося вулкана – клокочущая лава, которую почти невозможно было удержать.
Но Штефану это удалось. Таившийся в его душе волк в очередной раз отступил. Однако Штефан осознавал, что он выиграл сражение, но не войну. Скрывающееся в нем существо подчинилось воле Штефана лишь потому, что еще не пришло его время. А это время придет – Штефан почти не сомневался в этом.
– Они идут сюда, – сказал Штефан. – Их трое.
Уайт в ответ лишь коротко кивнул, а Дорн схватил свой пистолет обеими руками. Через секунду стекло еще в одном окне разлетелось на кусочки и в комнату ввалились две фигуры в темной одежде.
Но они ввалились через другое окно.
Штефан, как и все остальные, слишком поздно понял, что выстрел по окну был всего лишь отвлекающим маневром. Когда они все смотрели на разлетающиеся осколки стекла, через другое окно в помещение молниеносно заскочил наемник и, подняв автомат, резанул по комнате длинной грохочущей очередью. Вслед за ним через то же окно заскочил еще один русский, который тут же врезал Уайту локтем по горлу, а затем, когда Уайт согнулся, прикладом своего автомата стукнул его по затылку.
Все произошло невероятно быстро. Как и предсказывал Уайт, схватка представляла собой не затяжной бой, а невообразимо короткую вспышку насилия, которая огненным ураганом пронеслась по дому, сметая все на своем пути. Дорн вскрикнул и повалился набок, а охранник стремительно покатился по полу, отчаянно пытаясь уклониться от пуль, ударявшихся в каком‑то сантиметре от него. Роберт истошно заголосил, и Штефан по тону его голоса понял, что пули и его не обошли стороной. В этот момент в комнату через только что разбитое окно заскочила третья фигура в темной одежде.
Волк, затаившийся внутри Штефана, пронзительно взвыл. На этот раз его натиск был таким решительным, что Штефан не смог оказать никакого сопротивления. Да он и не пытался. Одним мощным прыжком перескочив через перила лестницы, Штефан сделал кувырок и, быстро поднявшись на ноги, бросился к наемнику.
Тот – вопреки надеждам Штефана – вовсе не растерялся от неожиданного нападения, а сразу же молниеносным движением направил свое оружие на нового противника. Ствол с силой уперся Штефану в живот. Однако, как ни странно, вызванная этим ударом боль, от которой в обычных условиях можно было потерять сознание, в данной ситуации не возымела никакого эффекта. Более того, она не только не причинила Штефану вред, но и тут же трансформировалась внутри него в такое неудержимое бешенство, что это только придало ему дополнительных сил. Еще до того, как наемник успел надавить на спусковой крючок, Штефан, используя инерцию движения своего противника, вырвал у него оружие из рук и тут же заехал ему прикладом по лицу с такой силой, что наемник, не издав ни единого звука, перевалился через подоконник и упал с наружной стороны окна.
Мгновение спустя Штефан почувствовал, как что‑то ударилось ему в бок. Он зашатался, выронил выхваченное у наемника оружие и недоуменно посмотрел на кровь, стремительно пропитывавшую его рубашку. Он почти не ощутил боли, но, когда захотел сделать шаг, ноги ему отказали. Штефан опустился на колени и попытался вытянуть перед собой руки, чтобы хоть как‑то смягчить удар от падения, но тут же почувствовал, что и руки его уже не слушаются. Он в полном бессилии рухнул вперед лицом на пол. Этот удар причинил ему гораздо больше боли, чем вонзившаяся в его бок пуля.
Но это уже не имело никакого значения. Штефан понял: еще несколько секунд – и он уже вообще ничего не будет чувствовать. Все быстрее и быстрее соскальзывая в черную бездну небытия, Штефан, тем не менее, сумел напоследок разглядеть то, что происходило вокруг, до мельчайших деталей. Наемники выиграли схватку, которая, как и предсказывал Уайт, длилась менее минуты. Уайт лежал на полу, схватившись обеими руками за горло и отчаянно пытаясь восстановить дыхание. Роберт с воплями извивался возле дивана, обхватив руками колено, которое шальная пуля превратила в кровавое месиво; из раны торчали разломанные кости. Дорн стоял на коленях, уставившись на свою левую ладонь: в ней зияло пулевое отверстие размером с большую монету. Телохранитель Роберта был мертв. Штефан взглянул на него лишь краешком глаза, однако отчетливо почувствовал, что в этом неподвижном теле жизнь уже угасла.
Все закончилось. Можно было ставить точку.
Но Штефан неожиданно осознал, что он ранен вовсе не смертельно. В тканях вокруг его раны начался процесс регенерации, и рана стала постепенно затягиваться. Это происходило с фантастической быстротой. Штефан отчетливо ощущал, как поврежденная плоть вокруг пробитого пулей отверстия и сама пуля постепенно словно бы испарялись, а на их месте тут же образовывалась новая плоть. Вероятно, всего лишь через несколько минут он снова сможет встать на ноги.
Но этих нескольких минут у него не было.
Один из наемников неторопливо обошел вокруг дивана и направил свое оружие на Роберта, чтобы заставить его прекратить истошно вопить – отныне и навсегда. Второй наемник вынул из автомата пустой магазин и вставил новый. Штефан почему‑то вспомнил о Матте, и его даже порадовало, что того здесь не было.
Он все равно ничего не смог бы изменить. Просто стал бы еще одной жертвой озверевших русских.
Штефан попытался приподняться – и тут же почувствовал невыносимую боль в боку.
Раздался выстрел. Пуля не попала Роберту в лицо, а только чиркнула по его щеке, оставив после себя кровоточащий след. Наемник покачал головой и подошел к Роберту на шаг, чтобы наверняка не промахнуться.
И вдруг через разбитое окно в дом влетела огромная черная тень, которая тут же накинулась на одного из наемников и сбила его с ног.
Тот не успел даже вскрикнуть. Его тело еще не коснулось пола, а зубы падающего вместе с ним волка уже вцепились ему в горло и перекусили его. Штефан почувствовал запах свежей пульсирующей крови и предсмертную дрожь умирающего человека, и оба эти ощущения моментально восприняло таившееся глубоко в нем бестелесное существо. Волк внутри Штефана так и не пробудился, однако Штефан почувствовал, что если скрывающийся в нем и постепенно набирающий силу зверь еще раз проснется, то, наверное, навсегда.
А в комнате бушевал реальный и гораздо более решительный волк. Наемник, решивший прикончить Роберта, бросил свою беспомощную жертву и молниеносно направил оружие на зверя. Он, конечно же, не видел, что секунду назад произошло за его спиной, но интуиция воина просигнализировала ему о новой опасности и о том, что следовало немедленно повернуться к ней лицом.
Уайт с силой бросил в наемника свой пистолет. Тот угодил русскому в бедро, не причинив ему сколько‑нибудь серьезного вреда, однако наемник, уже нажимавший на спусковой крючок, от неожиданности слегка дернулся, и выпущенная им из автомата короткая очередь не попала по волку, а лишь вспорола обшивку спинки дивана. В следующий миг волк уже прыгнул на наемника.
Тот от удара волчьих лап свалился на пол. Упав рядом с Робертом, он попытался развернуть свое оружие в сторону зверя, но тут же взвыл от боли: зубы волка впились ему в локоть. Штефан услышал, как затрещали кости, и ощутил захлестнувшую наемника волну боли и смертельного страха. Подгоняемый постепенно просыпающимися в нем звериными инстинктами, Штефан попытался приподняться, и на этот раз это ему удалось.
Однако волк не нуждался в чьей‑либо помощи. Он не просто впился в руку наемника зубами, а откусил ее чуть ниже локтя – точно так, как он это сделал с рукой другого наемника во дворе больницы. Теперь зверь набросился на русского, скорее пытаясь не убить его, а обезвредить.
Крик наемника постепенно затих. Он был еще жив, но его лицо вдруг стало неподвижным, как у трупа, а взгляд широко раскрытых глаз был направлен куда‑то в пустоту. Судьба, оставив русского после такого ужасного ранения живым, смилостивилась: теперь он был в шоковом состоянии и не ощущал никакой боли. По крайней мере, Штефану так показалось.
Волк, рыча, отступил чуть‑чуть назад. Зверь не стал перегрызать горло своей жертве: он ведь был не на охоте, а просто защищал своих сородичей. Быстро и очень внимательно осмотрев комнату, волк медленно и без каких‑либо внешних проявлений враждебности направился к Штефану. Глаза зверя, казавшиеся почти человеческими, посмотрели на Штефана так, что тот сразу же успокоился. Штефан понял, что Соня его простила. В конце концов, они были сородичами, что бы между ними ни происходило.
Дорн неожиданно вскрикнул, схватил здоровой рукой свой пистолет, упавший перед этим на пол, и прицелился в зверя. Штефан тут же попытался выбить оружие у него из руки, но он явно переоценил свои физические возможности: его удар ушел в пустоту и, потеряв равновесие, Штефан рухнул на пол. Он тут же встал на четвереньки, превозмогая острую боль в боку. За ту секунду, в течение которой он не смотрел на Дорна, ситуация кардинально изменилась. Дорн уже лежал на спине, а волчица сидела на его груди, угрожающе скаля зубы. Из ее рта на лицо Дорна капала кровь и слюна.
– Не двигайтесь! – крикнул Штефан. – Ради Бога, не двигайтесь!
Ему показалось, что Дорн даже не услышал его слов. Полицейский в упор смотрел на волчицу, и в его глазах Штефан заметил такой блеск, какой бывает в глазах у сумасшедших. Дорн и без окриков Штефана в этот момент был, похоже, не в состоянии пошевелиться.
Штефан привстал и, не сходя с места, взмахнул рукой, чтобы привлечь внимание волчицы.
– Нет! – сказал он. – Не убивай его! Он тут совсем ни при чем!
Волчица подняла голову и посмотрела на Штефана. Он заметил, что в ней происходит напряженная борьба – борьба между древними инстинктами и чем‑то таким, что, возможно, не совсем соответствовало человеческому сознанию, но было сродни ему. Штефан не знал, понимает ли Соня в этом обличье его слова, или же они звучат для нее примерно так же, как волчье рычание для него.
Впрочем, слова уже все равно не имели никакого значения.
Через несколько секунд, показавшихся Штефану целой вечностью, волчица опустила голову, осторожно коснулась зубами шеи Дорна и слегка надкусила его кожу.
Этот укус был очень слабым – в результате на коже проступила одна‑единственная капелька крови. Затем волчица выпрямилась, сделала шаг назад и одним мощным прыжком выскочила в окно.

Где‑то вдалеке раздавалось постепенно приближающееся завывание сирены, однако в доме стояла жуткая тишина. Никто не двигался. Хрипы, издаваемые раненым наемником, стихли, и даже Роберт перестал вопить. «Затишье после бури», – подумал Штефан. Оно было не таким жутким и полным скрытой угрозы, как перед бурей, но в нем чувствовался ужас от осознания того, что здесь только что произошло.
Штефан сконцентрировал свое восприятие на втором этаже. Там тоже царила тишина, но какая‑то пугающая. Штефан подполз на четвереньках к Дорну и помог ему приподняться.
– Все в порядке? – спросил он.
Дорн в ответ машинально кивнул и потрогал пальцами здоровой руки свое горло. Когда он увидел на них размазавшуюся ярко‑красную кровь, на его лице появилось выражение необычайного удивления.
– Что… что это было? – пробормотал он.
– Вы верите в оборотней? – спросил Штефан и горько засмеялся. – Если нет, то сейчас как раз подходящий момент для того, чтобы начать в них верить.
Дорн пристально посмотрел на Штефана. Его лицо выражало теперь не удивление, а что‑то совсем другое. Быть может, он сейчас балансировал на грани безумия. Но затем в нем, по‑видимому, сработал защитный механизм, и его взгляд стал таким, как всегда.
– Со мной все в порядке, – сказал он.
Очевидно вспомнив о своей простреленной руке, Дорн добавил:
– Во всяком случае, я еще жив.
– Чтобы и дальше оставаться в живых, вам обоим лучше пригнуть головы, – раздался голос Уайта с другой стороны комнаты. Он говорил с большим трудом, буквально выдавливая из себя каждое слово. Было, впрочем, даже удивительно, как это удар русского не размозжил ему гортань. – Еще не все закончилось.
Словно в подтверждение его слов на улице раздался одиночный выстрел, за которым послышался пронзительный визг. Однако Штефан не обратил на это никакого внимания. Русские теперь, конечно же, станут палить по волкам, попасть в которых им совсем не трудно. Когда они поймут, что от этих попаданий все равно нет никакого толку, будет уже слишком поздно.
Завывание сирены раздавалось все ближе и ближе. Штефан расслышал звуки еще одной или даже двух сирен. Соседи, по‑видимому, все же вызвали полицию. Первая полицейская машина должна была появиться возле дома Роберта минуты через две или три, не позже. Не так уж много времени оставалось у русских на то, чтобы еще раз атаковать дом. Если Барков‑младший хоть что‑то соображал, он должен был собрать остатки своего отряда, если еще хоть кто‑то из наемников был жив, и немедленно дать отсюда деру.
– Оставайтесь здесь, – сказал Штефан Дорну, а сам подполз на четвереньках к окну и осторожно выглянул из него.
Тот наемник, который от его удара прикладом вывалился через окно наружу, уже куда‑то исчез. По‑видимому, его утащили волки. А может, он пришел в себя и предпочел ретироваться отсюда подальше. Штефан был бы этому даже рад – и так уже погибло слишком много людей.
Он еще раз настороженно оглядел сад, затем повернулся и направился к своему шурину. Роберт к тому моменту уже вскарабкался на изрешеченный пулями диван и сидел там, вытянув свою правую ногу. Он дрожал всем телом, и Штефану не нужно было обладать по‑волчьи острым нюхом, чтобы понять, что Роберт наделал в штаны. Однако и это не вызвало у Штефана даже малейшего злорадства. Роберт теперь так мало для него значил, что Штефан уже не испытывал к нему неприязни.
– Я поищу Матта, – сказал Уайт. – Что‑то тут не так. Он давно должен был здесь появиться.
У Штефана было более конкретное предположение относительно того, что именно с Маттом «не так»: волки простили Штефана, потому что считали его своим сородичем, а вот выстреливший в Соню Матт был для них чужаком. Кроме того, Штефан отчетливо чувствовал, что за дверью, в сторону которой указал Уайт, нет ни одного живого существа.
Тем не менее Штефан кивнул. Пока Уайт, пригнувшись, зигзагами перебегал через комнату, Штефан опустился на колени рядом с Робертом, порыскал взглядом по сторонам и, не найдя ничего более подходящего, протянул руку к пряжке поясного ремня Роберта и, расстегнув ее, стал вытягивать ремень. Роберт, вопреки ожиданиям Штефана, хотя и испытывал сильную боль, все же нашел в себе силы приподняться и помочь Штефану вытащить ремень.
От этого внезапного проявления мужества со стороны шурина Штефан даже почувствовал какое‑то – абсурдное в данный момент – разочарование, как будто ему больше пришлось бы по душе, если бы Роберт начал трусливо и жалобно хныкать.
При помощи ремня Штефан перетянул, как сумел, ногу Роберта выше колена. Рана продолжала кровоточить, но уже не так сильно, как раньше. Роберту, наверное, придется расстаться с ногой, но жить он наверняка будет.
– Не переживай, – произнес Штефан. – Ты поправишься. Полиция уже едет сюда – слышишь?
Завывание сирены раздавалось совсем близко – полицейские были уже где‑то в минуте езды, если не ближе. Штефан осторожно выглянул из‑за спинки дивана и увидел через окно, что автомобили русских по‑прежнему стоят на другой стороне улицы. Штефан решил, что они, возможно, предпочли уйти отсюда пешком.
Роберт снова запричитал, но на этот раз уже не от боли. Он неотрывно смотрел на Штефана, и в его глазах светился ужас.
– Что… что это? Что с тобой произошло?
– Со мной все в порядке, – ответил Штефан.
Роберт тут же замотал головой, а его голос с каждым словом звучал все пронзительнее.
– В тебя… в тебя попала пуля! – вскричал он, запинаясь. – Я сам это видел.
– Она только чиркнула, и…
– А твое лицо?! – не унимался Роберт. – Оно было порезано! Я сам это видел! Ты порезался, когда выбил дверное стекло!
Роберт поднял руку – так быстро, что Штефан не успел уклониться, – и больно впился пальцами в щеку своего зятя.
– А теперь у тебя на щеке ничего нет! – завизжал Роберт. – От раны не осталось и следа! Ты кто?
Штефан отбросил руку Роберта в сторону. Ну, конечно же, от раны на его щеке не осталось и следа. Он уже даже забыл про нее.
А Роберт – нет. Он все сильнее трясся от страха, и Штефан по запаху почувствовал, что его шурин снова обмочился. Он, похоже, был на грани сумасшествия.
– Ты кто? – снова взвизгнул Роберт. – Что… что здесь происходит? Ты кто?!
– Успокойся, – сказал Штефан. – Я тебе все объясню. Позже. А сейчас нам нужно заняться твоей раной.
Это была ложь. Уже не будет никакого «позже». По крайней мере для него с Ребеккой. Однако у Штефана не было времени пытаться объяснить Роберту то, что он и сам не мог понять. А может, просто не хотел понять. Штефан наклонился вперед, чтобы положить ногу шурина более удобно, но Роберт с воплем оттолкнул руки Штефана и попытался отползти назад, хотя даже малейшее движение причиняло ему сильную боль.
– Не прикасайся ко мне! – крикнул он. – Не прикасайся ко мне, монстр!
Штефан еще раз попытался его успокоить. Он вполне мог понять шурина. Роберт находился в таком состоянии, что вот‑вот мог потерять рассудок, а потому Штефану нужно было вести себя очень осмотрительно.
– Возьми себя в руки, – как можно спокойнее произнес Штефан. – Скоро приедут врачи.
Роберт что‑то провизжал, но Штефан его уже не слушал: он осторожно поднял голову и посмотрел в разбитое окно. Вой сирены раздавался уже совсем близко. Штефан увидел приближающиеся по улице яркие фары и синий проблесковый маячок автомобиля. Полицейская машина, взвизгнув шинами, резко остановилась метрах в десяти или двенадцати от автомобиля наемников и…
…через секунду взлетела на воздух.
Штефан заметил красновато‑белую вспышку, метнувшуюся из окна задней двери машины русских, и буквально в то же мгновение полицейская машина превратилась в огромный пылающий факел, от которого во все стороны летели горящие обломки. Ударная волна от взрыва докатилась до дома Роберта. Штефану даже показалось, что он чувствует жар пламени.
Штефан с опозданием на полсекунды нырнул под защиту спинки дивана. Остатки стекол в окнах пронзительно задребезжали. Мелкие обломки взорванного автомобиля посыпались огненным градом в сад и на крышу дома, а где‑то по соседству сработали три или четыре сигнализации.
– О Господи! – ахнул Роберт. – Что случилось?
Штефан ничего не ответил: он совершенно растерялся. Он был морально готов к чему угодно, но только не к тому, что у Баркова и его людей хватит ума начать здесь самую настоящую войну. А это в конечном счете означало, что…
Штефану было страшно даже подумать о том, что это означало.
И тут он услышал, как смотревший в окно Дорн издал испуганный возглас, Штефан невольно поднял глаза и снова посмотрел в окно.
То, что он увидел, заставило его замереть.
Полицейская машина пылала вовсю, отбрасывая мечущиеся красновато‑белые отблески, от которых во тьме ночи плясали жуткие причудливые тени. Эти отблески были такими яркими, что у Штефана на глазах выступили слезы. Автомобиль русских теперь казался поблескивающим призрачным существом, контуры которого сливались с ярким ореолом пожара. Тем не менее Штефан заметил, как открылась правая передняя дверь машины русских. Из нее вынырнула стройная фигура, которая не спеша обогнула горящую полицейскую машину, причем так близко от нее, что Штефан невольно удивился, как этот человек может выносить столь сильный жар. А еще Штефан увидел на плече у этого наемника какой‑то предмет, похожий на толстую трубу длиной около метра.
Едва до Штефана дошло, что это такое, как внутри трубы сверкнула яркая вспышка. Дорн успел отчаянно крикнуть: «Ложись!» – и повалиться на пол.
Штефан тоже бросился на пол, перевернулся и увидел, как над ним мелькнуло что‑то яркое.
Ракета пронеслась через комнату, пробила тонкую перегородку и разорвалась в соседнем помещении.
Эффект от взрыва был просто умопомрачительным.
Похожий на раскат грома жуткий грохот потряс дом до самого основания. Перегородка полностью развалилась и осыпала комнату градом обломков, кусками загоревшихся обоев и просто горячей пылью. Стекла в комнате, которые еще были целы, разлетелись на кусочки. Ударная волна опрокинула мебель и разбросала лежавших на полу людей в разные стороны. Грохот и жар были просто неописуемыми. Штефан, которого ударной волной с силой отшвырнуло под окно, заорал от боли, закрыл лицо руками и едва не потерял сознание. Несколько раскаленных мелких осколков кирпичей угодили ему в голову и в грудь. Тем не менее он успел заметить, что Роберт закричал: он шевелил губами, однако звук его крика потонул в грохоте падающих обломков.
Из облака пыли вынырнула фигура в горящем плаще – это был Уайт. Он пронзительно вопил, но у него все‑таки хватало самообладания хотя бы попытаться стащить с себя горящую одежду. Однако ему очень мешала его раненая рука. Языки пламени, которые поначалу охватили его плащ лишь на спине, теперь распространились уже и на левый рукав и плечо и даже пытались укусить его за лицо.
Штефан поднялся на ноги, подскочил к Уайту и ухватился обеими руками за его плащ. Ткань начала рваться, словно это была бумага. Не чувствуя особого сопротивления, Штефан разорвал плащ на части, отшвырнул горящие куски материи в сторону и поспешно утащил Уайта под прикрытие стены.
– Что произошло? Вы сильно ранены? Где Матт? – выпалил Штефан на одном дыхании.
Уайт покачал головой, что, по‑видимому, было ответом на все три вопроса: он толком не знал, что произошло; он не сильно ранен; его коллеги уже наверняка не было в живых. Через долю секунды Уайт открыл рот и начал что‑то говорить, но его слова тут же утонули в грохоте автоматной очереди. Пули забарабанили по обломкам перегородки и опрокинутой мебели, но все они легли далеко от Штефана и Уайта.
Уайт провел ладонью по лицу, чтобы вытереть кровь. Его левая щека была серьезно обожжена.
– Уж в чем‑чем, а в настойчивости этим парням не откажешь, – заметил он.
Снова раздалась короткая очередь из автомата, но на этот раз пули стукнулись о стену и оконную раму прямо над их головами. Уайт невольно втянул голову в плечи.
– Они пристреливаются, – сказал он с отчаянием в голосе. – Где мое оружие?
Его рука юркнула туда, где должен был находиться карман плаща, но тут он, по‑видимому, вспомнил, что его плащ валяется, разорванный на части, в другом конце комнаты. Он стал искать его взглядом, однако Штефан решительно покачал головой.
– Даже и не пытайтесь, – произнес он. – Они тут же сделают из вас решето.
Уайт засмеялся.
– Ну что же, врач говорил, что моим легким нужно побольше свежего воздуха. Хотя, наверное, он имел в виду какой‑нибудь другой способ.
Штефан окинул комнату встревоженным взглядом. В помещении за разрушенной перегородкой вовсю полыхал огонь, да и вокруг них было множество маленьких очагов пожара, которые могли быстро разгореться, если их своевременно не потушить.
– Где же ваши приятели? – спросил Уайт.
– Полицейские? – Штефан покачал головой. – А какой от них толк? Эти головорезы и их отправят на тот свет.
– Я не про полицию, – поправил его Уайт.
Штефан понял, кого имел в виду Уайт, и гневно уставился на американца.
– Они мне не приятели! – резко сказал он. – И вам лучше надеяться на то, что вы их больше не увидите. Вы разве не поняли, что здесь произошло?
– Да нет, понял, – ответил Уайт теперь уже совершенно серьезно. – Мне просто очень трудно в это поверить.
Еще одна автоматная очередь прервала их разговор. Штефан отчетливо почувствовал, что теперь стреляли с более близкого расстояния. Штефан понимал, что им как можно быстрее нужно было раздобыть какое‑нибудь оружие!
– Сколько у вас осталось патронов? – спросил он у Дорна, повернувшись к нему.
– Совсем мало, – ответил полицейский. – Я…
Раздался одиночный выстрел. В нескольких сантиметрах от лица Дорна оконная рама разлетелась на кусочки, осыпав его щеку мелкими осколками. Дорн поспешно пригнулся и втянул голову в плечи.
Откуда‑то со второго этажа послышался звон разбившегося стекла, и через секунду Штефан услышал крик Ребекки.
Все остальное тут же стало для него совершенно неважным. Штефан вскочил на ноги и гигантскими прыжками бросился к лестнице. Уайт что‑то прокричал ему вслед, но его голос потонул в грохоте автоматной очереди. Слева и справа от Штефана засвистели пули, ударяясь о пол и противоположную стену. Одна из них чиркнула его по рукаву. Но это не могло его остановить. Он зигзагами добежал до лестницы и, перескакивая через три ступеньки, помчался на второй этаж. Ребекка больше не кричала, но через закрытую дверь ее комнаты Штефан услышал звуки отчаянной борьбы.
Он побежал еще быстрее и, ударив дверь плечом, ворвался в комнату.
По инерции он пробежал вперед и едва не потерял равновесие. Вовремя ухватившись за край кровати, он сумел удержаться на ногах и поспешно огляделся.
То, что он увидел, было самым настоящим кошмаром.
Ева лежала на кровати. Она казалась очень‑очень маленькой и всеми забытой. Ее глаза были широко открыты, но они уже ничего не видели: кто‑то свернул ей шею.
Ребекки в комнате не было, однако из ванной доносились звуки ожесточенной схватки: гневное рычание, щелканье зубов, звон разбиваемого стекла, глухие удары, хрипы и треск. Штефан бросился к ванной и увидел через открытую дверь две неистово дергающиеся тени. Ему в ноздри ударил сладкий запах крови. Он стал наугад шарить руками по стене и, наконец найдя выключатель, надавил на него. Тут же вспыхнувшая на потолке неоновая лампа заполнила ванную ярким светом. То, что Штефан увидел, показалось ему уже даже не кошмаром, а чем‑то еще более жутким.
Ребекка сидела в душевой кабинке, одна из стеклянных стенок которой была разбита, а по белому фарфоровому полу струилась кровь.
Над ней склонился огромный абсолютно белый волк. Он впился зубами в ее плечо и так остервенело рвал ее тело, что ее руки и ноги беспорядочно дергались. Даже если она поначалу и пыталась сопротивляться, то теперь, похоже, уже сдалась. Тем не менее волк продолжал яростно терзать ее и дальше. На ее теле было уже с полдесятка ужасных ран, а белое чудовище снова и снова кусало ее.
С первого этажа послышались звуки выстрелов, а затем пронзительные крики, как будто одновременно кричали три или четыре человека. Через секунду раздался взрыв, и его грохот наконец вывел Штефана из оцепенения. Подскочив к волку, он схватил его сзади за шею и одним рывком оттащил от Ребекки. Зверь пронзительно взвыл (по‑видимому, не столько от боли, сколько от удивления), а Штефан, не теряя времени, приподнял волка и, развернувшись, с огромной силой ударил его об облицованную кафелем стену ванной. Волк, заскулив, рухнул на пол, а Штефан тут же повернулся к Ребекке и склонился над ней.
Пока он возился с волком, она сползла вниз и теперь лежала на дне душевой кабинки, касаясь лицом окрасившейся кровью воды. Воды там скопилось немного, лужица была глубиной всего лишь в три или четыре сантиметра, но этого было вполне достаточно, чтобы человек в бессознательном состоянии, попытавшись сделать вдох, захлебнулся.
Штефан схватил Ребекку за плечи и так поспешно поднял ее, что она невольно ударилась затылком о металлическое обрамление стенки душевой кабинки, и по стеклу тут же побежала трещина.
Ребекка не издала ни звука. Она не издала ни звука даже после того, как Штефан сильно потряс ее за плечи, и ее голова заболталась из стороны в сторону.
Ребекка была мертва.
Волк успел перегрызть ей горло.
Штефан пронзительно закричал, обхватил Ребекку за плечи и прижал ее к себе так сильно, что, будь она жива, не смогла бы дышать. Он снова и снова звал ее по имени, хотя и понимал, что она уже никогда ему не ответит. Никогда. Ее не спасло даже то, что ее раны могли быстро заживать. Штефан чувствовал, как по его груди струится кровь Ребекки – липкая и теплая. А еще он чувствовал, как постепенно остывает в его руках ее тело. Тем не менее он снова и снова громко звал ее, продолжая надеяться, что она вот‑вот откроет глаза и сделает вдох.
Но этого не произошло. Ребекка была мертва.
Штефан услышал позади угрожающее рычание и, обернувшись, увидел стоящего за ним белого волка. Мех хищника был забрызган кровью Ребекки, а в выражении его глаз чувствовался насмешливый вызов.
Волк бросился на Штефана. В тесноте ванной он не мог совершить достаточно мощный прыжок, чтобы свалить Штефана с ног; однако, с другой стороны, теснота также мешала Штефану защищаться. Он ударился о край ванны, каким‑то образом умудрился устоять на ногах – падение означало бы для него верную смерть – и стал пятиться, стараясь отойти от волка. Одну руку он держал между собой и зверем, а другой вцепился в белую шерсть на его шее, отчаянно пытаясь оттолкнуть его зубастые челюсти как можно дальше от себя.
Однако Штефану явно не хватало силы. Хищные зубы все ближе пододвигались к его горлу маленькими, какими‑то даже механическими, но неудержимыми рывками. Штефан был почти – почти  – уверен, что волк использует не всю свою силу. Он, якобы с трудом преодолевая сопротивление Штефана, старался продлить эту жуткую игру, давая своей жертве надежду на победу, чтобы затем – к безграничному ужасу жертвы – одним решительным ударом прикончить ее.
Зубы зверя щелкнули уже в сантиметре от лица Штефана, а затем уже так близко, что он почувствовал, что они зацепили его кожу и оставили на ней кровавую отметину. Боль от этого была просто пустячной по сравнению с тем, что Штефан в этот день уже пережил, но она показалась ему просто ужасной.
И вдруг внутри него раздался какой‑то вопль: долго дремавший внутри него волк наконец окончательно проснулся, собрал все свои силы, пытаясь высвободиться из пут, уже изъеденных ядом охватившего Штефана отчаяния, и сбросил их одним рывком. Теперь он было полностью свободен. Существо с той стороны вращающейся двери действительности прошло через эту дверь и, подняв свою ужасную голову, издало торжествующий рык. Штефан отчетливо осознал, что оно уже не вернется в свое укрытие. Теперь у Штефана не было шансов снова загнать это существо в темные глубины своей души, из которых оно и появилось, потому что это существо стало уже сильнее Штефана.
Однако все это уже не имело никакого значения: проснувшееся в Штефане чудовище тут же наполнило его новой силой и безудержным желанием победить любой ценой. Сознание Штефана сконцентрировалось на стремлении одолеть врага. Что будет потом – теперь было для него неважно. Все равно его жизнь уже подошла к концу. Эти твари не только убили в нем человека – они отняли у него жену, которую он любил, и ребенка. Быть может, он умрет или превратится во что‑то такое, что не будет иметь никакого отношения к прежнему Штефану, однако он был согласен на что угодно, только бы ему удалось достичь своей цели.
А цель у него сейчас была одна – месть.
Они его обманули. Они отняли у него все, что он имел, в том числе и его человеческую сущность. И они за это заплатят!
Одним гневным мощным движением Штефан оттолкнул волка, поднял его, заставив встать на задние лапы, и резко развернул вокруг его оси. Волк удивленно взвизгнул. Сопротивление со стороны Штефана было для него настолько неожиданным, что зверь на пару секунд растерялся. Когда он наконец‑то понял, что его беззащитная жертва вдруг перестала быть беззащитной, было уже слишком поздно. Штефан обхватил волка сзади за шею и изо всей силы дернул его голову назад.
Зверь отчаянно взвыл. Даже в таком невыгодном для себя положении – стоя на задних лапах спиной к своему противнику – волк был все‑таки сильнее, чем Штефан. Он начал дергаться из стороны в сторону, пытаясь изловчиться и повернуть голову так, чтобы можно было цапнуть Штефана за лицо.
Штефан еще сильнее вцепился в беснующегося зверя, сцепил свои руки и в отчаянии сдавил ими шею волка. Однако у него явно не хватало сил для того, чтобы задушить зверя или свернуть ему шею.
Хищник бешено сопротивлялся. Его челюсти щелкали все ближе к лицу Штефана. Ему вряд ли удалось бы настолько повернуть голову, чтобы вцепиться Штефану именно в горло, но в этом и не было необходимости: во что бы он ни вонзил свои клыки – это означало бы его победу над Штефаном.
Не успел Штефан об этом подумать, как волк, словно прочитав его мысли, еще сильнее рванулся назад и они оба отлетели к умывальнику. Штефан, падая на спину, так сильно ударился поясницей о край раковины, что от острой боли чуть не потерял сознание и поневоле на долю секунды ослабил хватку. Волк тут же воспользовался этим шансом: рванувшись в сторону, он изогнул шею под просто невероятным углом и умудрился цапнуть противника за щеку. Левый глаз Штефана тут же залила кровь, и от ее запаха – запаха собственной крови – он едва не потерял сознание.
Тем не менее Штефан по‑прежнему крепко сжимал волчью шею. Беспомощно сползая вниз и чувствуя, как край раковины пересчитывает ему ребра, он изо всех сил пытался удержать волка к себе спиной. Он уперся правой коленкой зверю в хребет и, напрягшись, попытался его сломать.
Это ему не удалось, но он обрадовался уже тому, что волк взвыл от боли. Штефан еще сильнее надавил коленом. Теперь уже и его правый глаз почти ничего не видел: кровь, хлеставшая из щеки, залила ему все лицо. Однако Штефан продолжал держать волка железной хваткой, понимая, что, если ослабит ее хоть на секунду, ему конец. Зверь по‑прежнему отчаянно пытался вырваться, и если бы ему это удалось, то схватка закончилась бы очень быстро: волк действительно был намного сильнее Штефана.
Изловчившись, хищник снова умудрился укусить Штефана, на этот раз уже за шею. Укус был не особенно болезненным, но Штефан почувствовал по стекающей по его плечу и груди теплой струе, что кровотечение усилилось. Ему оставалось только надеяться, что волк не перекусил ему артерию. Хотя его раны заживали очень быстро, даже эта фантастическая способность к регенерации могла оказаться бесполезной, если бы из него вытекло слишком много крови. Да и волк вряд ли стал бы дожидаться, когда затянутся раны его противника. А потому Штефану нужно было завершить схватку как можно быстрее.
Зверь снова попытался изогнуться и укусить Штефана. Внезапно руки Штефана, не выдержав напряжения, расцепились и выпустили волка. Понимая, что уже через секунду ему может прийти конец, Штефан в порыве отчаяния молниеносно схватился обеими руками за голову волка и с силой ударил ей о край раковины умывальника.
Зубы хищника громко клацнули. Волк пронзительно взвизгнул и, перестав отчаянно дергаться из стороны в сторону, на секунду затих, только беспомощно подрагивая всем телом. Затем он вскинул задние лапы и саданул ими Штефана в живот с силой прямого боксерского удара. Однако Штефан, не обратив на это ни малейшего внимания, еще раз ударил волка затылком о раковину, и еще раз, и еще до тех пор, пока зверь не обмяк и не перестал сопротивляться. Штефана охватила неистовая жажда крови, которой могли бы позавидовать даже самые свирепые хищники и которую можно было подавить, лишь утолив ее. И даже когда лапы волка перестали дергаться, а его жалобный визг затих, Штефан еще несколько раз грохнул своего противника затылком о раковину. И тут его бешеный гнев исчез так же быстро, как и возник, а вместе с ним исчезла и неистовая сила, только что наполнявшая мышцы Штефана.
Штефан почувствовал полное изнеможение. Он был теперь так слаб, что не смог даже отшвырнуть от себя зверя, и тот, сползая вниз, увлек Штефана за собой. Падая на пол, Штефан ударился лбом о тот самый край раковины, о который только что размозжил череп своего противника.
Он хотя и не потерял сознание, но был уже на грани этого. Очень долгое время он находился в полузабытьи, мысленно путешествуя по наполненному страхом сумеречному миру, в котором, казалось, вот‑вот должно было полностью раствориться все то, что еще оставалось в нем от человеческой сущности. На самом деле это длилось, наверное, всего лишь несколько минут, однако это парение в черном пространстве, полном физических и душевных мучений, показалось Штефану бесконечно долгим. Штефан даже и не пытался этому сопротивляться. Внезапно он почувствовал облегчение. Возможно, это был самый удобный и самый безболезненный способ умереть: погрузиться в серые сумерки и ждать, когда душа высохнет, как роса под лучами утреннего солнца. Все равно он уже обречен. Существо с другой стороны вращающейся двери вырвалось на свободу, и оно непременно одолеет Штефана, если он попытается ему сопротивляться. Быть может, лучше было бы просто прекратить какое‑либо сопротивление и подождать, когда все закончится – быстро и, наверное, безболезненно.
Затем ему показалось, что он услышал шорох. Это был не шум все еще бушевавшего на первом этаже боя, а тихий шорох, раздавшийся где‑то рядом. Вероятно, это зашевелился волк, постепенно оправлявшийся от своих ран. А может, этот звук исходил вовсе не от белого чудовища, а от Ребекки, которая на самом деле не умерла и теперь постепенно начала приходить в себя. Каким бы невероятным и безумным не казалось это предположение, продиктованное лишь охватившим Штефана отчаянием, оно дало ему силы вырваться из полусознательного состояния. Он медленно приподнялся, опираясь на тело неподвижно лежавшего под ним волка, и посмотрел перед собой. Перед глазами Штефана все расплывалось, он чувствовал необычайную слабость. Рана на его шее уже начала затягиваться, однако жизненные силы по‑прежнему вытекали из него вместе с маленькой теплой струйкой крови. Он знал: ему нужно быть рядом с Ребеккой. Если она еще жива – если она ожила – ей нужна его помощь.
Сделав над собой невероятное усилие, он сумел подняться на четвереньки, вытер кровь со своего еще видящего правого глаза и пополз в сторону Ребекки.

Минуты через три или четыре на второй этаж прибежал Уайт. Штефан услышал звук его громких шагов тогда, когда американец был еще на середине лестницы, но он не стал поворачивать голову в сторону двери: он и так знал, кто через несколько секунд в нее войдет. Он осознавал, что это будет Уайт, так же отчетливо, как если бы это было написано в его сознании большими светящимися буквами. С такой же легкостью он распознал бы издалека и любого другого человека.
Уайт, войдя в комнату Ребекки, на секунду остановился и с удивлением осмотрел помещение. Штефан почувствовал, что американца охватил страх, когда он увидел лежавшую на кровати Еву, и как этот страх постепенно перерос в настоящий ужас. Уайт, похоже, всего лишь изображал из себя сильного духом человека. Он выбрал для себя подобную роль и играл ее так искусно и так давно, что уже сам начал верить в то, что ничего не боится. На самом же деле он испытывал страх не меньше, чем Роберт или Дорн, а может даже и больше, потому что он знал намного лучше их, какие ужасные вещи может приготовить человеку судьба.
Штефан почувствовал все это и еще многое другое, для описания чего в человеческом языке не хватило бы слов, едва только Уайт вошел в комнату. Он знал о приближении американца не благодаря своим глазам или ушам. Человеческие органы чувств так мало могут воспринять! Даже если бы Штефан ослеп и оглох, он все равно получал бы теперь в сотни раз больше информации об окружающем мире, чем еще день тому назад. Он даже не потрудился повернуться в сторону Уайта, но чувствовал каждый его шаг, каждое его движение и даже знал, какое у него сейчас выражение лица.
Уайт вошел в ванную, неуклюже зацепившись плечом за дверной косяк, и закричал:
– Штефан! Бегом отсюда! Дом… горит.
Первые слова он прокричал, а последние – хрипло испуганно прошептал, как будто у него вдруг пропал голос. Штефан повернулся к нему.
Уайт стоял в дверном проеме и весь дрожал. Он растерянно переводил взгляд с Ребекки на мертвого волка и обратно, и что‑то в его взгляде напомнило Штефану недавнее выражение глаз Роберта, когда тот едва не тронулся рассудком. Уайт, конечно, возьмет себя в руки, однако уже сама мысль о том, что сейчас происходило в душе американца, почему‑то подействовала на Штефана успокаивающе. Он подумал, что Уайт в отличие от него самый обычный человек.
– О Господи! – прошептал Уайт. – Что…
Он подошел ближе, для чего ему пришлось перешагнуть через убитого волка. Он сделал это, слишком широко шагнув, как будто боялся, что запачкается в крови или что на него падет жуткое проклятие, даже если он только прикоснется к этому мертвому зверю. Затем он с недоумением стал переводить взгляд с волка на Штефана и обратно.
– Это… сделали вы? – прошептал он.
Штефан кивнул.
– Голыми руками?
Уайт, казалось, был поражен до глубины души. Он присел на корточки возле Штефана и посмотрел на Ребекку. На его лице появилось выражение сожаления.
– Мне очень жаль. – Он продолжал говорить шепотом. – Мне так не хотелось, чтобы это случилось! Пожалуйста, поверьте мне!
Он шумно вздохнул и посмотрел на Штефана, словно ожидая от него ответа. Но Штефан молчал. Через несколько секунд он оторвал взгляд от лица Уайта и посмотрел на Ребекку. Еще до того, как Уайт вошел сюда, Штефан закрыл ей глаза и слегка повернул ее в сторону. Он не хотел, чтобы Уайт увидел ее горло.
– Возможно, я прошу слишком много, но все‑таки попытайтесь меня простить, – сказал Уайт через некоторое время. – Вы, наверное, теперь меня ненавидите.
– Вовсе нет, – возразил Штефан.
Он был уже весьма далек от того, чтобы испытывать к кому‑либо ненависть. Ненависть была чувством из мира людей, а Штефан с каждой секундой все больше отдалялся от этого мира.
– Быть может, лучше бы вы меня ненавидели, – тихо сказал Уайт. – Иногда человеку бывает легче, если есть кто‑то, кого можно считать виновным в его горе, – это позволяет хоть как‑то ослабить боль. – Уайт вздохнул. – Нам нужно уйти отсюда, Штефан: дом горит.
– Нет, – возразил Штефан.
– Вашу супругу уже не оживить, – сказал Уайт, стараясь говорить как можно мягче. – И ребенка тоже. Поверьте, если умрете еще и вы – это никому не принесет пользы.
– А кто сказал, что я хочу умереть? – Штефан был явно удивлен.
– Тогда пойдемте со мной, – предложил Уайт. – Через десять минут уже весь дом будет охвачен огнем.
– А мне и не нужно так много времени.
Штефан указал на мертвого волка. Он еще не до конца понимал, что внутри него происходит, однако отчетливо чувствовал, что это продлится недолго.
– Вы хотите сказать, что… – Уайт посмотрел туда, куда указывал Штефан.
Его глаза вдруг расширились, и он запнулся на полуслове, испуганно охнув. Убитый волк… зашевелился!  Его лапы слегка задергались, а размозженный череп заколыхался так, как будто поломанные кости постепенно трансформировались во что‑то мягкое и бесформенное, из чего начало образовываться нечто новое.
– Но ведь этого… этого не может… – пробормотал, запинаясь, Уайт.
Затем он резко повернулся к Штефану и посмотрел на него. Казалось, что его глаза вот‑вот выскочат из орбит.
– Нет, может! – прошептал он. – Те легенды, которые рассказывали местные жители, оказались…
– Не прикидывайтесь! – холодно перебил его Штефан. – Вы уже давно об этом знали.
– Но ведь это всего лишь легенды! – голос Уайта стал звучать надрывно. – Дурацкие предрассудки! Не существует никаких оборотней, так же как не существует призраков и вампиров!
Штефан теперь уже очень сильно сомневался, что не существует ни призраков, ни вампиров. Точнее говоря, он даже был уверен, что они существуют – в той или иной форме. Он показал на волка:
– Скажите об этом ему.
Волк шевелился все активнее. Его задние лапы дернулись и ударили когтями по покрытому кафелем полу с таким звуком, как ударяет нож по стеклу. Череп зверя быстро приобретал свою изначальную форму. Волк сделал вдох и мучительно захрипел. Его раны заживали быстро, но это сопровождалось болью.
Уайт засунул руку за пояс и достал пистолет. Не успел Штефан отреагировать, как американец уже приставил оружие к затылку зверя.
Штефан отбил в сторону его руку в последний момент – в буквальном смысле слова.
Американец все же нажал на спусковой крючок, но пуля вместо черепа волка разнесла в куски зеркало, образовав в стене дырку размером с кулак.
– Нет! – твердо сказал Штефан.
– Вы с ума сошли! – вскрикнул Уайт. – Это… это существо убило вашу жену!
– И оно за это поплатится! – Штефан требовательно протянул руку. – Дайте мне ваше оружие.
Секунду помедлив, Уайт отдал Штефану свой «магнум» рукояткой вперед. Штефан взял оружие и, открыв его барабан, увидел, что Уайт, по‑видимому, дозарядил свой пистолет: не хватало только одного патрона. Вернув барабан на место, Штефан направил пистолет на Уайта и добавил:
– И все остальные тоже поплатятся.
Уайт уставился на пистолет. У Штефана не было никаких сомнений в том, что Уайт мог легко отнять у него пистолет и тут же его прикончить. По крайней мере, американец уж точно полагал, что сможет это сделать. Однако Уайт не пошевелил и пальцем. Он только посмотрел на оружие, а затем на Штефана. В его взгляде чувствовалось разочарование, а не страх.
– Сейчас вы меня пристрелите, – сказал он и пожал плечами. – Рано или поздно это должно было произойти.
– Все зависит от вас, – заметил Штефан.
Он встал, обошел вокруг американца, по‑прежнему держа ствол пистолета в нескольких миллиметрах от его головы, и остановился прямо над волком, расставив ноги.
Зверь открыл глаза и посмотрел на Штефана. Его глаза полыхали гневом. Однако в них было и еще кое‑что: волк как будто знал, что должно произойти.
– Вы меня обманули, – прошептал Штефан. Он и сам не понимал, к кому обращены эти слова. – Вы уничтожили все, ради чего я жил. И вы за это поплатитесь.
Словно отвечая ему, волк оскалил зубы и зарычал. Его задние лапы снова задвигались.
Штефан посмотрел сверху вниз на Уайта.
– Вы поможете мне или предпочитаете умереть?
– Не надо меня запугивать, Штефан! – Уайт говорил очень серьезным тоном. – Я вам помогу.
– Прекрасно.
Штефан наклонился, прижал ствол пистолета к позвоночнику волка под черепом и нажал на спусковой крючок. Прогремел выстрел. Зверь пронзительно взвыл и сразу же затих.
Уайт удивленно посмотрел на Штефана:
– О Господи! Зачем… зачем вы это сделали?
Он вскочил на ноги и, наклонившись вперед, замер в неестественной позе, рассматривая рану на шее волка.
– Этот выстрел его не убил, – пояснил Штефан. – Но ему понадобится некоторое время, чтобы рана зажила.
– Но… но зачем… – Уайт сокрушенно покачал головой и, вытянув левую руку, схватился ею за край перегородки душевой кабины, как будто едва мог стоять на ногах.
Штефан шагнул к нему.
– Оставайтесь здесь, – приказал он, протягивая Уайту пистолет. – Когда он придет в себя, вы уже знаете, что делать. Я скоро вернусь.
Уайт, ничего не отвечая, лишь смотрел широко раскрытыми глазами то на волка, то на пистолет в своей руке, словно тщетно пытался вспомнить, что же ему нужно будет сделать. Штефан, обойдя его, опустился возле Ребекки на колени и поднял ее. Он с удивлением ощутил, что она стала очень легкой.
Когда он вышел из ванной в комнату, его взгляд упал на кровать. Ева все еще лежала там, и ее лицо казалось расслабленным, как будто она спала. Сам не зная, зачем он это делает, Штефан наклонился над кроватью и положил безжизненное тело девочки себе на плечо.
Когда он вышел на лестничную площадку, ему в лицо ударил горячий воздух. Повсюду плясали языки пламени. Вокруг было столько дыма, что Штефан едва мог дышать. В комнате на первом этаже что‑то шевелилось, однако Штефан не разобрал, был ли это человек, или просто колышущееся пламя вызвало у него галлюцинацию. Ему оставалось только надеяться, что Дорн и Роберт сумели выбраться из дома.
Половина первого этажа была охвачена огнем. Его жадные красные щупальца тянулись уже и к лестнице, но Штефан прошел прямо по ним, проигнорировав жгучую боль от ожогов, и быстрым шагом направился к окну. Языки пламени метнулись вслед за ним, обдав жаром его спину и ничем не защищенное лицо Ребекки. Штефану показалось, что пламя обиженно заревело, как хищный зверь, упустивший свою жертву. Однако Штефан знал, что он огню не по зубам.
Тем не менее он ускорил шаг, вылез через разбитое окно в сад и скрылся в темноте. Он отбежал от дома на такое расстояние, чтобы на Ребекку и ребенка не попадали искры, разлетающиеся из горящего дома на многие десятки метров. Штефан аккуратно положил жену на траву и опустился рядом с ней на колени. С безмерной нежностью он погладил кончиками пальцев ее лицо, словно прощаясь с ней. После этого он пристроил возле нее погибшего ребенка так, чтобы она его обнимала.
Поднявшись на ноги, Штефан закрыл глаза и повернулся лицом к улице. Волк внутри него забеспокоился. Когда Штефан сидел возле Ребекки в ванной и ждал прихода Уайта, существо внутри него пошло на уступки и согласилось немного подождать. Оно было частью Штефана и знало все его тайны, само по себе являясь его самой жуткой тайной. А потому Штефан – даже при всем своем желании – не мог его обмануть. Теперь это существо активизировалось. Оно чувствовало царившее вокруг насилие и тоже хотело убивать.
Ему это было просто необходимо.
Штефан направил свое внимание на таящееся в нем существо, для которого это послужило сигналом к решительным действиям. Существо уже давно этого ждало. В сознании Штефана словно раздался щелчок. Казалось, сработало очень старое, но никогда еще не использовавшееся, однако вполне работоспособное соединительное устройство, – и что‑то внутри Штефана вдруг кардинально изменилось.
Штефан раньше уже не раз задавался вопросом, как же будет происходить в нем трансформация, и его представление об этом оказалось довольно близким к тому, что теперь происходило. Он вовсе не утратил обычное сознание и не перестал управлять своими чувствами и своей волей. Как раз наоборот: его сознание и его чувства в мгновение ока вышли на новый, более высокий уровень даже по сравнению с тем, какими они стали за последние дни. Потоки информации об окружающем мире со всех сторон хлынули в его мозг так мощно, как никогда раньше, но теперь ему уже не составляло труда успевать их анализировать и принимать соответствующие решения. Физически он все еще был человеком, но под этой – такой обманчивой – внешней оболочкой теперь скрывался настоящий волк.
Штефан сделал несколько шагов, направляясь на улицу, остановился и посмотрел по сторонам. Было слышно завывание семи, нет, восьми различных сирен, однако он понимал, что пройдет не менее пяти минут, прежде чем ближайшая из полицейских машин появится возле дома Роберта. Полицейский автомобиль напротив ворот дома все еще горел, однако пламя уже не было таким ярким и бушующим, как раньше, а потому Штефан мог отчетливо рассмотреть автомобиль наемников. В нем сидели два человека, присутствие которых Штефан чувствовал. А еще он чувствовал, что третий наемник находится где‑то слева от него. То, что позволяло Штефану все это ощущать, вовсе не было телепатией, а представляло собой сложный комплекс других, ранее неведомых ему чувств, которые в своей совокупности были близки к телепатии. Наемник, прятавшийся слева от Штефана, был сильно озадачен и встревожен. Он видел, как Штефан вынес Ребекку из пламени, и не стал по ним стрелять только потому, что сильно удивился. Теперь он спрашивал себя, куда же исчезли выскочившие из огня призраки, и внимательно смотрел по сторонам, держа палец на спусковом крючке.
Штефан, двигаясь абсолютно бесшумно, обогнул наемника и подошел к нему сзади. Русский, стоя за кустом на одном колене, держал в руках карабин с оптическим прицелом, который по размерам был едва ли не больше, чем сам карабин. «Наверное, инфракрасный прицел, о котором говорил Уайт», – подумал Штефан и бесшумно приблизился к наемнику. Тот, тем не менее, почувствовал, что сзади кто‑то есть, и, когда Штефан находился от него на расстоянии всего одного метра, резко развернулся, вскинув при этом свое оружие. Его движения были просто невероятно быстрыми.
Но недостаточно быстрыми для того, в кого теперь превратился Штефан.
Он молниеносно выбил оружие из рук наемника, одним ударом повалил русского наземь и набросился на него раньше, чем русский успел понять, что происходит. Штефан легко смог бы убить наемника буквально за секунду. Но это было для него неинтересно. Поэтому он дал противнику достаточно времени для того, чтобы его страх перерос в ужас, а ужас – в панику, и лишь затем одним ловким движением без труда свернул ему шею.
Дыхание Штефана осталось совершенно ровным, как будто он ничуть не напрягался. Он выпрямился и снова посмотрел на автомобиль наемников, видневшийся за горящей полицейской машиной. Штефан ощущал двух сидевших в ней людей так же отчетливо, как будто они находились прямо перед его глазами. Если Уайт не ошибся в своих подсчетах, то эти двое были последними из отряда Баркова.
Штефан удивился тому, что русские все еще здесь. Через несколько минут сюда должен был нагрянуть целый караван полицейских машин. Шансы Баркова выбраться из этой заварушки целым и невредимым таяли буквально с каждой секундой. По всей видимости, сын убитого главаря наемников просто ослеп от ненависти и жажды мести и уже не думал ни о собственной жизни, ни о жизни своих людей.
Впрочем, Штефану было все равно – настолько все равно, что он даже не расстроился бы, если бы Барков удрал. Штефан знал: он все равно найдет этого убийцу, даже если он спрячется на другом конце света.
Он хотел тут же пойти к машине наемников, но передумал и, наклонившись, поднял оружие убитого им русского. Оно было тяжелым, а инфракрасный прицел делал его громоздким и неудобным. Штефан несколько секунд безуспешно пытался понять, каким образом прицел присоединяется к карабину, чтобы снять его, но затем, так и не разобравшись в этом, а просто используя грубую силу, оторвал прицел и отбросил его в сторону.
То, что он не смог понять принцип действия этого незатейливого устройства, слегка обеспокоило его. Похоже, что за свои новые сверхъестественные способности ему пришлось заплатить кое‑чем другим. Он теперь был необычайно сильным и обладал рефлексами и быстротой дикого зверя, но его способность разбираться даже в довольно примитивной механике явно стала хуже. Возможно, он утратил и многое другое, гораздо более важное.
Однако для осуществления того, что он задумал, ему вполне хватало волчьих инстинктов.
Штефан подошел к забору и, остановившись, задумался. Он вполне мог перемахнуть через забор и проскочить прямо сквозь пламя горящей полицейской машины, чтобы напасть на Баркова и его товарища. Если Штефан окажется достаточно быстрым, пламя не причинит ему вреда, а внезапность нападения обеспечит победу. Тем не менее Штефан решил действовать по‑другому. Не следовало показывать Баркову, с кем он имеет дело. Пока не следовало.
Штефан бежал вдоль забора, пока не достиг участка, не освещенного пламенем горящей машины. Он перелез через забор, еле заметной тенью пересек улицу и под прикрытием темноты подошел к машине русских с противоположной стороны. Если бы Барков или его товарищ посмотрели назад в свои приборы ночного видения, то никакая темнота не спасла бы Штефана, но он надеялся, что внимание его противников приковано к горящему дому и тому концу улицы, откуда доносился рев сирен. Кроме того, если бы они его заметили, он это сразу же почувствовал бы.
Пока они даже не подозревали о его приближении. Штефан чувствовал напряжение этих двоих, а еще то, как много в этот момент было в их крови адреналина. Однако Штефан не сомневался, что они его еще не заметили.
Темный участок улицы заканчивался в трех метрах от машины. Далее начиналось хорошо освещенное пространство.
Штефан бросился вперед и, размахнувшись на бегу своим оружием, прямо через окно двери врезал прикладом сидевшему на правом переднем сиденье человеку по лицу. Он ударил не изо всех сил, потому что не хотел его убивать, однако этого удара вполне хватило, чтобы наемник потерял сознание и бессильно откинулся на спинку сиденья. Штефан молниеносно открыл дверь и одной рукой выдернул русского из машины с такой силой, что тот отлетел в сторону метра на три или четыре. Еще до того, как он шлепнулся на асфальт, Штефан заскочил в машину и кинулся к Баркову.
Барков, безусловно, был ошеломлен таким неожиданным нападением, однако отреагировал поразительно быстро. Впрочем, он отреагировал очень быстро для обычного человека, а потому не мог тягаться со Штефаном. Барков не стал нацеливать на Штефана свой автомат (в тесноте автомобильного салона у него это все равно не получилось бы), а, бросив его, попытался выхватить из‑за пояса пистолет. Однако он не успел это сделать: Штефан ткнул дуло карабина ему в горло прямо под подбородок.
Барков замер. Как ни странно, Штефан не почувствовал в нем ни малейшего страха. По‑видимому, этим наемникам при их образе жизни так часто приходилось сталкиваться со смертью, что они уже научились ее не бояться. А может, явившись сюда, Барков рассматривал вариант своей гибели не как потенциальную возможность, а как нечто такое, что должно произойти почти наверняка. Тогда он был своего рода камикадзе, заботящемся лишь об успехе операции, а не о своем спасении. Единственное, что Штефан чувствовал в Баркове, – это глубокое разочарование.
– Вы – Барков? – спросил он.
Вернее, это был скорее не вопрос, а констатация факта. Штефан один раз уже видел этого человека. Тогда он сидел в простой бревенчатой избе где‑то в самом центре Боснии и Герцеговины, на нем была грязная разорванная одежда и от него воняло чесноком. Теперь рядом со Штефаном в машине находился мужчина в чистом добротном костюме, ухоженный и побритый, но Штефан, тем не менее, был абсолютно уверен, что это один и тот же человек.
А еще Штефан почувствовал родство этого человека с Барковым‑старшим. Когда они были на краю Волчьего Сердца, он не заметил среди наемников никого, кто хоть чем‑то был похож на полнотелого русского офицера, являвшегося их предводителем. Однако Штефан подсознательно сохранил в своей памяти много отличительных признаков Баркова‑старшего, которые припомнились ему только сейчас. Человеческие органы чувств были гораздо более восприимчивыми, чем предполагали люди, оставалось только уметь ими правильно пользоваться.
У Штефана не было ни малейших сомнений: перед ним – сын Баркова.
Несмотря на это, он еще сильнее упер ствол под подбородок наемника и крикнул:
– Отвечайте! Вы – Барков?
– Да, – сказал наемник на русском языке.
Его голос звучал сдавленно, хотя, возможно, это было вызвано тем, что ему пришлось под давлением ствола сильно отклонить голову назад. Штефан слегка отвел карабин назад.
– Вы говорите по‑немецки? – спросил он.
– Немного говорю, – ответил Барков. – Но… не очень хорошо.
– Тогда слушайте меня внимательно, – начал Штефан. – Я не стану повторять то, что сейчас скажу. А если вы попытаетесь сотворить какую‑нибудь глупость, я размажу ваши мозги по крыше машины. Это понятно?
Барков кивнул.
– Прекрасно! – произнес Штефан. – Я знаю, по какой причине вы находитесь здесь. Вы думаете, что мы с моей женой виноваты в гибели вашего отца, а потому явились сюда, чтобы нас убить.
В это время рука Баркова очень медленно – миллиметр за миллиметром – ползла к поясу и наконец коснулась пистолета. Однако Штефан снова так сильно надавил стволом карабина ему на горло, что Барков не только поспешно отдернул руку, но и, поперхнувшись, стал отчаянно хватать ртом воздух.
– Я вполне могу это понять, – продолжал Штефан. – На вашем месте я, скорее всего, поступил бы точно так же.
Сделав короткую паузу, Штефан добавил:
– Но вы ошибаетесь.
Барков сдавленно рассмеялся.
– Вы, наверное, сошли с ума, если думаете, что я в это поверю.
– Тем не менее это правда, – настаивал Штефан. – И я могу это доказать.
– Вы сошли с ума, – повторил Барков. – Пристрелите меня. В противном случае я убью вас.
– Нет, – сказал Штефан. – Не убьете.
И тут он сделал нечто такое, от чего Барков даже растерялся: он отвел свое оружие в сторону, развернул его дулом к себе и впихнул изумленному русскому в руки.
Барков непонимающе посмотрел на карабин, затем на Штефана и снова на карабин. Штефан почувствовал, что русский о чем‑то напряженно размышляет. Самый опасный момент их психологической схватки был позади. Барков поднял карабин, направил его ствол Штефану прямо в сердце и положил палец на спусковой крючок.
Но он так и не надавил на него. Он всего лишь в упор смотрел на Штефана, и еще никогда в своей жизни Штефан не видел, чтобы лицо человека выражало такую растерянность.
– Надавите на спусковой крючок, – произнес Штефан, – и вы никогда не узнаете, кто же на самом деле убил вашего отца.
– Но я вас там видел! – вскрикнул Барков. – Вас и вашу жену, а еще того… американца. И я слышал…
– Но вы же сами не видели, кто именно убил вашего отца! – возразил Штефан. – У вас сейчас есть два варианта, Барков. Вы можете нажать на спусковой крючок и после этого скрыться отсюда. Но тогда вы до конца своей жизни так и не узнаете, что произошло на самом деле. Второй вариант: вы можете пойти сейчас со мной и я покажу вам того, кто действительно убил вашего отца.
Барков ничего не сказал, но в этом и не было необходимости: Штефан прочел ответ в его глазах. Затем Штефан медленно вылез из машины и направился к горящему дому.
Он знал, что Барков непременно последует за ним.

Когда они подошли к дому, он еще больше был охвачен огнем и их обдала волна невыносимого жара. Воздух был очень горячим и таким густым, что Штефану едва удавалось дышать. Пламя вовсю бушевало на первом этаже, и уже загорелись несколько нижних ступенек лестницы. Штефану потребовалось гораздо больше времени для того, чтобы выманить Баркова, чем он изначально рассчитывал. А может, огонь разгорался намного быстрее, чем он предполагал. Впрочем, в распоряжении Штефана было еще вполне достаточно времени. Он знал, что, несмотря на жар и удушливый дым, Уайт и волк все еще находятся там, где он их оставил.
Штефан указал на второй этаж. Барков испуганно посмотрел в указанном направлении и не сразу решился кинуться вслед за Штефаном в охваченную огнем комнату. Подняться вверх по горящей лестнице было теперь довольно трудно, а если огонь и дальше стал бы распространяться с такой же быстротой, путь назад мог оказаться отрезанным. Пламя от горящих перил лестницы обдало Штефана и Баркова кучей маленьких горячих искорок, которые прожигали ткань их одежды и кусали их за лицо и ладони. Три нижние ступеньки уже пожирал огонь. Штефан одним махом перепрыгнул через них и бросился вверх по лестнице. Жар не доставлял ему особых хлопот. Тем не менее он прикрыл лицо так, как будто ему было больно, – на тот случай если Барков успевал наблюдать за ним. Барков, поднимающийся позади него, закашлялся, однако не только не замедлил шаг, но и, наоборот, побежал по лестнице за Штефаном еще быстрее.
На втором этаже было еще жарче, чем на первом, однако воздух там пока не стал таким горячим, чтобы нельзя было дышать. Штефан вошел в комнату Ребекки перед Барковым, повернул направо и, заглянув в ванную, понял, что они едва не опоздали.
Уайт лежал на полу и отчаянно пытался просунуть пистолет между собой и огромным белым волком, взгромоздившимся ему на грудь и пытавшимся вцепиться ему в горло. Единственная причина, по которой американец был еще жив, заключалась в его протезе: он запихнул его в пасть хищнику. Мощные зубы волка вгрызались в пластик протеза, но пока не могли его перекусить. У Уайта хватало самообладания не отдергивать руку, а все глубже запихивать ее в пасть чудовища. Но еще несколько секунд – и схватка могла бы закончиться победой волка.
Однако она закончилась иначе. Подоспевший Барков вытащил свой пистолет и сделал два выстрела от бедра – почти не целясь, но удивительно метко. Обе пули попали волку прямо в сердце и отшвырнули хищника от его жертвы.
Уайт, хрипло вскрикнув, перевернулся на живот, встал на четвереньки и поспешно выполз из ванной.
– Спасибо, – прохрипел он. – О Господи, если бы вы не пришли…
– Как это произошло? – гневно спросил его Штефан.
Придурок Уайт едва все не испортил! Если бы они появились на несколько секунд позже, то нашли бы только его труп.
– Я и сам не знаю, – пробормотал Уайт. – Он… он, наверное, просто притворялся мертвым! Он лежал совершенно неподвижно и даже не дышал, клянусь вам! А потом он вдруг вскочил и бросился на меня…
Уайт запнулся. Он увидел стоявшего рядом со Штефаном человека, и его глаза расширились. По‑видимому, он только сейчас заметил Баркова, однако отреагировал довольно быстро: резко поднявшись с четверенек на колени, он выбросил вперед левую руку, в которой держал пистолет. Барков в тот же миг тоже направил на Уайта свое оружие.
Штефану не оставалось ничего другого, кроме как молниеносным ударом выбить из руки Уайта его «магнум» и практически одновременно отбить руку Баркова в сторону. Русский успел нажать на спусковой крючок, но пуля пролетела мимо Уайта и чиркнула по стене в метре от него.
Лицо Баркова исказилось от гнева. Он попытался ударить Штефана, но тот резко уклонился от удара, схватил русского за руку и, выкрутив, завел ее ему за спину. Барков, охнув, упал на колени, но пока и не думал сдаваться. Каким‑то невероятным движением он освободился от хватки Штефана, выбросил правую ногу вперед и обернулся вокруг своей оси, сидя на корточках, как фигурист, выполняющий сложнейший пируэт, чтобы попытаться боковым ударом сбить Штефана с ног. Штефан мгновенно перенес вес своего тела на левую ногу, напрягая ее мышцы так, что они едва не лопнули. Он сумел выдержать удар русского. Барков, потеряв равновесие, повалился набок.
Прежде чем он успел прийти в себя, Штефан схватил его за шиворот, резко поднял вверх и с такой силой впечатал в стену, что у Баркова перехватило дух. Русский инстинктивно пытался сопротивляться, но его движения были теперь слабыми и беспорядочными. Штефан еще раз шибанул его о стену, и Барков сдался.
– Не дергайтесь! – крикнул Штефан. – Вы что, совсем обезумели? Я не для того привел вас сюда, чтобы вы друг друга пристрелили!
Барков уже не пытался вырваться, но его лицо исказилось от ненависти.
– Нет, – прошипел он. – Вы привели меня сюда, чтобы этот американец…
– Я знаю, что вы думаете, – перебил его Штефан. – Но вы ошибаетесь.
– В чем? – насмешливо спросил Барков. – В том, что американец застрелил моего отца? Мои люди… мои товарищи видели это собственными глазами!
– Им всего лишь показалось, что они это видели, – возразил Штефан. Он осторожно ослабил хватку, но был готов тут же снова вцепиться в Баркова, если бы тот вдруг опять ринулся в драку. Однако русский даже не шевелился. – Если вы дадите мне слово не делать глупостей, то поймете, что  ваши люди видели на самом деле.
Барков ответил не сразу. Несколько секунд он смотрел поверх плеча Штефана на Уайта. В его глазах пылал гнев. Затем он кивнул, коротко и еле заметно, однако это движение, похоже, потребовало от него невероятных усилий.
– Вот и хорошо, – сказал Штефан. Он громко вздохнул, отпустил Баркова и, отступив на шаг, протянул руку. – Дайте мне ваш пистолет.
Барков секунду помедлил, а затем протянул Штефану свое оружие. Штефан взял его, повернулся и, бросив умоляющий взгляд на Уайта, посмотрел на волка. Зверь лежал на боку и был абсолютно неподвижным. Это вызвало у Штефана тревогу. Он уже не раз убеждался (отчасти и на примере собственного тела), как трудно убить такое существо. Более того, за последние полчаса лежавший перед Штефаном зверь проявил такую живучесть, что от этого становилось жутко. Однако предположение Штефана о бессмертии этих тварей было пока не более чем предположением. Вдруг они все ж таки убили белого волка?
Всего лишь через секунду Штефан получил ответ на свой вопрос.
Он поднял пистолет и прицелился в волка – не в голову и не в сердце. Он не собирался ни убивать, ни тяжело ранить волка – он хотел только причинить ему сильную боль, чтобы вызвать у него какую‑нибудь реакцию. Волк моментально вскочил на лапы. Как и с Уайтом, он всего лишь притворялся мертвым, чтобы спокойно дождаться завершения процесса заживления своих ран.
Барков от неожиданности ахнул.
– Но как… Он… он ведь был мертв!
– Так легко этих существ не убить, можете мне поверить, – мрачно произнес Штефан.
Он схватил пистолет обеими руками, опустился на одно колено и как следует прицелился в волка. Зверь оскалил зубы и зарычал. Его глаза угрожающе вспыхнули. Штефан целился волку в грудь, однако пистолет в его руках дрожал. Было бы целесообразнее дать выстрелить по волку Баркову, но русский сейчас находился в таком состоянии, что от него можно было ожидать чего угодно.
Зверь снова зарычал, сделал шаг назад – к выходу из ванной – и остановился. Его взгляд метался со Штефана на Уайта, с Уайта на Баркова. Он, по‑видимому, оценивал своих противников, пытаясь определить самого слабого из них. Оружие, которое было у Штефана и американца в руках, явно внушало ему уважение, потому что оно хотя и не убило бы его, но могло причинить ему сильную боль, и оборотень прекрасно понимал это. В теле хищного зверя, в котором он сейчас находился, у него сохранялся почти человеческий рассудок, к которому, однако, добавились древние и необычайно опасные для всех живых существ инстинкты.
За долю секунды до того как зверь совершил прыжок, Штефан, предугадавший его намерение, надавил на спусковой крючок. С грохотом выстрела тут же смешался пронзительный визг волка. От отдачи руки Штефана дернулись вверх, и он чуть не выронил пистолет. Пуля не попала в грудь прыгнувшего волка, а прочертила длинную кровавую борозду на его боку. Зверь пролетел мимо Штефана, ударился передними лапами о Баркова и сбил его с ног, щелкнув челюстями буквально в миллиметре от его шеи. Повалившись на пол, волк и Барков разлетелись в разные стороны.
Они практически одновременно вскочили. Волк яростно рыкнул и щелкнул зубами, но и Барков не был беззащитной овечкой: в его руке блеснул нож с почти двадцатисантиметровым, зазубренным с одной стороны лезвием. Когда волк прыгнул на русского, тот, расставив ноги, резко отклонился в сторону, пропуская волка мимо себя, и выставил руку с ножом. Его лезвие резануло зверя по животу – от груди до задних лап. Из раны фонтаном брызнула кровь и начали вываливаться кишки. Волк повалился на пол и, взвыв от боли и гнева, замер. Только лапы у него слегка подрагивали.
Однако его раны тут же начали заживать.
На глазах у оторопевших Уайта и Баркова поврежденные ткани волка начали превращаться в кипящую и клокочущую протоплазму, которая, казалось, жила своей жизнью и целеустремленно пыталась трансформироваться во что‑то новое.
Уайт вскрикнул, поднял свой пистолет и выстрелил. От удара крупнокалиберной пули череп волка едва не разлетелся на куски. Тело белого хищника вздрогнуло и замерло – уже навсегда. Клокотание протоплазмы прекратилось.
– Вот ведь чертов идиот! – обругал Штефан Уайта. – Что вы наделали?! Он нам был нужен живым!
Еще секунда – и Штефан набросился бы на Уайта. У него вдруг возникло нестерпимое желание схватить американца, разорвать его хрупкое тело на куски, вонзиться зубами в его горло и пить, пить, пить его теплую сладкую кровь…
Штефану лишь с большим трудом удалось сдержаться. Это потребовало от него необычайных усилий, но ему все‑таки и на этот раз удалось угомонить беснующегося внутри него зверя, быть может уже в последний раз. Тяжело дыша, Штефан повернулся к Баркову и спросил:
– Он вас не ранил?
Русский ответил лишь через несколько секунд. Он еле заметно кивнул, и Штефан не столько увидел этот кивок, сколько догадался о нем.
– Ну и хорошо, – сказал он.
Эти слова явно не соответствовали огромному облегчению, которое он при этом испытал. Все бы пропало, если бы зверь укусил Баркова.
Его план, еще несколько минут назад казавшийся весьма хитроумным и едва ли не гениальным, в действительности имел больше прорех, чем рыбацкая сеть. Реализация этого плана зависела от слишком многих непредвиденных обстоятельств, и случаю в нем была отведена значительная роль. В сущности, этот план уже закончился провалом, и это произошло из‑за Уайта. Однако Штефан подумал, что он, наверное, на месте американца поступил бы точно так же. Есть предел тому, что человек может вынести, и Уайт оказался явно за  этим пределом.
Барков все еще не отрываясь смотрел на мертвого волка. Хотя, до того момента как Уайт своим выстрелом остановил начавшееся заживление ран, прошло всего несколько секунд, раны за это время успели частично затянуться. Барков пробормотал две фразы на русском языке. Штефан, конечно, ничего не понял, но русский, резко подняв голову, посмотрел на Штефана и повторил свои слова по‑немецки:
– Этого просто не может быть! Какая‑то чертовщина!
«Если бы дело было только в этом, я не считал бы, что у меня есть серьезные проблемы», – подумал Штефан. А вслух он сказал:
– Нет, Барков. Это как раз то, что я пытаюсь вам объяснить. Я не знаю, что это за существа. И никто этого не знает. Если хотите, можете называть их оборотнями или же демонами. Любое из этих слов вполне к ним подходит. Они живут в той долине в Боснии и могут принимать какой угодно образ.
– Не может быть, – пробормотал Барков. – Этого не может быть. Вы лжете!
Штефан бросил быстрый взгляд на Уайта. Американец смотрел на него, широко раскрыв глаза. Возможно, он постепенно начинал понимать замысел Штефана.
– Нет, я говорю правду, – невозмутимо произнес Штефан. – Уайт, моя жена и я были там, но мы действительно всего лишь хотели взять у вашего отца интервью. Когда эти твари убили вашего отца, мы были еще внизу, в долине. Вероятно, они посчитали, что ваше присутствие в тех местах им чем‑то угрожает. Вы думали, что видели нас, а на самом деле это были они.
Штефан указал рукой на убитого волка.
Барков уставился на неподвижное тело хищника. Штефану было понятно, что русский отчаянно пытается найти ответы на мучившие его вопросы – по сути, пытается объяснить необъяснимое. Барков никак не мог поверить в эту чертовщину, хотя и видел все собственными глазами.
Но то, что никак не получалось у Штефана, помогла довершить Соня.
Позади русского появилась тень – так близко к нему и так внезапно, как будто она не явилась из соседнего помещения, а материализовалась  у входа в ванную прямо из воздуха. Даже сверхвосприимчивые органы чувств Штефана его ни о чем не предупредили. Соня просто появилась  рядом. И она стала действовать четко и безжалостно, как бездушная машина.
Барков увидел испуг на лице Штефана и отреагировал так быстро, как от него и следовало ожидать. Правда, он не мог полностью отразить нападение Сони, но все же действовал достаточно быстро для того, чтобы суметь остаться в живых после первого нападения оборотня. Он резко повернулся на сто восемьдесят градусов и махнул ножом снизу вверх. Лезвие ножа резануло по Сониной руке от запястья до локтя и устремилось по дуге вверх. В тот же миг кулак Сони ударил русского по ключице, и Штефан услышал,  как она сломалась. Барков громко охнул и отшатнулся, а Соня тут же с размаху ударила его рукой, после чего русский свалился на пол.
Буквально в то же мгновение Уайт выстрелил в Соню. Если бы Барков упал чуть позже, пуля попала бы в него. Впрочем, Штефан был уверен, что Уайт не сильно горевал бы по этому поводу. Вполне возможно, он надеялся, что пуля из его крупнокалиберного пистолета сначала прошьет насквозь тело русского, а затем попадет в Соню. Однако волею случая Баркову удалось избежать этого, и пуля прошла насквозь через тело Сони, отбросив ее назад и заставив отчаянно замахать руками в попытке удержать равновесие. Позади Сони от дверной коробки отлетели щепки.
Но пуля Уайта, по всей видимости, не задела ни одного жизненно важного органа, а может, Соня просто обладала более сильной способностью к регенерации, чем ее братья. Удержавшись на ногах, она несколько секунд стояла совершенно неподвижно. Ее глаза казались неживыми, а на лице появилось выражение максимальной сосредоточенности. От ее вида даже у Штефана, прекрасно знающего, что за существо стоит перед ним, по спине побежали ледяные мурашки.
Затем внешность Сони начала меняться. Соня не превратилась в волка, но и человеческие черты в ней стали расплываться. Она изогнулась и наклонилась вперед, как будто ее мышцы вдруг стали тяжелее, чем мог вынести человеческий скелет. Кисти превратились в лапы с похожими на изогнутые ножи ужасными пятисантиметровыми когтями, а запястья и руки до локтя покрылись густым черным мехом. Уши стали такими же, как у волка, – остроконечными, стоящими торчком. Они периодически поворачивались то вперед, то назад, словно независимые друг от друга маленькие радары. В Сониных глазах, ставших абсолютно черными, теперь светилось что‑то злобное, кровожадное и первобытное. Во рту сверкнули смертоносные клыки. Лицо Сони пока не изменилось, однако оно теперь было, пожалуй, самым ужасным в ее облике. Оно… перекашивалось и дергалось, как будто под кожей копошилось что‑то темное и бесформенное, пытающееся выбраться наружу.
Уайт выстрелил еще раз, но он был настолько поражен происходящим с Соней, что промахнулся. Пуля пробила в стене прямо над головой Сони дырку размером с кулак. Прежде чем Уайт успел выстрелить в третий раз, Барков был уже на ногах.
Предыдущее столкновение с Соней кое‑чему его научило. Она была на две головы ниже его и весила, наверное, в два раза меньше, но Барков не попытался схватить ее, что, вполне возможно, закончилось бы для него смертью. Вместо этого он, изловчившись, отработанным до совершенства приемом карате нанес ей удар ногой по лицу.
Таким ударом любому обычному человеку свернуло бы, наверное, шею. Однако то существо, которое теперь находилось перед русским, даже не ощутило боли. Тем не менее этот мощный удар отбросил Соню назад, и она, вылетев из комнаты, упала на перила лестницы. Барков с воинственным криком бросился вслед за Соней и, подпрыгнув, нанес ей еще один мощный удар ногой.
Тело девушки‑оборотня выдержало этот удар, а вот перила лестницы, в которые она уперлась спиной, – нет. Они с треском развалились на части и полетели вниз.
Барков свалился на пол, вскрикнул от боли и схватился рукой за плечо. Соня, как при замедленной съемке, резко отклонившись назад, так отчаянно махая руками, что со стороны это могло показаться даже смешным, попыталась за что‑нибудь ухватиться. Однако хвататься было не за что, а потому она – молча и с выражением безграничного изумления на лице – рухнула вниз, в охваченную огнем комнату.
Едва лишь послышался глухой удар от ее падения, Штефан и Уайт тут же бросились к лестнице.
С первого этажа на них дохнуло просто невообразимым жаром, а пламя было таким ярким, что Штефан, взглянув на него, едва не ослеп. Уайт сдавленно и хрипло вскрикнул от боли. Очевидно он, попытавшись вдохнуть горячий воздух, тут же обжег себе горло. Барков, поднимаясь на ноги, мучительно стонал. Однако все трое поспешно приблизились к разломанным перилам лестницы и посмотрели вниз.
Там они увидели настоящий ад – прямо как у Данте.
Вся комната была охвачена пламенем. Жар был таким сильным, что металлические оконные рамы начали плавиться. Штефан почувствовал, что у него на коже лица тут же вздулись пузыри, а брови и волосы вот‑вот могли загореться. Барков и Уайт, прикрывая лица руками, все же пытались разглядеть, что происходит внизу.
А там в пылающем адском огне металась тень. Девушка‑оборотень горела. Ее тело было охвачено ослепительно‑яркими языками пламени, которые причиняли ей нестерпимую боль. Она кричала нечеловечески пронзительным голосом и металась в агонии, тщетно пытаясь найти выход из того ада, в котором оказалась. При этом с ее телом непрерывно происходили жуткие метаморфозы: она превращалась то в человека, то в большого четвероногого зверя с плоским черепом, то в какое‑то бесформенное существо – очевидно это было нечто среднее между предыдущим и последующим образом. Затем, буквально на секунду, Соня трансформировалась в классического оборотня – коренастое волосатое создание с когтями и хвостом, массивным черепом и вытянутой мордой с жуткими клыками. Еще секунда – и ее тело начало быстро плавиться. Даже ее фантастической способности к регенерации было уже недостаточно для того, чтобы своевременно заменять поврежденную плоть новой. Еще несколько секунд – и Соня сдалась. Она опустилась на колени, запрокинула голову и издала протяжный вой, в котором было столько муки, что у Штефана сжалось сердце. Хотя Соня была оборотнем и смертельным врагом Штефана, вряд ли хоть какое‑либо существо в мире заслуживало такие невыносимые муки.
– Уайт! – крикнул Штефан.
Американец понял, что от него требовалось. Ослепленный ярким огнем, он все же сумел тщательно прицелиться и нажать на спусковой крючок.
Пуля попала умирающей девушке‑оборотню прямо в лоб, она упала, и ее поглотил огонь.

Эпилог

За прошедшие три с половиной недели ничего не изменилось, как будто для этого дома, возвышавшегося над долиной, словно огромное ласточкино гнездо, не существовало такого понятия, как время. Штефан подумал, что в определенном смысле так оно, наверное, и было. Это здание на горной вершине возле Волчьего Сердца было построено людьми, но не для людей. 
Штефан отчетливо ощущал, что здесь когда‑то были Уайт, Ребекка, он сам и, конечно же, русские. А еще он чувствовал насильственную смерть Баркова, как будто он погиб не три с половиной недели, а всего лишь несколько минут назад. Кроме того, Штефан почувствовал, что с момента смерти главаря наемников сюда не входил ни один человек и что до русских здесь не было людей, потому что этот дом предназначался для жителей долины, которые иногда принимали человеческий образ, но отнюдь не были людьми.
Да, здесь совершенно ничего не изменилось с тех пор, как они с Ребеккой и Уайтом выбрались из этой комнаты через дыру в полу. На крышке стола виднелись темные пятна – засохшая кровь Баркова, которую никто так и не вытер.
Штефан услышал шаги – к дому приближались несколько человек. Он повернулся, перепрыгнул через дыру в полу и подошел к окну.
А вот вид из окна стал теперь другим. За последние три с половиной недели снег в основном растаял. Только в отдельных местах на земле виднелись белые пятна, да кое‑где в щелях скал поблескивали льдинки. Долина казалась сказочной и величественной. Луна окутала деревья серебристым светом, в котором почти полностью растворились все краски леса. В этом свете чувствовалось что‑то неизведанное и манящее.
Штефан закрыл глаза и собрал свою волю в кулак. Ему было очень трудно противостоять воздействию лунного света: волк внутри него все ощутимее давал о себе знать, напоминая Штефану о соглашении, которое они заключили.
«Скоро, – подумал Штефан. – Очень скоро».
Шаги направлявшихся к дому людей раздавались уже совсем близко. Штефан отступил на шаг от окна, бросил еще один взгляд на уходивший вниз каменистый склон и повернулся к двери. Три бронемашины русских стояли с выключенными фарами прямо перед домом. Темнота и маскировочная окраска делали их невидимыми для человеческого глаза. Обычным людям они показались бы тенями, абсолютно не выделявшимися на фоне скал. Однако Штефан уже давно не полагался на человеческое зрение. Благодаря своим сверхвосприимчивым органам чувств он видел бронемашины так же четко, как ярким солнечным днем. Стволы их пушек и пулеметов были угрожающе направлены в сторону Волчьего Сердца. Штефан почувствовал напряжение, которое исходило от людей, сидевших в этих бронированных монстрах. Они наблюдали за долиной через свои инфракрасные приборы ночного видения и были готовы открыть огонь при малейшей опасности.
Отряд наемников заметно уменьшился с того дня, как Штефан видел его в последний раз. Уайт оказался прав: стоило только устранить главаря – и банда тут же начала распадаться. С сыном Баркова теперь осталась лишь горстка людей, кто чем‑то лично был обязан Баркову‑старшему, и те, кто просто не знал, куда податься. Однако огневая мощь отряда ничуть не пострадала: дезертиры оставили здесь практически все свое оружие, включая и крупнокалиберное.
Штефан направился к двери. Когда до нее оставалось сделать всего два шага, дверь распахнулась и в комнату вошли Уайт, Барков и Матт. Все трое были одеты в камуфляжную форму и сапоги, а у Баркова, кроме того, на голове красовался шлем со встроенным переговорным устройством, микрофон которого, закрепленный на тонком жестком проводе, торчал у него перед губами. Несмотря на воинское снаряжение, эти трое имели довольно комический вид: у каждого из них одна рука висела на перевязи.
Барков, лицо которого словно окаменело, прошел мимо Штефана и посмотрел на стол – на темные пятна засохшей крови своего отца. Затем, вздрогнув, он подошел к окну и стал смотреть на долину.
– Пора, – произнес он.
Штефан покачал головой, хотя русский стоял к нему спиной и не мог его видеть.
– Еще слишком рано, – отозвался Штефан. – Подождите, пока не взойдет солнце. В такой темноте ваши люди будут обречены, поверьте мне.
Барков засмеялся, хотя смех был явно невеселым. Он, не поворачиваясь, снисходительно посмотрел через отражение в стекле на Штефана.
– Вы недооцениваете нас, Штефан, – проговорил он с сильным русским акцентом. – Чудища там, внизу, совершили такую же ошибку.
Уайт пренебрежительно фыркнул.
– Если мне не изменяет память, – сказал он, – эти чудища с разгромным счетом выиграли у вас предыдущий раунд.
Барков две‑три секунды ничего не отвечал, и Штефан уже начал сомневаться, что тот услышал слова американца. Затем русский медленно обернулся и посмотрел на Уайта. По его взгляду Штефан окончательно убедился в том, о чем уже давно догадывался: Барков намеревался убить и Уайта, и Матта, и его, Штефана. Он с самого начала не собирался оставлять их в живых.
– Тогда мы не знали, с кем имеем дело, – холодно ответил русский. – Теперь знаем. – Он посмотрел на часы. – Пора. Не выходите из дома, пока мы не вернемся. Я дал команду стрелкам открывать огонь по всему, что шевелится. Они редко промахиваются.
– Мы будем находиться здесь, – пообещал Штефан. – А вы стреляйте им обязательно в голову. Или сжигайте их.
– Мы будем делать и то, и другое, – сказал Барков.
Он шлепнул ладонью по огнемету, висевшему у него через плечо вместо автомата. Затем он включил переговорное устройство в своем шлеме, произнес в микрофон несколько слов по‑русски и стремительно вышел из комнаты. Дверь за собой он не закрыл.
Штефан снова подошел к окну и посмотрел вниз. Прошло несколько секунд, и в его поле зрения появилась первая из бронемашин Баркова.
Он смотрел вслед бронемашинам и людям, одетым в камуфляжную форму, вооруженным огнеметами и автоматами с инфракрасными приборами ночного видения, пока они не исчезли в лесу. Он насчитал восемнадцать бойцов включая самого Баркова. А еще шестеро находились в бронемашинах и трое остались в лагере. Вот и все, что было в распоряжении сына погибшего главаря наемников. Штефан чувствовал, что трое оставшихся в лагере русских уже мертвы, а люди, едущие в бронемашинах и идущие вслед за ними, умрут в ближайшее время. Штефан ощущал, как смерть подкрадывается к ним.
Ему никого из них не было жаль – все эти люди были убийцами, на их совести было множество чужих жизней. А если кто‑то из этих наемников и не убивал, то это все равно уже не имело никакого значения: если Штефан благодаря этой истории что‑то и усвоил, так это то, что жизнь одного человека ничего не стоит, да и не только человека, а вообще любого существа. По‑настоящему важным было лишь сохранение рода. Все остальное не имело смысла.
Когда в долине прогремел первый выстрел, Штефан увидел в зеркале, что Матт вытащил свой пистолет и направил ему в спину. Не поворачивая головы, Штефан сказал совершенно спокойно:
– Прежде чем Матт меня пристрелит, ответьте мне на один вопрос, Уайт. Нет, на два вопроса.
Затем он медленно повернулся. Матт растерянно посмотрел на Уайта, и тот жестом велел ему подождать.
– Как давно вы об этом догадались? – спросил Уайт.
– О том, что вы собираетесь меня убить? – Штефан пожал плечами. – Не очень давно. В тот вечер в доме Роберта. Матт уж слишком хорошо знал, как нужно убивать этих зверей. А еще он не стал убивать Еву. Думаю, он не сделал этого, чтобы Соня и ее брат чуть настойчивее налегали на нас, да?
Уайт кивнул.
– Вы меня напугали, Штефан. Вы едва не породнились с ними. Этого я допустить не мог.
– А кто вам сказал, что это не произошло?
– После того как они убили вашу жену? – Уайт засмеялся. – Вряд ли. Это и был ваш вопрос?
– Нет. – Штефан указал на Матта. – Зачем он напал в больнице на женщину? На служащую из Управления по делам молодежи? Она вообще не имела никакого отношения ко всей этой истории.
– Случайность. Я сожалею об этом, – холодно сказал Уайт. – Я не соврал, когда сказал вам, что поручил Матту обеспечить вашу безопасность. Я хотел вам помочь, Штефан. Матт должен был лишь слегка припугнуть ту женщину. К сожалению, она стала отчаянно сопротивляться и ему пришлось ударить ее сильнее, чем следовало бы. В общем, это была всего лишь досадная случайность. Хотя мне эту женщину не очень и жаль – такие люди, как она, абсолютно не нужны обществу. От них больше вреда, чем пользы.
– И избавляете общество от них вы, да?
Уайт пожал плечами.
– Кто‑то ведь должен делать грязную работу.
– Такую, как здесь? – Штефан кивнул в сторону окна. – Вы ведь задумали сделать это с самого начала. Я угадал?
– Когда‑то давным‑давно я уже приезжал сюда, – сказал Уайт. Его лицо омрачилось, как будто он вспомнил об очень старой, незаживающей душевной ране. – Почти двадцать лет назад. Тогда я был примерно таким же, как вы, Штефан: молодым, наивным, полным надежд. Я был твердо убежден, что смогу перевернуть мир. А еще я тогда только‑только женился. Мы с женой в свой медовый месяц путешествовали по Европе, в том числе по Балканам. Нам, видите ли, это казалось забавным. Мы посетили замок Дракулы, колесили в экипаже по Трансильвании, а по вечерам слушали жуткие истории про оборотней и вампиров. Это было необычайно интересно. Приятнейшее времяпрепровождение! – Голос Уайта стал звучать тише. – А затем мы приехали сюда.
Штефану стало жаль американца. Он вполне мог понять, что тогда испытал Уайт. Возможно, рана в его душе до сих была очень болезненной. Ненависть и любовь – это чувства, которые могут уравновесить чаши весов, если их положить с разных сторон. Однако ненависть, по‑видимому, долговечнее любви, ибо в ее костер не нужно подбрасывать дров.
– Они ее убили, – предположил Штефан.
– Ее и всех, кто с нами был, – ответил Уайт. – Девять человек. Мне одному удалось выжить. И я поклялся, что когда‑нибудь вернусь сюда и уничтожу это отродье.
– Почему? – спросил Штефан. – Они ведь никому не хотели зла. Они просто пытались жить своей жизнью. Это мы вторглись в их мир – или вы об этом забыли? Мы первыми начали их убивать.
Блеск в глазах Уайта подсказал Штефану, что именно так оно и было – тогда, двадцать лет назад.
– Потому что так надо было поступить! – закричал Уайт. – Потому что… потому что эти твари не имеют права на жизнь! Во всяком случае на жизнь в этом мире! – Он вытащил руку с протезом из перевязи и начал ею жестикулировать. – Они ужасные! Они убивают и калечат, потому что это доставляет им удовольствие! Они… они противоестественные!
– И поэтому вы объявили им войну, – вздохнул Штефан. – Это сумасшествие, Уайт, неужели вы это не понимаете?
Из долины послышались выстрелы, а затем мелькнула огненная струя и раздался пронзительный визг: огнеметы, похоже, поразили первую жертву. Через секунду послышался предсмертный человеческий крик, и Уайт радостно засмеялся.
– Может, это и сумасшествие, но мой план сработал, – сказал он. – Слышите? Они уничтожают друг друга! Мне искренне жаль, что пришлось втянуть в эту историю и вас, и вашу жену. Я этого не хотел. Я думал, что смогу натравить отряд Баркова на этих чудовищ каким‑нибудь другим способом.
– Сотрудник ЦРУ, использующий отряд русских наемников? – Штефан покачал головой. – Это абсурд.
– По‑вашему, я должен был попросить свое начальство, чтобы мне выделили роту диверсантов для уничтожения оборотней? – Уайт фыркнул. – Что вам в моем плане не нравится? Он ведь сработал! Это и был ваш второй вопрос?
– Нет, – произнес Штефан. Матт опустил пистолет, но все это время внимательно наблюдал за Штефаном. Из долины по‑прежнему доносились выстрелы и крики, и все чаще в предрассветных сумерках мелькала огненная струя. – Почему с вами не произошло никаких изменений, Уайт? Из всех нас они покусали вас больше всего.
– Я уже двадцать лет веду с ними борьбу, – ответил Уайт. – Я уничтожил сотни из них во многих местах. И я знаю о них больше, чем вы можете себе представить. Проходит некоторое время, прежде чем человек после их укуса начинает меняться. Это, знаете ли, как рана от укуса змеи: если ее достаточно быстро обработать и не допустить, чтобы яд распространился с кровью по телу, тогда действие яда можно нейтрализовать. Я соответствующим образом проинструктировал санитаров в том вертолете.
– Это означает, что вы вполне могли спасти меня и Ребекку, – сказал Штефан.
Уайт молчал.
– Но тогда у вас не было бы приманки, – продолжил Штефан. – И вы называете их чудовищами?
– Эта история стара как мир, – холодно проговорил Уайт. – В конце всегда побеждает сильнейший. И победил я.
– Тогда остается сделать всего лишь одну вещь, – пробормотал Штефан.
Матт ухмыльнулся, поднял пистолет и прицелился Штефану в лоб.
– Гуд‑бай, человек‑волк!
Прогремел выстрел. Матт все еще ухмылялся, но на его лбу появился третий – ярко‑красный – глаз, из которого на лицо Матта вытекла одна‑единственная кровавая слеза. Когда она докатилась до уголка его губ, ухмылка американца потухла. Он выронил пистолет, шагнул вперед и затем как подкошенный рухнул на пол. В нескольких шагах позади него стоял Дорн и целился Уайту в лицо из пистолета, из которого только что застрелил Матта.
Уайт впился взглядом в Дорна, и Штефан увидел по выражению его лица, что Уайту пришла в голову какая‑то мысль, которая необычайно поразила его. Казалось, он вспомнил о чем‑то таком, что когда‑то видел, но не обратил на это внимания, и лишь теперь до него дошло, настолько важным было то, что он тогда видел: Дорн, лежащий на полу в разгромленном доме Роберта, и огромный черный волк, склонившийся над ним и лишь коснувшийся зубами его шеи.
Раздался топот лап, и в дверях появились два волка: огромная самка с коричневой шерстью и черный как ночь волчонок. Они медленно подошли к Штефану и расположились справа и слева от него.
– Вы правы, – сказал Штефан. – Ваш план действительно сработал. Барков и волки уничтожат друг друга. Причем неважно, кто из них победит: проигравшие будут уничтожены, а из победивших в живых останутся лишь единицы.
– И те, кто выживет, не сможет оказать вам серьезного сопротивления, – сказал Уайт.
Штефан кивнул.
– Именно так. Мы все равно не смогли бы с ними ужиться. В Волчьем Сердце есть место только для одной стаи.
Он подал знак Ребекке и волчонку. Когда они начали рвать Уайта на куски, Штефан услышал, как застонал Дорн. Пистолет выпал из его рук, и он начал стонать еще громче. Штефан не удивился: превращение в волка было довольно болезненной процедурой. Кроме того, Дорн, по‑видимому, очень боялся новых, совершенно незнакомых ему ощущений.
Затем наступил черед Штефана.
Боль была просто ужасной, но Штефан не испытывал страха. Да и чего было бояться? Его ждал абсолютно новый, неизведанный мир, полный открытий и интереснейших приключений.
Где‑то внизу, в долине, умирали волки. Отчаянная схватка еще не завершилась, но наверху, в доме, стоящем на горной вершине, уже зародилось ядро новой стаи. Две самки и два самца. Не так уж много, но вполне достаточно для того, чтобы положить начало новому роду.
Их ждало прекрасное будущее. Волк, который когда‑то был Штефаном, запрокинул голову и издал протяжный вой. Пришло время охоты.